Двойной соблазн

По возвращению из приюта в приёмную семью своего дяди и его японской жены у Найджела начался совершенно новый этап в жизни, безусловно не лишённый своего очарования, однако не менее сложный и извилистый, чем вся его жизнь. Казалось бы, что могло быть не так? Роскошный дворец, высшее общество, званые обеды, лучшие педагоги, престижное образование, дорогие вещи, художественная школа, музеи, изысканная еда, личная прислуга, огромная библиотека, часы музицирования на необоснованно дорогих винтажных инструментах — не жизнь, а мечта. Всё то, к чему братья были приучены. Планка соответствовала, порой превосходя всевозможные ожидания, и Найджела даже удивляло то, что деньги его семьи расходовались настолько умело и грамотно, будто дядя не отказался от титула, переехав из Литвы, а неуклонно продолжал следовать своему аристократичному происхождению. Однако, после того, как жизнь Найджела разделилась на «до» и «после» в ночь смерти их семьи, после нескольких лет, показавшихся вечностью, в приюте — вся эта холёная жизнь казалась ему безвкусной. Тяжело объяснить. Но он словно был совершенно другим человеком в несправедливо прежних обстоятельствах. Эта жизнь его удушала, изо дня в день напоминая ему о том, что у него забрали. Пожалуй, это то же самое, когда некоторые люди после крупной ссоры, с оскорблениями, предательством, рукоприкладством, просыпаются на следующий день, делая вид, что всего этого не было. И вроде всё как прежде: те же улыбки, комплименты, цветы и сюрпризы, всё те же слова о любви, только какой в этом смысл, когда в душе всё давно мертво? И как бы это странно ни звучало, но чем больше их дядя пытался сделать всё то, что сделали бы для братьев их родители, тем сильнее это напоминало Найджелу о танцах на костях, словно он вальсировал на руинах своего убитого прошлого, делая вид, что ничего не изменилось. Да хуй там. Он изменился. И ему этого было достаточно. У Ганнибала тем временем дела складывались гораздо лучше. Он принял. Адаптировался. Мимикрировал в эту жизнь настолько гладко, что казалось, будто его и не забирали из неё в принципе. Поначалу Найджел даже обижался, и продолжалось это до тех пор, пока, спустя годы, он не решил копнуть чуть глубже, увидев, что на самом деле творилось в душе брата, и каковы были его истинные мотивы. А в душе была пустота. Именно та пустота, которая не даёт человеку сломаться, пряча его скорбь, боль, обиду и одиночество глубоко под маской безразличия, словно возводя бронебойную стальную крепость вокруг осколков его израненной души, наивно надеясь, что эта разбитая чашка вновь когда-нибудь станет целой. Это безразличие и даже своего рода… смирение — радикально отличались от кипящих эмоций под кожей Найджела, однако, честно, он не знал, что из этого хуже. Хотя, на самом деле, знал в глубине души. И несмотря на то, что именно Найджела чаще заставляли ходить к психологу, почтительно закрывая глаза на его бунтарство, ссылаясь на до смешного банальный посттравматический синдром, ставя старшего брата и его терпение в пример, Найджел продолжал видеть истинное положение вещей, которое больше никто не замечал. Не хотел замечать. А истина была в том, что если Найджел и был глубоко раненым на поле боя, стоная и крича от боли своих открытых, незаживающих и давно гниющих ран, то Ганнибал был просто мёртв. А у мёртвых, как известно, терпения, выдержки и смирения хоть отбавляй. Вот что было на самом деле страшно и требовало особого внимания психологов, которым так и не дано было понять, что безмолвное затишье перед бурей зачастую гораздо коварнее и таит в себе куда больше, чем сама гроза. И единственное, за что Найджел никогда не сможет себя простить, так это за то, что он был