Стокгольм (Тени, которые отбрасывают свет)

      Пока Вегас, мирно сидя рядом, читает книгу, Пит изо всех сил смакует каждую ниточку лапши и до последней капли выпивает бульон. Отложив опустевшую миску на прикроватную тумбочку, он вытягивается вверх, и от сытого желудка по всему телу медленно разливается приятное, затуманивающее сознание, тепло. Почёсывая затылок, он морщится от осознания, насколько сильно замаслились волосы. Затем, чувствуя на себе чужой взгляд, неторопливо поднимает глаза.       На мгновение задумывается. Он до отвращения грязный; на животе запёкшаяся кровь, а остальное тело липкое от пота и пыли. Он хочет узнать, можно ли воспользоваться душем, однако не знает, позволит ли ему это Вегас. Объективно, как человек, который держит другого человека в плену, не должен. С одной стороны, Пит по собственному опыту помнит, что в таких ситуациях ему ничего подобного не разрешали, но с другой — никто из прошлых тюремщиков не кормил его такой вкусной едой и не заботился о нём так, как это делает нынешний. Поэтому он смотрит на него ещё секунду, пытаясь собраться с духом и всё-таки задать вопрос, но Вегас теряет терпение раньше.       — Тебе что-то надо?       И смотрит выжидающе. Когда он разворачивается, Пит замечает, как красиво контрастирует нежный карамельный оттенок его глаз с резкими чертами лица. Плечи расслаблены, и пальцы изящно придерживают книгу.       — Я хотел узнать… — нерешительно облизывая губы, — можно мне принять душ? Хотя бы ополоснуться? — быстро тараторит он, боясь, что его могут перебить до того, как он спросит. Однако Вегас, бегло окидывая его взглядом, лишь моргает и чуть наклоняет голову.       — Иди за мной, — просто отвечает он, поднимаясь с кровати. Пит пробует сделать то же самое, но из-за того, что его организм всё ещё истощён, под давлением собственного веса подкашиваются ноги. Если бы не прыткая реакция Вегаса, он уже плашмя свалился бы на пол.       Не говоря ни слова, Вегас осторожно усаживает его на пол и отстёгивает наручники от главной цепи. Что-то предупреждающе бормочет, а затем, одной рукой обхватывая его плечи, а другую просовывая под коленями, в демонстрации силы, от которой у Пита сводит кишки, легко поднимает его.       В момент, когда Вегас выходит из его комнаты (спустя столько времени нахождения в ней он начал считать её своей комнатой), он ненадолго закрывает глаза и откидывает голову назад, наслаждаясь свежим ветром, окутывающим лицо, и душистым ароматом жасмина, бьющим по ноздрям. Вегас заходит в дом, вышагивая по пространству, похожему на гостиную. Оглядываясь, Пит подмечает, что вся мебель выдержана в светлых тонах, а открытой кухней, примыкающей к гостиной, пользуются нередко. Очевидная разница от особняка второй семьи и её тёмных коридоров наводит Пита на мысль, что здесь ему нравится гораздо больше. Не останавливаясь, Вегас идёт дальше, к ещё одной двери слева от кухни, толкнув которую плечом, проходит в просторную ванную комнату. Стены и пол выложены светло-голубой и зелёной плиткой; здесь есть ванна и раковины из белой керамики, туалет, высокий шкаф и, чуть дальше, итальянский душ. Такую роскошь Пит видел разве что в покоях Кинна и Танкхуна.       Вегас аккуратно опускает его на стул и разворачивается, чтобы закрыть дверь. Потом подходит к шкафу, разводит створки, хватает два пышных полотенца и, оставив их на столешнице раковины, присаживается на корточки перед Питом.       — Ты ведь понимаешь, что я не сниму с тебя наручники? — спрашивает он, хотя, даже если лицо абсолютно невозмутимо, в голосе не проскакивает и намёка на грубость. Он, кажется, просто хочет точнее обрисовать ситуацию Питу, который, на самом деле не ожидая большего, медленно кивает.       — Ну и как я должен мыться без рук? — но всё ещё задаёт вопросы, как бы в подтверждении приподнимая предплечья. Замечая на запястьях в местах соприкосновения с металлом раздражённые и покрасневшие следы.       — Я тебе помогу, — сухо выдаёт тот, выпрямляясь и начиная снимать с себя одежду.       