Стокгольм (Тени, которые отбрасывают свет)

*

[Корн]

      Корн безмолвно стоит перед высокой, большой дверью. Прекрасно слышит выстрелы дробовиков, эхом расходящиеся по его дому, но внимания на них не обращает. Знает, что Чан или кто-либо другой разберётся с отрядами Кана. Теперь, когда все верят в его смерть, его на самом деле не особо волнует то, что будет дальше. Желудок до сих пор жжёт от яда, во рту горьковатый привкус, но высококвалифицированный врач всё же сумел его спасти. Он сам попросил доктора солгать сыновьям и его людям. Ему нужно, чтобы все думали, что он почил навсегда. К чёрту основную семью и весь её бизнес. Он уверен, что Кинн позаботится о сделках, и сейчас хочет лишь открыть эту дверь и спрятаться внутри.       Поэтому именно так он и поступает. Неспеша открыв тяжёлую дверь и, не подозревая о паре глаз, следящих за ним из тени, проходит вперёд, замирая взглядом на очертаниях силуэта.       Её длинные волосы колышутся от лёгкого, сквозящего через открытое окно ветерка. Слабо слыша выстрелы здесь, он ступает к женщине. Нежно улыбается, глядя, как его приёмная сестра рисует крохотную пёструю птичку, сидящую на ветке. На ней одно из его любимых платьев, светло-голубое, подчёркивающее тёплый карий оттенок её глаз. Она едва отрывается от написания картины, когда Корн откашливается, давая знать о своём присутствии, подходит ближе и присаживается на стул возле неё.       Однако спокойствие длится недолго, потому что вскоре он улавливает торопливые шаги человека, которого хорошо знает. Он напрягается ещё больше, когда различает его бормотание и ускорившийся шаг, привёдший его ко входу в комнату, глаза Кана, глядя на брата и на женщину рядом с ним, широко распахиваются.       Корн мгновенно встаёт, заслоняя собой сестру, а Кан, не отрываясь от женщины позади, тут же поднимает пистолет и целится в него.       — Нампын, — зовёт он, его голос надрывается, в тоне звучит редкая кротость.       Но, к удивлению Корна, он, похоже, не шокирован увидеть ту, что считал мёртвой. Он просто таращится с чем-то, ненавистью оседающем на брате, прежде чем переключается на Нампын и слегка расслабляется. Но не настолько, чтобы Корн мог пошевелиться. Он чувствует, что сестра встаёт сзади, с любопытством осматривая Кана, но ничего не говоря. Возможно, поведение Корна подсказывает ей, что она не должна этого делать.       Внезапно в комнату врывается Порш, проходя, оружие наводит на Кана и цепенеет, глазами обращаясь к Нампын, его рот недоумённо открывается и под веками проступают слёзы. Корн видит, как вслед за ним забегает Кинн, встаёт сбоку и устремляет взгляд на нахмуренного и растерянного отца.       Он мелко улыбается сыну, понимая его потрясение. Несколько часов назад тому сообщили о его окончательной гибели.       — Что всё это значит? — медленно опуская пистолет и не сводя с матери глаз, шепчет Порш.       Зная, что Нампын ничего не помнит ни о нём, ни о его младшем брате, в Корне селится страх, что парня опять ждёт разочарование.       Порш хмурит брови, быстро моргая, по его щекам скатываются слёзы, но он, кажется, слишком ошеломлён, чтобы это осознать, поэтому только шепчет сдавленным голосом, подходя к женщине:       — Мама?       Он весь покрыт кровью, волосы немного растрёпаны, но в момент, когда с его губ слетает это слово, он будто бы молодеет, будто бы вновь становится ребёнком. Корн видит всю боль и агонию, вращающиеся в его тёмных глазах, видит годы каждого утреннего принятия утраты, когда он медленно движется вперёд, чуть вытянув перед собой предплечья, словно хочет её обнять, но чересчур напуган, чтобы хотя бы попытаться.       Но, как Корн и предполагал, Нампын лишь паникует и хватает его за руку, насторожено поглядывая на приближающегося Порша, а после на Кана, чья мушка всё ещё направлена на брата.       — Пап, — зовёт Кинн, переключая внимание на себя. Наблюдая за происходящим, он выглядит огорчённым, почти разъярённым. Однако одной рукой по-прежнему поглаживает спину Порша. Даже когда Кинн страдает сам, часть его не забывает, что страдает и его любимый. На миг Корна охватывает гордость. Значит, провалился не во всём, думает он, глядя на своего сына и Порша. Но затем возвращается взглядом к Кану, и его начинает душить сожаление. Он вспоминает о Вегасе и о том, как Пит пытался убедить их с Кинном, что они могли бы помочь, как Вегас нуждался в этой помощи, потому что Кану сорвало крышу, и отчасти Корн считает это своей виной. Столько всего он должен был сделать, столько решений он должен был принять, но не сделал и не принял. Столько сожалений. Но теперь слишком поздно, всё, что ему остаётся, это защищать сестру, последнего человека, который ещё нуждается в нём.       — Как ты мог так поступить с Нампын? — рычит Кан, всё его тело сотрясает едва сдерживаемой яростью и негодованием. Корн лишь смотрит на него, руку сестры незаметно прихватывая своей. — Как ты мог? — повторяет тот, в его глазах стекленеют слёзы, но Корн знает, что доверять им не стоит.       Потому что, в отличие от искажённой памяти Нампын или Кана, он всё ещё помнит.       — Я сделал это, чтобы защитить её, — отвечает, чувствуя, как накаляется старый гнев.       — Прекрати врать, — сердито шепчет Кан, — ты сказал, что она мертва.       В тоне проскальзывает обида, и Корн задаётся вопросом, были ли все эти годы мелких ссор и холодных войн только из-за этого.       — Это на твоей совести, Кан, — свирепо заявляет он, хотя пытается контролировать голос, чтобы не закричать, потому что уже ощущает, как позади напрягается сестра. — Ты заставил меня солгать! Неужели не помнишь?       Он достаёт из-под пиджака пистолет, видя, как от его слов Кан задыхается и как слёзы текут из его глаз, но Корн помнит всё, и именно воспоминания не позволяют ему верить ни в какую печаль этого человека.       — Ты застрелил Пата, — продолжает, целясь в брата, замечая, как он раскалывается на куски, но не собирается замолкать, даже под взволнованными взглядами Порша и Кинна. — Потом мы отвезли Нампын домой. Ты её домогался, — и теперь кричит, потому что больше не может себя сдерживать. Память о том дне до сих пор отдаёт ему болью. — Из-за тебя она наглоталась таблеток, чтобы покончить с собой! — глубоко вдыхает, стараясь не забыть, что Порш здесь, беспомощно стоит перед ним и слышит все кошмары реальности, стоящие за исчезновением его матери.       — Тебе повезло, что я спас её, — рычит, — но не обвиняй меня в том, что я утаивал Нампын ото всех. Иначе бы ты убил её. Ты бы её не отпустил.       Кан бешено машет головой, на миг прикрывая глаза.       — Нет, ты поступил так, потому что ты эгоист, — заявляет, крепче сжимая пистолет. — Ты всем солгал! Мне! Её сыновьям! Ты сделал их сиротами! Так что хватит, блять, прикидываться хорошим парнем, а меня выставлять в этой истории злодеем! Ты ничем не лучше меня, Корн!       — Прекрати…       — Нет, не прекращу, — кричит он, делая шаг навстречу. — Всё, чего ты хочешь, это власти! Это всё, что ты когда-либо хотел! — он загнанно дышит, одну ладонь прижимая к глазам и стирая слёзы. — Правда в том, Корн, что ты такой же урод, каким был наш отец, — слова лезут наружу шёпотом, но это откликается у Корна внутри и ранит. Ранит сильнее, чем что угодно, что могло бы быть сказано Каном. Монстры становятся монстрами не просто так, чаще всего потому, что эти монстры их воспитывают. Это замкнутый круг, которым Корн, думая, что разорвал, гордился. Его сыновья не такие чудовища, как он или Кан. Но, возможно, он всё-таки ошибается. С чего бы это не так, раз последние несколько дней доказали ему, что всё, чему он верил многие годы, оказалось ложью.       — Ты знал, что я любил Нампын больше всего, — тихо добавляет Кан, а Корн ощущает, как накатывает знакомая волна ярости. — Всё, чего я хотел, это чтобы она вернулась ко мне, — он обращает внимание на женщину, всё ещё прячущуюся за спиной брата. — Идём со мной, Нампын, — говорит ей. — Я защищу тебя.       У Корна есть множество причин ненавидеть его. Одна из них — его одержимость Нампын. Пусть она не является их кровной сестрой, но в этой одержимости есть что-то изначально неправильное. И Корн понимает, как тот сходил с ума, не имея возможности взять то, чего он хочет. И какая-то часть его напоминает, что ему давно следовало помочь Вегасу и Макао, а не оставлять их с этим человеком.       Но уже слишком поздно. Он уже слишком опоздал. В голове бесконечно крутится эта мысль, и память воспроизводит детское лицо избитого Вегаса, когда он смотрит на Кана. Он едва слышит, что он говорит, но это и неважно. Корн чувствует себя замученным. Он измотан. В нём крайне много сожалений и желаний поступить иначе, по-другому защитить людей. Однако есть лишь одно, что он может сделать, одно единственное, что он мечтает сделать уже много лет.       