слеп по отношению к близнецу, добавив свой уход побег в Румынию в список всего того дерьма, что разбило его брату сердце. А ведь когда Найджел только принял для себя это решение, в его душе творился настоящий ураган из ложных предубеждений, приправленных чувством бессилия и предательства его самого родного человека. Спустя годы он ещё будет ненавидеть себя за это, но на тот момент уход из семьи казался Найджелу единственно верным решением. Ну а что он мог ещё сделать, если совершенно запутался во всём, что с ними произошло. Он не понимал, почему после приюта Ганнибал так спокойно принял их новую жизнь, когда Найджелу всё это так претило. Это действительно казалось предательством. Предательством не только памяти их умершей семьи, но и личным. Эти страшные мысли, как коршуны, годами выедали уверенность Найджела, заставляя его сомневаться не только в безусловной, искренней любви брата, но и в том, что он Ганнибалу хотя бы немного не безразличен. Найджел даже стал думать, что вся эта холодность и отстранённость брата началась с того рокового изнасилования. Что Ганнибал разочаровался в нём, перестав видеть в Найджеле что-то достойное. Перестал видеть в нём равного. И это разбило Найджелу сердце. Он ненавидел себя за это, чувствуя, что подвёл Ганнибала, что подвёл их обоих. И самое мерзкое, что он позволил этим мыслям довести его до полного безрассудства. Он так злился на себя, на Ганнибала, но не мог винить брата в его разочаровании. Ведь за что Ганнибалу, по сути, его было уважать? В приюте их не трогали именно из-за страха перед Ганнибалом, все знали, на что он способен. И стоило Найджелу остаться всего на каких-то несколько дней одному — ему сразу показали, где его истинное место. На холодном, окровавленном кафеле в душевой под всеми, кто захочет его взять. Разве после этого он мог претендовать даже на какое-то подобие равенства или уважения? И последним гвоздём в крышку гроба стало то, когда Ганнибал абсолютно буднично сообщил Найджелу о том, что его зачислили в университет, и он станет врачом. Грёбаным хирургом, мать его. И Найджел сдался, не понимая, как он держался все эти годы до этого. Он не был идиотом и прекрасно знал, что это на самом деле значило. Ганнибалу нужно будет переехать в другую страну. В чёртову другую страну, оставив Найджела позади, словно он ничего не значил. И Найджел действительно мог это представить, буквально видел за закрытыми веками, как Ганнибал с самоотверженностью погружается с головой в науку, которая всегда его так привлекала, как он поселяется в студенческом общежитии, следуя правилам кампуса о запрете индивидуального съёмного жилья для приезжих в первый год обучения, видел, как он потихоньку «оттаивает», заводит друзей, отношения и наслаждается жизнью богатенькой успешной молодёжи, перечёркивая своё прошлое, словно его никогда и не существовало. Перечёркивая Найджела. И будь проклят тот день, как и вся его жизнь, но Найджел не смог вынести мысли о том, что Ганнибал оставит его позади. И прежде чем Найджел дал брату возможность договорить, он развернулся так резко, как сам от себя не ожидал, и вылетел из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что услышал, как треснула рама из натурального красного дуба. Он плохо помнит, что было дальше. Вся та ночь, на самом деле, состояла из обрывков воспоминаний, которых Найджел хотел бы не помнить. Но он помнит. Помнит, как поймал такси и уехал в другой конец города, предательски оказавшись на той самой площади, где они так любили рисовать с Ганнибалом фасады местной прекрасной архитектуры, словно ища спасение и необходимый покой в этом молчаливом нахождении вместе. Это был один из немногих осколков прежней жизни, который им удалось