У Пита округляются глаза, когда он видит, как постепенно распахивается рубашка. Вегас небрежно отбрасывает её на пол, стягивает брюки с носками и теперь величественно стоит в одном нижнем белье.       На миг Пит забывает, как дышать, и только моргает, рассматривая чужое тело, пока зрение не может определиться, на чём словить фокус. Столько молочной кожи и мышц, что он чувствует себя почти растерянным (никак не соображая, растерян он из-за смущения или чего-то другого). Но всё же он ползёт зрачками по широким плечам, отмечая очарование чётко очерченных ключиц, спускается ниже и сглатывает, потому что от вида подтянутого пресса пересыхает во рту. У него крепкие бёдра, подкаченные икры и тонкая талия, и Пита охватила бы зависть, если бы он не был так заворожён красотой Вегаса. Вероятно, догадываясь, какой эффект сейчас производит, потому что, когда Пит, наконец, смотрит в глаза, узнавая знакомые искорки удовольствия, тот ухмыляется.       — Ты не будешь принимать душ со мной, — утверждает, хотя старался сделать так, чтобы это прозвучало как вопрос (рядом с обнажённым телом он даже не уверен, правильно ли функционирует собственный мозг). Но Вегас, игнорируя его, подаётся вперёд, чтобы помочь ему встать на ноги.       — Тебе надо раздеться, — заявляет он, указывая на изношенные боксеры Пита, который краснеет и ощущает, как вспыхивают кончики ушей. Он осознаёт, что по своей глупости не учёл возможность оказаться перед Вегасом полностью голым. По крайней мере, думает, он не пытается стащить с него бельё сам; от такого унижения он отделался бы нескоро.       Но поскольку Вегас, вскинувший одну бровь и сложивший на груди руки, выглядит чересчур настойчивым, нехотя приходится подчиниться. Под пристальным взглядом он, испытывая, но справляясь с трудностями из-за всё ещё скованных кистей, стягивает боксеры. Теперь, нагой, зрительного контакта избегает; даже знать не хочет о мыслях Вегаса. Крайне остро он понимает отличия во внешнем виде. Тогда как тот походит на греческую скульптуру юного Адониса, Пит, из-за малоподвижности потерявший часть мышечной массы, более худой. Грязный и практически во всех смыслах, по сравнению с Вегасом, его накаченными плечами и спиной, маленький. И как относиться к нахлынувшему чувству своей непривлекательности, он не знает.       Будучи погружённым в размышления и попытки не трястись от волнения, он не сразу замечает, как длинные пальцы одной руки ложатся и сжимают его бедро, в то время как другая опускается на щёку и поднимает вверх подбородок, заставляя посмотреть Вегасу в глаза. В них Пит находит невинный трепет, на который понятия не имеет, как реагировать, потому что Вегас больше не рвётся скрыть эмоции, а Пит больше не убеждён, что умеет их распознавать.       — Ты и правда милый, — говорит Вегас, находясь слишком близко к его лицу. У Пита перехватывает дыхание, сворачивается желудок и в рёбра оживлённо врезается сердце.       Он не отвечает, но, чувствуя, как наливается краской, отходит на шаг назад, вырываясь из чужих полуобъятий. Вегас, особо этим жестом, кажется, не оскорблённый, улыбается, и карамель в его радужке переливается ярким, почти золотым сиянием. Он на развороте наклоняется к шкафчику под раковиной, достаёт несколько пластырей, дезинфицирующие салфетки и чистые бинты, складывая всё это на столешницу и снова поворачиваясь к Питу.       — Сначала снимем эти, — возвращаясь в его личное пространство, объясняет он, принимаясь пальцами скручивать с торса старые повязки. — Хочу проверить, не пошла ли дальше инфекция, — добавляет, выглядя при этом достаточно обеспокоенным для того, чтобы Пит молчал и не дёргался.       Он лишь наблюдает за его движениями, умоляя тело не откликаться странно на прикосновение тонких пальцев к коже, но, чем больше они медлят и задерживаются на ней, тем сложнее его становится контролировать. Вегас, наконец, заканчивает возиться, и грудь Пита обнажается. Он чувствует, как от работающего кондиционера слегка покалывает раны. Однако решает оставаться неподвижным, когда Вегас чуть сгибается и внимательно их рассматривает.       — Наверное, их лучше ещё раз обработать и наложить пластыри, прежде чем ты пойдёшь мыться, — произносит он, сосредоточенным взглядом сканируя грудную клетку.       Но именно тогда Пит видит другие. Другие шрамы. По всей спине и плечам, толстые, длинные, какие-то розоватые, какие-то уже побелевшие, но они точно зажившие, хотя выглядят почти новыми. Пит невольно вытягивает обе руки, осторожно касаясь пальцами ближайшего рубца на левом плече, под подушечками кажущегося шершавым. Это заставляет Вегаса замереть, он медленно поднимает глаза, а Пит различает в них что-то чуждое и беззащитное и теперь по совершенно иной причине перестаёт дышать.       — Кто… — в попытке подобрать слова сглатывает, сознание фокусируется на виднеющейся части спины Вегаса и на множестве, огромном множестве уродующих его кожу шрамов. — Твой отец? — с трудом сформулировав, шепчет, заранее зная ответ.       Его он не ждёт. Ждёт только, что Вегас рассердится, взбесится или скажет, что это не его дело, что, впрочем, будет правдой. Но Вегас лениво кивает и ничего не говорит, беззащитность в его взгляде усиливается и закрепляется. Эти хлёсткие шрамы напоминают Питу его собственные. И тогда, разглядывая их, в голову закрадывается мысль. Если Вегас так искусно умеет обращаться с плетьми, и если ему так «нравится» причинять людям боль беспощадными вариантами пыток, то лишь потому, что от таких же пыток он страдал больше, чем кто-либо другой. Осознание этого буквально отрезвляет, потому что у Вегаса на спине так много шрамов, что на коже едва ли видны нетронутые участки. Пит хочет сказать, что ему очень жаль (ведь ему действительно жаль), но знает, что это будет неуместным и совсем не тем, что Вегас захотел бы услышать. Вместо этого, он делает кое-что смелое и вообще для себя необычное. Прижимает лоб к чужому плечу, а губы — к изувеченной коже. Ощущает, как тело напротив напрягается, но не отталкивает, поэтому не останавливается, Вегас плавно скользит ладонью по его волосам, через минуту или две вынуждая отстраниться, берёт чистую салфетку и, не говоря ни слова, начинает водить ею по ранам Пита.       Он в полном безмолвии обрабатывает его грудь, чистит и поверх накладывает пластыри. Атмосфера между ними непонятная, иная, и Пит не уверен, что ему с ней делать. То рождённое чувство внутри вгоняет пальцы в неуправляемую дрожь, стягивает желудок и даже застилает разум.       Как только Вегас справляется со своей задачей, то выпрямляется, помогает Питу подняться на ноги и отводит его к душу. Заходит первым, включает воду, кончиками пальцев проверяя и регулируя температуру, и после выходит. Пит смотрит, как он снимает с себя боксеры (старается не пялиться на его член, но он у него практически под носом, не обратить внимание невозможно), а затем поворачивается лицом. К его губам снова возвращается улыбка.       — Теперь можно в душ, — говорит он, подходя вплотную и мягко подталкивая Пита в кабинку.       В наслаждении от идеальной температуры воды Пит на миг прикрывает глаза. Не пытаясь освободиться из крепко держащих его за бёдра рук Вегаса, потому что тот, похоже, и не собирается ничего предпринимать, он запрокидывает голову назад, чувствуя, как струятся и по волосам стекают капли. С языка срывается удовлетворённый вздох, в ответ на что раздаётся тихая усмешка.       Вегас, не теряя времени, хватает отдающее бергамотом и зелёным чаем мыло и намыливает ему плечи и спину.       Именно тогда Пит понимает, что заводится. Пусть прикосновения и относительно невинны, тело реагирует автономно. Вскоре, когда ладони Вегаса добираются до живота, он чувствует, как оживает собственный член. Попытки подумать о чём-то неприятном, чтобы успокоиться, не срабатывают, особенно когда чужие руки не отлипают от кожи. Он жмурится, молча проклиная себя и своё безумство. У него нет никаких причин, чтобы так возбуждаться. Никаких причин, исключая тот факт, что Вегас — самый красивый мужчина из всех, что ему доводилось когда-либо видеть. И тот факт, что он, кажется, точно знает, где именно нужно коснуться, чтобы Пит лихорадочно вздрогнул. И ко всему прочему, теперь, увидев его шрамы, поняв, вероятно, всю суть его жестокости и заметив уязвимость в его глазах, он не может притворяться, что безразличен к этой версии Вегаса. Даже до того, как Пит стал его пленником, он производил впечатление неприкасаемого, словно высеченного из камня, безжалостного тирана. И поэтому его такой хрупкий и почти легкоранимый вид оказывает на Пита какое-то влияние; какое-то поразительное и неожиданное.       — Расслабься… — голос резонирует прямо рядом с ухом, настолько рядом, что Пит влажной кожей чувствует его дыхание. — Ты весь напрягся.       Он не знает, говорит ли Вегас так специально, но это заводит и одновременно смущает ещё больше.       — Я не привык, чтобы меня кто-то мыл, — парирует, гордый тем, что тембром успешно скрывает нарастающую проблему, или только думает, что скрывает, потому что Вегас позади усмехается и жмётся теснее, не так, чтобы кожа к коже, но достаточно для того, чтобы Пит ощутил тепло его тела и задрожал.       — Теперь придётся привыкать, — цедит он, проводя руками по талии к груди и немного надавливая, из-за чего у Пита в лёгких вдруг пропадает воздух.       Он быстро соображает, что Вегас дразнится. Размазывает медленными движениями пальцев мыло по груди и застывает на ареолах. Там фаланги слегка сгибаются и крутят соски, отчего Пит загнанно дышит. Он пытается этого не выдавать, пытается сохранять спокойствие и игнорировать лавовое жжение удовольствия, растущее с живота, но Вегас знает, что, где и как делает, и жажду больше прятать не получается.       Он сжимает пальцами один из сосков чуть сильнее, и Пит, прежде чем успевает сдержаться, сдавленно стонет. Униженный, он резко подносит кисти ко рту, чтобы заткнуться, и собирается отшагнуть вперёд. Но Вегас его не пускает, хваткой не позволяет шевельнуться.       — Стой, где стоишь, — приказывает, а Пит послушно замирает (немо ругая себя, что так податлив). Словно в качестве награды, одной ладонью Вегас ведёт от соска к бедру и, медленно подтягивая Пита за бок, сближает их тела.       Тогда Пит окончательно осознаёт невыносимую близость, и его начинает трясти. Одна часть его существа неумолимо вопит, что Вегас — «плохой парень», что нужно пользоваться шансом и бежать, но другая часть слишком счастлива прижиматься к нему и наслаждаться гибкостью его мышц. Он предполагает, что, может быть, просто соскучился по хотя бы чьим-то прикосновениям, и это объясняло бы, почему ему так нравятся прикосновения Вегаса. Но всё-таки он далеко не глупый и не слепой, прекрасно понимает, что бурлящий коктейль эмоций внизу живота определённо связан с испытываемым всепоглощающим удовольствием.       Удивительно, но движения Вегаса, когда он смещает Пита немного в сторону, остаются по-прежнему ласковыми, и Пит замечает, что невольно в его объятиях расслабляется. И чем больше прижимается к его телу, тем безвозвратнее, сосредотачиваясь лишь на мужчине позади и вырубая шестерёнки в мозгах, пустеет черепная коробка. На талии вьются руки Вегаса, он чувствует, как накрывает очередной дрожью, когда тот утыкается губами в шею и слегка посасывает кожу. Сердце долбится в бешеном темпе, Питу вдруг интересно, слышит ли его стук Вегас.       — Не сдерживайся… — шепчет ему в мочку, прежде чем прикусить и оттянуть её, из-за чего Питу, чтобы вновь не застонать вслух, приходится стиснуть зубы. И по какой-то неизвестной причине (неизвестной в основном потому, что он не хочет ковыряться в своём «я»; пока, по крайней мере) ему хочется услышать дразнящий голос Вегаса опять. Поэтому он обмякает, прижимаясь к телу сзади, позволяя затылку упасть на чужое плечо и обессиленному вздоху сорваться с языка. Шеей он ощущает улыбку, и кишки снова выворачивает. Теперь тепло изнутри он чувствует снаружи.       