Поэтому он приподнимает и целится пистолетом немного выше, отрешённо видит, как Кан говорит, он не слышит и даже знать не хочет, что именно, и жмёт на курок, пуля с громким свистом пробивает череп Кана. Он падает, головой ударяясь об пол, по которому начинает расползаться кровь и окрашивать ковёр неподалёку в багрово-красный цвет.       Корн различает поражённый вскрик Нампын, замечает потрясённые лица Порша и Кинна, но ничего не чувствует, даже сожаления. Может быть, Кан был прав; он такой же урод, как и их отец.       — Не переживай, — слышит свой голос, — Вегас и Макао… я позабочусь о них, — и своим словам верит.       Тогда стоящая сзади Нампын теряет сознание, Порш кидается к ней и успевает словить до того, как она рухнет, и о теле Кана в мгновение забывается. Корн пытается придержать сестру, однако Порш отталкивает его и наставляет на него пушку, заставляя отступить назад.       Выражение его лица полно ненависти, злобы и ярости, и даже Кинн, кажется, ошарашен его силой презрения.       — Ты соврал, — цедит сквозь зубы, на миг возвращаясь взглядом к Кану. — В чём тогда правда? А?       И Корн фыркает, потому что хочет, чтобы хоть кто-то его понял, понял, как сильно он старался защитить Нампын и тех, кого она любит, включая Порша и его брата.       — Я делал всё, чтобы защитить тебя, — силится объяснить как можно спокойнее, но ощущает, что терпение уже на исходе, — и твоего брата. И твою мать.       Но это Порша не убеждает.       — Ты соврал, блять, — вторит он.       Но перед отцом встаёт Кинн, и теперь, когда дуло нацелено на него, сам предпринимает попытки успокоить его.       — Порш, не надо, — он качает головой. Корн становится свидетелем их безмолвных переговоров. На лице Порша читает безнадёжность, на лице сына — мягкую, но строгую хмурость. Не знает, что именно они передают друг другу, но Порш, не спуская с него глаз, всё же медленно опускает пистолет.       — Это моя вина, я признаю, — проговаривает Корн, привлекая их внимание к себе. — Я соврал. Но я так долго ждал этого дня. Когда ты, — и смотрит на Порша, пробуя улыбнуться, — снова встретишься со своей мамой. Я боялся, что если кто-то узнает, что она до сих пор жива, Кан это так не оставит, — он крутит головой, прогоняя горечь во рту. — Но всё это время я пытался приблизить тебя к матери. Каждым днём понемногу больше. Всё, что я делал, было ради тебя и твоего брата.       И Порш с широко распахнутыми глазами, слезами, хаотично стекающими по его щекам, выглядит едва ребёнком, когда с безнадёжным и потерянным выражением лица плавно переводит взгляд на Кинна. Тот, несмотря на ситуацию, улыбается мягко, почти ласково (и Корн восхищается сыном за его способность так искренне любить всем сердцем).       — Я здесь, — решительным голосом говорит он и слабо кивает. — Я всегда рядом с тобой.       И Порш, наконец, немощно выпускает из хватки пистолет, обхватывая мать обеими руками, как бы защищая, и пряча лицо в её волосах. Он содрогается, а Корн слышит исходящие от него тихие сопения.       — Папа? — расходится эхом голос позади них.       Он резко оборачивается и чувствует, как сокращается сердце. На какой-то миг он совсем позабыл о Кане и о том, что Вегас всё ещё находился внутри здания. Теперь же он стоит здесь с автоматом в руке и весь окровавленный, взглядом замерший на теле отца, и Корн не знает, что делать. Вегас поражён ужасом, он выглядит бледнее, чем когда-либо прежде, когда неторопливо ступает к отцу, кладя оружие на пол и оседая сам. Кажется, его не волнует, что он встаёт на колени в лужу крови, впитывающейся в его штаны, он осторожно обнимает голову отца и жжёт глазами пулевую рану, отмечающую середину лба.       Проходит долгая минута, прежде чем с его век сыпятся первые слёзы, и, когда это происходит, Корн видит всё. Швы, ушибы и множество выцветших синяков на лице племянника. Он знает, что их оставил Кан. И даже несмотря на всю его жестокость, Вегас всё равно любил его. А Корн его отца всё равно убил.       Он собирается что-то сказать, но в комнату вбегает Пит, тяжело дышит и сжимает в ладони ствол. Его внимание тут же падает на Вегаса и Кана, челюсть провисает от шока.