пронести с собой через года и весь тот ужас и боль, что они пережили. Им всегда нравилось рисовать друг с другом. С самого детства Ганнибал привил ему эту любовь, играючи устраивая состязания, кто быстрее и детальнее нарисует Мишу, пока их маленькая сестрёнка отказывалась сидеть спокойно и позировать, хохоча и строя им милые рожицы, хмуря свой носик и показывая язык. У Найджела болела голова, казалось, что всё вокруг было пропитано Ганнибалом, что всё вокруг было им, всё, кроме самого Найджела. Да, может, он и был близнецом, был ровней, не уступая брату совершенно ни в чём, при этом лишь природно дополняя друг друга, но это осталось далеко в прошлом. Растоптано и похоронено вместе с самооценкой Найджела на том самом кафеле, ставшим ржавым от крови, смешанной со спермой и Бог его знает какими ещё телесными жидкостями, из которых, он был уверен — сперма одна из самых безобидных. Он много пил той ночью. В самом дешёвом, самом задрипанном баре, который только смог найти, час за часом пытаясь утопить в алкоголе боль, стыд и снедающую ненависть к себе и к своему отражению из плоти и крови, идеальному, собранному, спокойному… Такому чертовски спокойному, что это конкурировало с безразличностью. Найджел помнил, как остро ощущал одиночество, возвращаясь назад на байке какого-то бедолаги, которого он избил лишь за то, что тот уёбок позволил себе смотреть на него дольше минуты, облизывая губы и ухмыляясь, словно уже мысленно кувыркался с Найджелом на скрипучей односпалке его дешёвого мотеля. Что ж. Найджел ухмыльнулся в ответ. А дальше была кровь. Много крови. Звук сломавшейся челюсти, как намёк, что ухмыляться этот говнюк сможет ещё не скоро, треск белоснежной рубашки, которая порвалась по швам, когда Найджел сидел на этом мудаке сверху, не совсем культурно объясняя ему, в чём конкретно тот был не прав, посредством ударов в его разбитое и почему-то, сука, уже не ухмыляющееся ебало. Чёрт возьми, но Найджел действительно смог отвлечься. Он даже позволил себе улыбку на разбитой этим мудаком губе, когда он случайно пропустил удар — первую и единственную попытку этого утырка защититься, пока Найджел не показал ему все последствия этого неправильного решения. На улице было прохладно, поэтому Найджелу даже показалось забавным, что после того, как его оттащили от уничтоженного кряхтящего месива на полу, он решил прихватить его кожаную куртку, висевшую на спинке стула, чтобы хоть немного прикрыть свою разорванную и окровавленную рубашку. Нет, ну а что, накидывая её на плечи, он даже спросил у своего несостоявшегося кавалера, не против ли он одолжить ему куртку в знак признательности хотя бы за сохранённые зубы (стоматолог обошёлся бы явно дороже, чем кусок чёрной кожи), и, не увидев никаких намёков на протест, Найджел вышел из заведения, поднял лицо к небу, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Видимо вот оно, то решение, которое может дать Найджелу хоть немного забыть о своём чёртовом близнеце. И он знал, что хорош в этом. Засунув руку в карманы, он нащупал брелок с двумя ключами и нажал на кнопку. На импровизированной парковке раздался податливый писк, и Найджел увидел, как байк приветственно подмигнул ему единственной фарой, оповестив о снятии с сигнализации. Улыбка Найджела стала шире. Он снова развернулся и зашёл в бар, выискивая глазами уничтоженного бедолагу. Уёбок уже сидел в углу, прислонившись к стене, у «барной стойки», если этот потрескавшийся кусок панельной древесины можно было так назвать, приложив руку со льдом к своей сломанной челюсти. Вновь увидев Найджела в дверях, он попытался попятиться назад, прямо сидя на жопе, словно увидел самого дьявола, на что Найджел лишь примирительно поднял руки и с улыбкой