Стокгольм (Тени, которые отбрасывают свет)

      Пит немного ёрзает, позволяя одеялу соскользнуть с забинтованного торса, и чуть сильнее вжимается лицом в подушку. Не открывая глаз, наслаждается ласковым теплом и мягкостью постели, даёт себе время подумать. Окунаясь в недалёкое прошлое, вспоминая на своих губах губы Вегаса, вспоминая прикосновение его пальцев и непринуждённость, с которой он разговаривал с ним, он понимает, что предыдущий день был странным. Иногда ему кажется, что тяжело помнить о том, что Вегас всего лишь человек. Испорченный, но всё же человек. В каком-то смысле Вегас очень похож на него или того, кем Пит был раньше. Он ищет признания у мужчины, который ему это никогда не дарует. Становится интересно, вспомнит ли он то, что вчера, сидя на полу почти головой к голове Пита, говорил ему, утомлённо лежащему на матрасе.       Но пока у него нет сил даже шевельнуть пальцем, поэтому ему остаётся молча лежать и ждать следующего визита Вегаса.       Вероятно, он невольно заснул, потому что, медленно открывая глаза, в них тут же светит яркое солнце из-за спины стоящего в пижаме Вегаса. В пижаме. Пит промаргивается, скользя зрачками по его телу, подмечая растрёпанные волосы, чёрную растянутую футболку и хлопковые клетчатые штаны. Даже лицо его с острыми чертами смягчилось и выглядит теперь более изящным, чем обычно.       Попытки рассмотреть его внешний вид ещё на мгновение дольше — для Пита слишком, поэтому он отводит взгляд и подтягивается в сидячее положение. Делает он это медленно, постанывая и чувствуя, как за бинты цепляются раны. Прижавшись к подушке у изголовья, ещё раз смотрит на Вегаса. Повреждённая щека, пусть уже не такая опухшая, начинает приобретать оттенки жёлтого, вытесняя тот буро-красный цвет, что был накануне. В уголке рта выделяется новая, всё ещё слегка кровоточащая, ссадина, а на левом глазу заметен отёк. Пит задаётся вопросом, что могло произойти, потому что уверен, что вчера всего этого не было (он бы увидел, он чувствовал эти губы своими и на это лицо смотрел больше, чем на себя в зеркало). Он вздыхает, догадываясь и теперь понимая, что произошло; отец Вегаса приходил снова.       — Он опять это сделал? — тихо спрашивает, когда за него щемит в сердце. Щемит так, словно он хотел бы обхватить и спрятать Вегаса от его никчёмного отца. — Ты в порядке? — вместо этого, интересуется, наблюдая за выражением его лица.       Радужка по-прежнему тёмно-медовая, челюсть расслаблена, однако агония на лице очевидна, он отчётливо видит её. Не обращает внимание на то, как внутри, из-за того, что Вегас больше не скрывает собственной боли, трепыхаются органы.       На его вопросы тот лишь тихонько посмеивается. Мимика нежнеет и губы слабо, чтобы ранка не сочилась кровью, растягиваются в ласковой улыбке (не насмешливой и не фальшивой, а такой, от которой само лицо выглядит иначе). Он смотрит на Пита едва беззаботно, когда наклоняет голову и негромко отвечает.       — Ты не привык ещё? — с ненавязчивыми отголосками юмора, но Питу, особенно когда он видит, что Вегас выглядит так, будто вот-вот рассыплется, смеяться совсем не хочется.       — Тебе больно? — спрашивает он, желая узнать, попало ли только лицу Вегаса или мужчина осмелился поднять руку и на его тело.       Выражение лица не меняется, его глаза, когда он кивает, устойчиво сконцентрированы на Пите.       — Больно, — отвечает он, — но не знаю почему не так сильно, как раньше.       Он снова двигает головой, в меду его глаз плещутся какие-то безликие эмоции, которыми Пит так сильно очарован, что буквы не сразу складываются в слова. Он не привык ни к такому кроткому Вегасу, ни, ещё больше, к тому, как он говорит с ним. Но, так или иначе, это заставляет его чувствовать себя значимым и даже, возможно, нужным. Нечто в его взгляде наталкивает на мысль, что, может быть, что-то сказанное Питом вчера смогло изменить его отношение к отцу или к жизни в целом. И Пит вдруг понимает, что не знает, как ответить или как отреагировать. Точно знал бы, если Вегас злился или ругался, но сейчас это не так. Поэтому он ограничивается лёгкой улыбкой, отзеркаливающей чужую нежность.       — Хорошо, — проговаривает он. На миг ощущает, как дрожат лежащие на одеяле пальцы, будто хотят вытянуться, схватить мягкую ткань футболки напротив и притянуть поближе. Вегас, постоянно игнорируя его выражаемый дискомфорт, всегда стоял рядом, всегда врывался в личное пространство, но не сегодня, не сейчас, когда Пит сам хотел бы почувствовать его тепло, чтобы хотя бы просто убедиться, что с ним и правда всё в порядке.       