*

[Вегас]

      Вокруг только боль. Вокруг только чёрное. Его мир потерял все огни и краски, и он остался один. Ему хочется спросить, что такого он сделал Корну и его семье, что они постоянно заставляют его мучиться. Что сделал такого, что Корн преследует его, отбирает всё, что у него когда-либо было, и обеспечивает одними страданиями? Вегасу хочется знать. Потому что, пусть его отец никогда не был хорошим человеком, пусть, возможно, никогда не любил его или Макао, но он всё ещё был их отцом. Единственным, который у них был и которого они знали. Что ему делать теперь? Что у него осталось? Вместе с утратой отца утратился и контроль над второй семьёй. Корн отобрал всё. Каждую. Ёбаную. Мелочь.       Он держит ладонями лицо отца, его кровь окрашивает пальцы в красный, а он просто смотрит. Пытается сообразить, что сказать Макао. Как сказать ещё такому юному парню, что его папа умер? Он даже ненадолго забывает, что за спиной до сих пор стоит Пит. Его присутствие в любой другой ситуации было бы успокаивающим, но прямо сейчас Вегас испытывает лишь отчаяние. Да, отец портил ему жизнь и заставлял проходить через ад. Да, он не так властен, как Кинн или Корн. Но что у него осталось теперь? Ничего. Это неумолимо вертится в голове, пока он сжимает отца, и чем дольше он это делает, тем холоднее становится его кожа, и Вегас чувствует, что вот-вот и его вырвет. Боль бьёт по животу так, что перехватывает дыхание, когда он переводит взгляд на Корна.       Дядя стоит всего в нескольких шагах. Пристально смотрит в ответ, но выражение его лица пустое, и это Вегаса злит особенно сильно.       Этот человек — единственный, у кого в руках пистолет.       Корн убил его отца.       Корн сделал его и брата сиротами.       Корн ничем не лучше его ёбаного отца.       Из-за слёз, стекающих с глаз и въедающихся в лицо и рубашку, он едва может видеть, но внутри полыхает гнев на Корна, на Кина и на самого себя. Отпустив отца и сжав пальцами правой руки автомат, он точно определяет цель, недрогнувшей кистью направляет дуло в сторону Корна.       — Назови хоть одну причину не стрелять, — цедит низким от ненависти и агонии, которые испытывает, голосом. Он говорит это не для Корна, Кинна или Порша, он говорит это для Пита, который, он знает, наверняка внимательно следит за каждым его движением. Даже чувствуя, как умирает, он не хочет разочаровывать Пита. Поэтому ждёт его ответа, непоколебимо держа прицел на Корне.       — Не надо. Он того не стоит, — тянет тот ласковым тоном, и он ложится на Вегаса как панацея, но этого недостаточно. Он всё ещё изнутри умирает, душу всё ещё рвёт всепожирающим огнём, подпитываемым годами ненависти, жадности и обиды на дядю и его семью. Но, услышав Пита, согласившись с тем, что ни Корн, ни его сын не стоят его внимания, он всё равно не двигается с места. Он не может. Он думает о брате, который, возможно, дома или с друзьями. Думает обо всех тех во второй семье, кто любил Кана, несмотря на его безумие, потому что он умел заботиться о своих людях. Думает обо всём, что тот сотворил с ним, ненавидит его, но знает, что он был всё ещё его отцом, и не может стереть любовь, которую чувствует, и жажду мести, которая заживо сжигает.       — Вегас, — раздаётся позади голос Пита, в этот раз более строгий, больше похожий на предупреждение. — Пожалуйста, не надо.       Но заслуживает ли Вегас его теперь, когда у него ничего нет? Как он может быть с этим великолепным человеком, не имея ничего? Как он может любить его, когда всё, что он когда-либо любил, умирает?       И рассудок всё мрачнеет и мрачнеет, не оставляя и проблеска света, не оставляя места для любви к Питу или ненависти к Корну, и он едва различает, как в комнату врывается дюжина телохранителей основной семьи, как каждый направляет свой ствол на него. Их он слышит отдалённо, но то, как Пит разворачивается, встаёт сзади и прикрывает ему спину, он слышит отчётливо.       Видит на миг искажённое удивлением от телодвижений Пита выражение лица Корна, которое затем возвращается к привычному спокойствию, приобретая слабые оттенки сочувствия, когда он опускает пистолет.       — Уберите оружие, — говорит он, — в этом нет необходимости, — смотрит на своих людей и чуть хмурится. — Уходите отсюда, — приказывает, и Вегас улавливает, как те неторопливо покидают комнату.       Однако сам он не шевелится. Дуло его автомата по-прежнему нацелено в голову Корна. Руки не дрожат; своим оружием он владеет идеально. Если он, хотя бы слегка, один раз надавит на спусковой крючок, пуля вылетит менее чем за секунду и проделает дыру точно в центре дядиного лба. Затем он повернётся чуть влево и надавит ещё раз, застрелит Кинна точно так же, как и его отца. Об убийстве Порша и женщины, которую он держит на руках, он успевает лишь задуматься, когда начинает говорить Корн.       — Вегас, — его тон робкий, почти что нежный, и Вегасу от этого так тошно, что хочется высунуть язык. — С этой минуты я позабочусь о тебе и твоём брате.       Возможно, наглость этих слов, или, может, тот факт, что Корн уверен, что Вегас ещё когда-нибудь переступит порог этого дома, заставляет его бросить оружие, оно глухо падает на окровавленный пол, осыпая брызгами капель. Гнев постепенно превращается в скорбь, и Вегасу хочется, чтобы уж лучше Корн промолчал.       — Не нужна мне твоя ёбаная жалость, — плюётся он и, сжимая пальцы вокруг рукояти отцовского пистолета, лежащего с ним рядом, встаёт, ноги подкашиваются, но он справляется.       Смотрит на Корна ещё миг, размышляя о том, как долго считал его превыше собственного отца. И после убегает, игнорируя Пита, что выкрикивает его имя, и остальных. Всё, о чем он способен думать, так о том, как остро желание поскорее убраться из этого места и каким никчёмным он сам вдруг стал.

*

[Пит]

      Пит злится за Вегаса, сердце рвёт на куски от чистого отчаяния и агонии, которые он увидел на его лице. Он всё ещё благодарен ему за то, что он спросил, что делать, благодарен за то, что он не выстрелил, когда так сильно хотел. Этот момент был доказательством всех причин, почему он считает, что Вегаса стоит спасти, почему он мог бы стать надёжным союзником Корна. Мог бы — до того, как господин Корн убил его папу. До того, как наговорил той чуши. Будто бы Вегас однажды захочет, чтобы этот человек был ему отцом. Как заменой. Человек, который убил его отца, став новым. Он знает, что Вегас скорее сдохнет, чем рассмотрит Корна в таком смысле. Поэтому нет слов описать смесь презрения, гнева, печали и возмущения, которая клубится у Пита внизу живота, но когда он поворачивается к троице, то удивляется, что ему всё ещё удаётся звучать уважительно, хотя всё, чего он хочет, так это убежать за Вегасом и проследить, что он в порядке и не наделает глупостей. Но для начала он должен сделать кое-что. Должен разорвать связи с этими людьми. Ему хочется уйти, забрать с собой Вегаса и Макао и уехать далеко-далеко отсюда. Он никогда, ни на миг не допускал мысли, что господин Корн может быть «плохим человеком». Ему и в голову не приходило, что у того на руках крови больше, чем на оружии или на Вегасе. Размышляя теперь, понимает, что это была его ошибка, он должен был подумать. Подумать о причине, почему есть разделение на основную и вторую семью. Но для сожалений время прошло, ему нужно найти Вегаса, поэтому он спускается в реальность и смотрит на Корна.       — Это было неправильно, — задушено вдыхая, говорит он. — То, как вы поступили, господин. Это было неправильно, — повторяет, не обращая внимание на удивлённые лица Кинна и Порша. Он вдыхает опять, пытаясь подобрать слова, прежде чем почтительно наклоняется. — Я… — голос подрагивает; он понимает, что это, вероятно, одно из самых важных решений в его жизни. — Я не могу продолжать служить вам, господин, — оглашает он, — но я благодарен за ваше милосердие, — он видит, как Корн опускает глаза и выпрямляется, догадываясь, что имеет в виду Пит. — Я всегда буду любить основную семью, но не могу и не стану предавать собственные чувства, — протяжно вдыхает и продолжает: — Я увольняюсь.       А Корн лишь кивает с лёгкой улыбкой на губах, которая кажется немного неуместной, учитывая до сих пор лежащее у ног Пита тело Кана.       — Иди. Ты свободен, — заявляет тот, а Пит ещё раз низко кланяется, затем разворачивается и, не оглядываясь, выходит из комнаты.