поинтересовался, играючи вращая ключи в руке, не будет ли этот членосос против, если Найджел позаимствует его байк на долгое пользование. Не то чтобы Найджелу было нужно разрешение. Он просто откровенно забавлялся. Увидев, как ловелас-неудачник ошарашенно качнул головой, словно разрешая Найджелу забрать всё, что он захочет в подарок, лишь бы больше никогда его не видеть, Лектер-младший не стал далее докучать бедняге и, подмигнув своему казанове напоследок, вновь вышел на улицу. Направляясь к парковке, он увидел, что на теперь уже его байке сидит какая-то девица, вроде, официантка, может на несколько лет старше самого Найджела, и, свесив худые, длинные ножки, бесхитростно поправляет нанесённую на пухлые губки помаду, глядя в зеркало заднего вида, при этом так вызывающе причмокивая, что не оставалось даже сомнений в цели её выходки. И Найджел, как истинный джентльмен, дал даме то, чего она хотела, жёстко трахая её около получаса, перевесив это упругое молодое и изрядно пьяное тело через сидушку байка, даже не удосужившись отогнать мотоцикл с парковки. Всем выходящим из бара было плевать. Как максимум — они могли бы присвистнуть, но пойти дальше своей дорогой, не рискуя подходить ближе. Эти места явно видели вещи и похуже. Ускорившись, Найджел услышал сдавленный всхлип этой незванной, пьяненькой незнакомки, почувствовал, как она сжимается вокруг его члена, как трясутся её испачканные в естественной смазке ноги, когда в попытке заземлиться она сломала каблук об асфальт. Что ж. Она явно получила то, что хотела, то, ради чего взобралась на его байк, промокшая насквозь от собственной похоти, очевидно возбудившись, заприметив самого сильного самца в помещении. Не долго думая, Найджел резко отстранился, стащил девицу с байка, намотал её белокурые локоны на кулак, поставил её безвольное, изнурённое оргазмом тело на колени и кончил в её открытый от шока и лёгкой боли от грубого обращения рот, подарив ей очередной повод поправить макияж. Услуга за услугу. Наверно, он всё же не был джентльменом. Да, он протянул блондинке руку, помогая ей подняться с асфальта на всё ещё дрожащие ноги, но не предложил проводить её обратно в бар или довезти до дома, молча глядя на то, как незнакомка удаляется куда-то в сторону ближайшей заправки босиком, неся в правой руке непригодную пару испорченных туфель, а левой вытирая губы. Потрёпанная, уставшая, но явно удовлетворённая. По всей видимости, на заправке есть душ, это было единственным объяснением. Найджел не смог сдержать ухмылки. Он мог объективно признать, что для первого сексуального опыта, это было очень достойно. Алкоголь в сочетании с адреналином от драки и тоской по брату, позволили ему продержаться достаточно долго для того, чтобы довести случайно подвернувшуюся партнёршу до оргазма. Всё-таки, он не был совсем уж конченным мудаком, и для него этот аспект был важным, даже невзирая на понимание того, что это лишь случайный перепихон на парковке у бара, и они больше никогда не увидятся. Да, пусть так. Но она точно его запомнит. Невозможно было не запомнить. Протерев сидушку и зеркала мотоцикла влажной салфеткой, которую он нашёл в бардачке, Найджел перекинул ногу через байк и завёл мотор. Мурлыканье двигателя под бёдрами успокоило его пыл, позволив дыханию выровняться. Ещё несколько минут понадобились Найджелу, чтобы разобраться с управлением и скоростями. Равновесие он держать умел, отец ещё в детстве научил их троих кататься на велосипеде. Здесь принцип тот же, только чуточку побыстрее и поопаснее. Ну, опасность никогда не оставляла Найджела равнодушным. В глубине души он и сам хотел, чтобы это слово ассоциировали с ним. И он знал, что у него хватит умений и внутренний силы добиться этого. И