Тогда взгляд Вегаса, переключаясь с фигуры Пита, останавливается на нетронутой еде, стоящей на тумбочке. От глубокой и неподдельной тревоги, отпечатавшейся мрачностью на его лице, у Пита перехватывает дыхание.       — Всё ещё не ешь? — и тон голоса, сильнее подпитывающий беспокойство, у него, скорее, отчаянный, чем по-настоящему сердитый.       Пит робко опускает глаза к тарелке и, не сдержавшись, корчится в гримасе отвращения. В посуде то, что когда-то было свежим салатом с помидорами-черри, кусочками курицы, с жёлтым и красным перцами. Ему не хочется признаваться, что поесть он просто забыл, потому что всё время спал и этим невольно портил принесённое ему блюдо.       — Давно приготовил? Выглядит так себе, — от не утихнувшего стыда пялясь на собственную руку, бормочет он. Чувствует себя ребёнком, которому постоянно нужно напоминать о самых элементарных вещах.       Он боязливо смотрит на Вегаса сквозь чёлку (волосы успели ужасно отрасти), частично ожидая, что теперь тот взбесится, однако этого не происходит. Вместо этого, он лишь слегка, почти задумчиво, кивает, разворачивается и торопливо выходит из комнаты. Это сбивает Пита с толку, о дальнейших действиях оставляя гадать и предполагать.       По-прежнему пытаясь обмозговать реакцию, он не двигается, руки неизменно держит на коленях, а взгляд — на двери. Сидит так около десяти минут, прежде чем с палочками и миской свежеприготовленной лапши возвращается Вегас. Инстинкты в теле просыпаются мгновенно. Когда Вегас подходит к кровати, от потрясающегося запаха у Пита некормленной, учуявшей мясо собакой урчит желудок.       — Это мне? — спрашивает он с наивной улыбкой, когда еда на вытянутой руке оказывается у него прямо перед носом.       — Есть будешь или нет? — Вегас хоть и угрюмо ворчит, но Пит замечает оживший огонёк в его глазах, и от него ему вдруг становится тепло.       Для него не нужно повторять дважды, поэтому он хватает миску обеими ладонями, пока Вегас, взяв книгу, присаживается на кровать, и берётся за деревянные палочки.       Вытягивает большую порцию лапши и с блаженным изумлением наблюдает за тем, как по ней стекает бульон. Его зрение сфокусировано исключительно на еде, хотя извилины напрасно нашёптывают, что Вегас, так и не сменивший одежду, в комнате оставаться не обязан. Однако он всё ещё здесь, безмолвно читает, его волосы изящно ниспадают на лоб, а молочно-белую кожу на затылке красиво озаряет природным светом. В попытке заглушить нежелательные мысли и протолкнуть во рту еду Пит прихлёбывает супом, когда мозг вдруг накрывает пенная волна подозрения.       Вегас — синоним манипуляции. Искусно умеет притворяться. Прикинувшись беззащитным и добрым, он вполне мог подсыпать яд в блюдо просто для того, чтобы ещё хоть немного насладиться чужими страданиями. В какой-то момент у Пита слабеет вера в то, что все его жесты — это жесты во благо и по доброй воле. Теперь это кажется абсурдом, поэтому он сплёвывает всё, что пытался съесть. Ставит миску на кровать и тянется до прикроватной тумбочки за бутылкой, затем, едва успев задуматься о том, зачем пьёт, потому что и вода может быть отравлена, делает большой глоток и полощет рот.       Он не сразу замечает, что, прекратив читать, закрыв и оставив у себя на коленях книгу, Вегас поворачивается и, нахмурившись, теперь раздражённо смотрит на него.       — Что ты делаешь? — выдыхает. — Ты правда считаешь, что я стал бы подсыпать яд в лапшу? Я же не монстр… — бубнит он. Отбросив книгу, он всем телом разворачивается к Питу, подхватывает тарелку и берёт палочки. Размешивает лапшу в соусе, чтобы она как следует пропиталась, и, проталкивая за зубы побольше, энергично пережёвывает, будто говорит: «Видишь? Не отравлена».       Затем опускает миску на колени Пита.       — Давай, ешь.       Пит медленно подносит к себе чашу, но, глядя на Вегаса, всё ещё сомневается.       — Если ненавидишь меня, так подкрепись, чтобы убить, — с улыбкой говорит он, прежде чем обратно поворачивается спиной и открывает книгу.       Не говоря больше ни слова и принимаясь за еду, Пит втягивает нити лапши и понимает, что теперь может доверять Вегасу чуть больше (хотя рассудок втолковывает ему, что он ведёт себя глупо и нелепо, а тепло, разливающееся в животе, этот голос успешно игнорирует).       Поглощённый едой, Пит упускает из виду то, как нежно, с нераспознанной для самого себя эмоцией в глазах улыбается ему Вегас, пока читает.