*

[Вегас]

      Крепко сжимая в ладони отцовский пистолет, Вегас бежит наугад. Когда он моргает, то оказывается у главного бассейна, на нём и на стенах отражается голубая вода, однако всё, что он может видеть, это засыхающую на руках кровь. Столько крови… от отца, от Пита, от собственных ран, возможно, и от своих людей. Столько красного.       Он останавливается в нескольких дюймах от бортика, ноги подводят. Он тяжело падает, врезаясь коленями в твёрдую землю, но, слишком оцепеневший, чтобы чувствовать что-то ещё, кроме внутренних мук, он даже не морщится.       Умирает, думает Вегас, или вот-вот умрёт. Без отца всё пропало. Не только это сраное нападение, которое устроила вторая семья, но и всё, что он когда-либо имел. Всё, за что когда-либо боролся. Всё, ради чего когда-либо жертвовал. Все избиения, через которые проходил и которые терпел только потому, что знал, что в конце концов он ведь всё ещё наследник своего отца, у него всё ещё будет определённая власть и значимость. Вся боль, с которой он справлялся, чтобы она никогда не доставалась брату. Всё это напрасно.       И даже так он не мог защитить брата, потому что тот всё равно видел, какое бесчисленное количество раз его били, как ему приходилось пытать кого-то для того, чтобы утвердиться перед их отцом. Мальчик неизбежно травмирован, неизбежно сломлен. Он не мог его защитить. Не смог защитить отца. Так с чего бы ему думать, что он однажды сможет защитить Пита? Как он вообще может быть достаточно хорош для него? Как вообще может быть его достоин?       У Вегаса нет ничего. Он сам — ничто. Беспомощный, слабый тупица, позволяющий всем и всему, что и кого он любит, умирать или страдать.       Он неважен. Больше ничего неважно.       Если бы было, то как Корн посмел предположить мысль стать его отцом, будто бы убийство его настоящего отца ничего не значило и никак не могло на него повлиять?       Если бы было, то почему Порш и Кинн смотрели на него так, будто бы это он во всей истории злодей, будто бы это он был монстром?       Возможно, он и правда монстр. Может быть, как раз с ними всё нормально. А он монстр, урод и социопат. Тот, кто не должен был рождаться.       Вся его жизнь сопровождалась только болью. Она — всё, что он знает. Она — всё, что он заслуживает.       Но что, если… что, если он больше не хочет испытывать её? Что, если он больше не выдержит? Что, если считает, что не заслуживает ещё бóльших страданий?       Он знает, что его мысли или убеждения ни для кого не важны. Он до сих пор помнит, сколько раз пытался высказаться, пытался внести собственные идеи во время собраний семей, и сколько раз его игнорировали. Он помнит всё. Каждый отказ. Каждое возражение. Каждый удар. Каждое едкое слово, гаркнутое ему в лицо, словно он был никем. И для его рассудка это очевидно.       Он ничтожный. Пит никогда не сможет полюбить его. Он даже готов был покончить с собой, лишь бы сбежать. У него нет причин любить и сейчас, когда у Вегаса нет ничего.       Но если Пит его не любит, что остаётся? С чем это его оставляет? Кем его это делает? Если Пит не любит его, есть ли смысл бороться за жизнь, которую стало слишком тяжело жить?       Он невольно переводит взгляд на всё ещё лежащий в ладони пистолет, на гладком чёрном корпусе которого переливаются голубые блики воды. Он смотрит, пока не сжимаются сильнее пальцы, пока в голове не складывается идея.       Мир тускнеет, в нём больше нет света, нет Пита. Как и у Вегаса нет причин в нём задерживаться. Поэтому он осознанно подносит дуло пистолета к голове, прижимая к виску. Когда металлический холод расходится по коже, он почти ничего не чувствует. Только глубоко дышит и закрывает глаза.       