Вегас водит руками, несильно надавливая, сначала по торсу, а потом несколько раз поднимается выше, к соскам. Одна кисть неторопливо съезжает по груди, рот поглощён задачей пометить больше участков шеи, кусая и облизывая кожу на ней, а свободная рука опускается на тазобедренную кость и на миг останавливается. Вегас скользит пальцами по коже и лёгким, почти невесомым касанием задевает головку члена, отчего у Пита подкашиваются ноги. Теперь он в открытую задыхается, потому что более сообразительная часть его осознаёт, что это первый в его жизни раз, когда он возбуждается всего после пары прикосновений. Измученный этими нежными ласками, он практически готов умолять Вегаса прикоснуться по-настоящему. Подбадривает его лишь то, что, когда он трётся спиной об Вегаса, то чувствует, как в задницу упирается что-то твёрдое. Он в этих пытках не единственный.       — Чего ты хочешь? — шепчет Вегас, лениво шевеля губами на покрытой его метками коже. Рука, до этого терзающая соски, уходит на затылок, вплетаясь в волосы и оттягивая ровно настолько, чтобы доставить Питу ещё больше удовольствия.       Но Пит не хочет озвучивать ни то, что чувствует, ни то, чего хочет. Для него это слишком. Хотя всё относительно спокойно, рассудок без устали продолжает сыпать напоминаниями о том, что они с Вегасом находятся по разные стороны баррикад. Более того, совсем недавно Вегас избил его едва ли не до беспамятства, он по-прежнему тюремщик, человек, чья работа состоит лишь в истязаниях. Пит не должен испытывать к нему никакого влечения, он должен злиться. Всё ещё должен злиться.       Как и, объективно говоря, не должен был оказаться в нынешних тисках Вегаса. Но всё же сейчас он чувствует, как от желания заживо сгорает. Всё, чего он на самом деле хочет, это чтобы руки Вегаса не останавливались, прикасались, делали с затвердевшим членом что угодно (возможно, ему даже хочется обернуться и прижаться своими губами к его, как, вместе с тем, не хочется глубже изучать это стремление, потому что оно кажется слишком интимным, слишком безумным). Он настолько противоречив и нерешителен, что молчит так долго, чтобы Вегас, больше не требующий ответа, перешёл к действиям сам.       Обхватывая пальцами его член, отчего Пит громче положенного стонет, он усиливает хватку на затылке и начинает неспеша водить рукой. Ускоряясь, ладонь с шеи перемещает на бедро и грубо сжимает, впиваясь ногтями в кожу с такой силой, что точно останутся отметины. Пит широко открытым ртом стонет опять, скованные запястья держит на животе, плотнее жмётся загривком к его плечу. Вегас прижимается ближе, расстояния не оставляя совсем, и Пит чувствует его толстый, горячий член, упирающийся промеж ягодиц. Он улыбается в ответ обжигающему внутренности теплу, пока сознание ликует от мысли, что Вегас тоже хочет его. Ему, чересчур чувствительному от прижатого к пояснице возбуждения, тоже неймётся прикоснуться. Он пытается просунуть кисти между телами, но выходит слишком неуклюже и то едва ли, потому что заживающие раны болезненно тянет и щиплет, отчего с губ невольно слетает стон — теперь уже не от удовольствия. Вегас останавливается и поворачивает его лицом к себе. Хмурится, и во взгляде ярко отражается беспокойство. Но Питу всё равно зудит показать, что он не хочет прерываться.       — Прекрати дёргаться. Ты можешь пораниться, — Вегас приказывает, выключая воду и припечатывая Пита спиной к холодному кафелю. Несколько секунд он неотрывно смотрит на порозовевшие скулы и расширенные зрачки. Открывшемуся виду улыбается.       Хватает за бёдра и подходит опять вплотную, Пит на ощущение вернувшейся к себе плоти Вегаса издаёт тихий сытый вздох. Теперь, чувствуя, как его нагретый и истекающий смазкой член рядом с его собственным тычет в тазобедренную кость, понимает, что заводится ещё больше.       Лицо Вегаса настолько близко, что они почти соприкасаются носами, и Пита снова порывает податься вперёд и смять его губы своими. Но он, пытаясь сопротивляться жажде, только пристально смотрит в глаза и такой же взгляд ловит в ответ. Вегас, опуская одну руку, ею сильнее сжимает его член, а свободной касается своего. Стоны Пита становятся непозволительно громкими, дыхание прерывается, когда он чувствует нарастающий оргазм, а Вегас всё ещё стоит так, так близко. Он ведь может просто чуть наклониться и врезаться в эти чёртовы покрасневшие губы. Его так и подмывает это сделать, забыть всё, что ему говорили, всё, что он когда-либо знал, только для того, чтобы снова попробовать их на вкус.       