пусть любой психолог, когда-либо работавший с ним, скажет, что это ожидаемо, предсказуемо, что это посттравматический, мать его, синдром и вытекающие из этого комплексы побудили Найджела к насилию, чтобы вернуть себе утраченную уверенность и бла-бла-бла. Нет! В рот он ебал их мнение. Это лишь способ вернуть себе контроль над своей сраной жизнью, это способ стать чем-то достойным. Не бледной тенью своего брата, в душе которого тьма уже давно баюкала его душу в колыбели, а чем-то стоящим, значимым. Может, это было и по-детски. Это было импульсивно и незрело, ведь Найджел так надеялся, что Ганнибал будет переживать, так надеялся, что ему не всё равно… Он так хотел увидеть в его глазах сожаление, хотел этого даже больше, чем вновь заслужить его сраное уважение. Доказать, что в следующий раз, когда он останется один на один с опасностью без своего брата рядом — он никому не позволит увидеть себя уязвимым. Никому. Единственный, перед кем он всё ещё не научился прятать свою чёртову слабость — это его близнец. Но с этим было сложно что-либо сделать. Ведь как не пытайся, нельзя спрятать слабость от того, кто защищал тебя годами, кто обнимал твоё содрогающееся голое тело, не давая тебе замёрзнуть насмерть, кто ловил мышей, пробегающих мимо их клетки, и готовил их на остатках старой ветоши, разжигая огонь бесконечным чирканьем отломанного камня о железные прутья, чтобы у него и Найджела было хоть какое-то понятие еды и тепла в течение того времени, что они провели взаперти. Как спрятать слабость от того, кто смотрел в самую душу, кто отомстил, убив персонал приюта, которые позволили себе его избить. Как не выглядеть уязвимым перед тем, кто сутками сидел у его кровати в госпитале, когда Найджела наконец забрали из приюта, молча глядя в окно и сжимая кулаки до побелевших костяшек? В то время Ганнибала из палаты не мог выгнать даже персонал больницы, и всё это дошло до такого абсурда, что их дяде Робертусу пришлось заплатить за то, чтобы медработники пренебрегли правилами посещения больных, закрыв глаза на выходку его старшего близнеца, позволив ему оставаться рядом с братом. Ганнибал не проронил тогда ни слова. В какой-то момент Найджелу показалось, что он снова замолчит, что он вновь не будет ни с кем разговаривать, но всё обошлось, когда он услышал тихую песню на их родном языке, которую Ганнибал напевал ему, думая, что Найджел крепко спит после обработки швов. Это была песня, которую написала их мама в честь рождения Миши. Допев последний куплет, Ганнибал прошептал просьбу простить его, но Найджел не понял, за что его брат винил себя, да и не смог ответить, потому что уже действительно почти спал. Вот и сейчас он не мог скрыть слабость, зайдя среди ночи в комнату Ганнибала, чтобы попрощаться, перед этим прихватив неплохую сумму наличных из сейфа в центральной зале. Как ни странно, он даже не чувствовал себя вором, ведь это были такие же деньги его семьи, как и его дяди. Найджел удивился, обнаружив Ганнибала не спящим, а молча сидящим на кровати с закрытой книгой в руках. Увидя Найджела в дверях, Ганнибал вздёрнул бровь и склонил голову, оценивая неподобающий внешний вид своего близнеца. — Ты пьян, — констатировал Ганнибал абсолютно буднично. — Нет, братишка, я чертовски пьян. — Что с твоей рубашкой, Найджел? Откуда запах бензина? Почему на тебе куртка какого-то незнакомого мужика и почему твои руки разбиты? — Не слишком ли много вопросов для того, кому всё равно? — Ты не понимаешь, — начал Ганнибал, но оборвал свою фразу, скривив нос в явном отвращении. — К твоему счастью, та, кого ты трахнул, не была больна, но я бы советовал в будущем использовать средства контрацепции для случайных половых контактов. — Да что ты? — съязвил