Но тогда хватка становится настолько жёсткой, что, Пит знает, на несколько дней останутся синяки (и мысль об этом возбуждает до предела), и осознаёт момент, когда Вегас решает всё за них обоих. Их губы друг об друга буквально ударяются; зубы, языки, укусы, кажется, что Вегас пытается съесть его живьём. Он может лишь позволить ему делать всё, что он только хочет, и наслаждаться, и часть его от восторга разрывает. Вегас прикусывает его нижнюю губу так, что с той начинает сочиться кровь, он слизывает её и грубо толкается в рот языком, переплетаясь с другим. Поначалу Пит старается перехватывать контроль, но слышит рык, от звука которого вдруг слабеют колени, слабеют настолько, что он чувствует, как Вегас сжимает член крепче и, чтобы не упал, наваливает его на стену плотнее. Он, выбирая удовольствие, полностью отдаётся его власти, Вегас двигает руками гораздо быстрее, иногда проходясь большим пальцем по головке. Пит ощущает, как тому это нравится по коснувшимся его живота костяшкам и размазавшейся по коже смазке, и, возможно, именно это заставляет его напрячь бёдра в крепких тисках. На это непроизвольное движение Вегас в дикий поцелуй улыбается, отстраняясь и снова припадая к его шее. В месте, где она переходит в плечо, он кусает и посасывает кожу. Пит невольно ещё раз дёргает бёдрами и несдержанно стонет, выделившаяся смазка придаёт движениям на члене хлюпающий звук. Его вновь кусают, но уже гораздо сильнее, из-за чего буквально трескается кожа, с которой в рыке, заставившем Пита содрогнуться и забыть о укусе, Вегас слизывает проступившие капельки крови. Он втягивает кожу и ведёт дорожку из коротких поцелуев к уху, мягко стискивая зубы на мочке.       — Кончи для меня, малыш… — хриплым голосом шепчет он, а Пит скулит и дёргает бёдрами резче. Без предупреждения в бесконтрольном крике он обильно кончает, пачкая их животы. Вегас, пережидая его оргазм, не перестаёт водить рукой и целовать шею. Когда Пита от чрезмерной стимуляции начинает колотить, Вегас выпускает его уже опустившийся член и отступает ровно настолько, чтобы Питу было хорошо видно, как, опустив на его плечо голову, он дрочит и себе. Хватает пары движений, чтобы он кончил в руку и, смешивая их сперму, на живот.       Они тяжело дышат, лицо Вегаса всё ещё зарыто на сгибе шеи Пита, прислонившегося затылком к кафелю, а руки теперь лежат на его бёдрах. Через мгновение он немного отходит назад, включает воду и, подтягивая Пита за талию, подводит его к струям. На этот раз движения его рук результативны и нигде не задерживаются надолго, но они всё ещё поразительно нежны, особенно когда он смывает сперму с его живота и члена. Он молчит, но не выглядит смущённым; Пит это замечает. Сам он тоже не испытывает ни стыда, ни стеснения, хотя, казалось бы, должен. Он чувствует себя приятно опустошённым и расслабленным, а ещё достаточно счастливым, чтобы наслаждаться и не перечить контролю. Закончив с Питом, Вегас быстро ополаскивается сам и выключает воду.       — Ходить можешь? — спрашивает он, а Пит ощущает, как от этого вопроса начинает краснеть. И всё же неуверенно делает шаг, опасаясь, что ноги снова подведут, однако с ними, кажется, всё в порядке.       — Да… — отвечает сорванным голосом.       Вегас кивает и, положив ладонь ему на поясницу, выводит его из кабинки.       — Стой тут, — приказывает он, направляясь к полотенцам, которые ранее оставлял на раковине. Хватает их и, прежде чем Пит успеет замёрзнуть, накидывает одно на плечи, а второе оборачивает вокруг талии.       Такой Вегас выглядит ещё привлекательнее, думает Пит, подтягивая края материала к обнажённому телу. Ему нравится наблюдать, как тот вертится вокруг него, и внезапно понимает, что им двоим рядом друг с другом стало намного комфортнее. Если Пит сильно сомневается в том, что чувствует к нему, то и в его глазах находит то же самое. И снова убеждается в том, насколько Вегас может быть глубоко человечным, хотя и не подозревал, что нуждается в подтверждениях.