Найджел. — Спасибо, Док, буду знать. — Я ещё не доктор, а только на пути к этому. — О, да, как я мог забыть. — Найджел, не будь ребёнком. Ты даже не дал мне возможность объяснить, — возразил Ганнибал, но его снова перебили. — А мне насрать, Ханни. Мне насрать на твои объяснения, мне насрать на твой ёбанный университет, мне насрать на то, что я не подцепил СПИД, и на смазку какой-то левой бухой пизды на моих бёдрах мне тоже насрать. — Тогда зачем ты пришёл в мою комнату, брат? — Не переживай, это не надолго, — выплюнул Найджел, бросив быстрый взгляд на документы о зачислении, лежавшие на тумбочке брата. — Я зашёл попрощаться. — Что ты имеешь в виду? — Ганнибал обеспокоенно вздёрнул подбородок, а затем встал с постели, чтобы подойти к брату и посмотреть ему в глаза в темноте комнаты. Возможно, он надеялся, что увидит в них блеф, но он нашёл лишь отчаяние и гнев, поблёскивающие непролитыми слезами в свете луны. — Я принял решение уйти. Слова Найджела прозвучали громом в тишине комнаты, заставив обоих братьев одновременно сглотнуть от безысходности услышанного. — Не говори так, ты не понимаешь… — С меня хватит, Ганнибал, — прорычал Найджел, в очередной раз оборвав близнеца. — Я не собираюсь и дальше сидеть и играть в пай мальчика, пока ты покоряешь сердца всех профессоров университета. Я не собираюсь видеть твою спину, когда ты уйдешь, даже не обернувшись, чтобы взглянуть на меня. Может, ты не заметил, но я уже давно смирился с твоим безразличием. — Да как ты смеешь! — прошипел Ганнибал, сжимая пальцы в кулаки до хруста в костяшках. — Что, ударишь меня? — спросил Найджел ухмыльнувшись. — Тебя опередили, моя губа уже разбита, — Найджел поморщился, машинально ткнув в ранку языком, от чего оскорблённая слизистая снова закровоточила. — Дай взгляну, — сказал Ганнибал, взяв брата за подбородок. — Отвали! — Найджел попытался отмахнуться, но не стал вырываться из хватки брата, которая стала только крепче, а просто схватился за его руку, словно пытаясь протестовать. На короткое мгновение лицо близнеца стало совсем близко, и Найджел почувствовал тёплое дыхание на своей разбитой губе, уловив едва сладкий остаточный аромат зубной пасты и… Коллекционного ликёра? Так святоша тоже оказался изрядно пьян? Эта информация заставила Найджела оскалить окровавленные зубы в ухмылке, радуясь своей маленькой победе. Он ликовал ровно до того момента, пока взгляд его собственного отражения из плоти и крови не стал слишком тяжёлым и всепоглощающем в том маленьком пространстве, которое они разделили. Найджел перестал улыбаться, почувствовав необъяснимое нытьё внизу живота, когда ощутил большой палец брата, собирающий капли крови, проступившие на его губе. — Шрама не останется, рана не глубокая, — заключил Ганнибал отступая на шаг назад, всё ещё глядя на вязкую алую жидкость на подушечке своего пальца. — Плевать, — прошипел Найджел слишком поспешно, собрав остатки крови с губы языком, после чего поднял взгляд на брата и пожалел об этом. Ганнибал повторил его действие, облизав подушечку большого пальца. И тут Найджел понял — Ганнибал только что каталогизировал его. Поглотил частичку Найджела, чтобы навсегда запереть его в Дворце Памяти, но ёбаный придурок действительно был слишком горд для того, чтобы и наяву попросить брата остаться. Ганнибал только что с ним попрощался. С той секунды Найджел не смог произнести ни слова. Он в последний раз заглянул брату в глаза, увидев, как щит из стальной крепости безразличия возвращается к его лицу, а затем, не в силах сдержать слишком громкого выдоха, унизительно похожего на всхлип, второй раз за день вылетел из комнаты и ушёл в пустоту, настолько же чёрную, как и бездна, поглотившая его душу с того момента.