Через минуту всё кончится, Пит будет свободен, Порш будет счастлив рядом с Кинном, а у брата, возможно, появится шанс на нормальную жизнь вдали от таких, как Вегас. Через минуту он тоже освободится от всей боли, которую бесконечно испытывает, от боли, которую бесконечно испытывал, кажется, целую вечность.       Указательный палец правой руки обхватывает спусковой крючок, он готовится нажать, но слышит крик, громкий, отчаянный и настолько обуянный страхом, который Вегас по себе знает настолько хорошо, что это пугает его.       — Вегас!       Он открывает глаза, видит стоящего на противоположной стороне бассейна Пита, у него на лице рисуется паника и ужас, когда он подходит ближе.       — Остановись! — кричит. — Пожалуйста, остановись!       Добравшись до него, он замирает с поднятыми руками, взглядом мечется от прижатого к виску пистолета к глазам.       И это беспокойство, которое Вегас видит в нём, изнутри рвёт на куски, потому что он этого не достоин!       Что он сделал, чтобы заслужить от него такую любовь и верность? Пит лучшего него. У него нет причин смотреть на него, заботиться о нём или даже улыбаться ему так, как он это делает сейчас!       Он чувствует, будто вот-вот взорвётся, словами не опишет и не выразит всё то, что испытывает, поэтому срывается на истошный, эхом сгущающийся вопль, он сгибается, пистолетом соскальзывает с головы и роняет, упирается рукой в колено, сгибаясь ещё сильнее и рыдая так, что всего трясёт. У него даже дышать не получается от мощи собственных эмоций, плача, боли и отчаяния, он просто хочет, чтобы всё это прекратилось!       — Ничего не осталось, — удаётся ему прохрипеть. — Нихуя. Всё это, всё, через что я прошёл, всё, блять, зря! — он кричит, откидываясь назад, и закрывает глаза, но слёзы всё равно скатываются по лицу.       Он не видит, что Пит делает шаг вперёд и опускается перед ним на колени, но слышит его, слышит его нежный голос и сломленный, встревоженный тон и чувствует себя виноватым, потому что знает, что всё это из-за него.       — Я здесь, Вегас, — тот шепчет и всё ещё к нему не прикасается. Но этим своим голосом пытается дать надежду, пытается напомнить ему обо всём, что они делили, о любви, что они испытывают друг к другу. О любви, которую он ощущает клетками костей, которая течёт у него по венам. О любви, которая позволяет дышать. О любви, которая раскрашивает его мир, но о любви, которая сейчас кажется очень далёкой.       — Зачем тебе оставаться? — цедит бессознательно грубо, когда отталкивается от Пита, когда хочет убежать от его любви, потому что он по-прежнему ничего из этого не достоин.       — Вегас… — он собирается возразить, едва наступая на его колени и подползая ближе, но Вегас открывает глаза и от дальнейших движений его избавляет.       — У меня ничего не осталось, — говорит он, а Пит сводит брови к переносице, словно не понимая, о чём идёт речь.       — И что? У тебя есть я, — отвечает и всё равно приближается, своим решительным взглядом бросая вызов. — Меня не интересует, блять, что у тебя есть, Вегас.       И, как в подтверждение своим словам, обхватывает его обеими руками, даже той, которая наверняка болит из-за ранения в плече, тычется носом в изгиб его шеи и плотно прижимает к себе.       В его кольце Вегас трясётся. Он чувствует его тепло, от одних объятий чувствует его любовь, и, вместе с этим, чувствует себя таким крохотным, таким слабым и беззащитным. Всё, чего он хочет, так это в ответ прижаться к нему, но сейчас ту беспощадную боль трудно не замечать, он может лишь держаться за него, рассыпаясь на осколки и снова умирая.       — Отпусти… — шепчет, но Пит только стискивает крепче.       — Нет.       И Вегас плачет уже громче, жмётся к нему и сгребает его рубашку.       — Уходи… — бормочет полушёпотом, — уходи, пока можешь, Пит. Не иди за мной. Не становись мной. Прошу тебя. Уходи, пока ещё можешь. У меня ничего нет. Я не защищу тебя. Уходи, пожалуйста… уходи…       Но ощущает, как тот лишь машет головой, как льнёт к его шее и отказывается хоть немного пошевелиться, чтобы унять жжение в ране, и Вегаса швыряет в ужас, потому что что, если Пит погибнет, как отец или как один из его ежей? Что, если именно он станет причиной его смерти? Он не может. Он не согласен.       Поэтому он с большей силой толкает его от себя, надавливая ладонями на грудь, пытаясь убедить отпустить, но Пит едва ли сдвигается на дюйм.       — Пит, уходи! У меня ничего не осталось! Так что просто отъебись уже, блять!       И это то самое, слова, которые вынуждают его зашевелиться, но лишь для того, чтобы схватить Вегаса за лицо и заставить посмотреть в глаза. Теперь его черёд выглядеть разъярённым; он тоже трясётся, у него тоже катятся по щекам слёзы, и Вегасу так хочется обнять его, стереть с глаз печаль, но он понимает, что Пит в отчаянии по его вине.       — Может, ты перестанешь повторять, что у тебя ничего не осталось? — кричит, нахмурившись. — У тебя есть я! Я здесь и никуда без тебя не пойду! Ты слышишь меня? Я не брошу тебя, Вегас! — Вегас внимательно смотрит на него, по-настоящему слушает его. — Я люблю тебя, Вегас. Я так люблю тебя, ты даже представить себе не можешь. Мне не интересно, что у тебя есть или чего нет. Всё это для меня не имеет никакого значения. Всё, чего я хочу, это чтобы ты был свободен, цел и жив, блять! Я не смогу без тебя жить, слышишь? Я сказал, что вернусь к тебе, и вот прямо здесь, перед тобой… так что, пожалуйста, не оставляй меня… ни сейчас, ни когда-либо потом. Я не могу… — он захлёбывается слезами. — Я не могу без тебя жить, Вегас. Не хочу. Не отворачивайся от меня. Останься рядом… пожалуйста… я так сильно люблю тебя…       Вегас смотрит на его катящиеся по щекам слёзы, смотрит на синяки от драк и пятна крови от тел, в которые он стрелял. Он знает, Пит сильный. Он не нужен ему, чтобы выжить. Но в уголках его губ кривится отчаяние, а вниз всё ещё стекают капли. Вегасу не нравится видеть его в таком состоянии. Боль на этом любимом лице уже не кажется такой привлекательной, как несколько недель назад, поэтому он неспеша поднимает левую руку, вытирает его слёзы и ласково гладит кожу. Он не может сдержаться. Он слишком любит его, чтоб хотя бы попытаться. И пусть он по-прежнему чувствует, как внутри умирает, ему удаётся найти утешение в знакомой теплоте Пита, в его коже и его прикосновениях, в красоте его глаз и нежных звуках его голоса. У Вегаса ничего не осталось, это правда, но у него есть Пит, и, возможно, это куда больше, чем он когда-либо имел.       — Не отталкивай меня, — на его молчание тихо проговаривает Пит. — Пожалуйста, Вегас, не отталкивай. Не после всего, через что мы прошли. Не после того, как сказал, что любишь меня… — он прерывается, взгляд становится неуверенным, пальцами левой руки он оплетает его руку. — Ты ведь любишь меня? — спрашивает, а страх, который слышит Вегас, пробивает его вглубь души, заставляет сфокусироваться на Пите, сделать что-нибудь.       — Я люблю тебя, — твёрдо произносит он. — Я лю…       Бах!       Сначала он слышит только громкий выстрел, слишком сосредоточенный на Пите едва ли понимает, что его задело, но затем видит его выражение лица, которое за секунду меняется с счастья и облегчения на испуг и ужас, и тогда понимает, что что-то не так. Оглянувшись на правый бок, замечает расползающееся пятно крови. И вот за этим, наконец, чувствует боль, ледяную, тупую резь. Он стонет, сгибается, пока лбом не упирается в щёку напротив, и тяжело заваливается набок.       Сквозь обессиленные веки он следит, как Пит вскакивает на ноги, свирепо кричит, целится и стреляет в сделавшего только что то же самое телохранителя. Может, тот осознает это позже, однако Вегас почти уверен, что знает этого человека. Этого парня в очках, но сейчас имя вряд ли вспомнит, да и это уже не важно, потому что Пит разряжает обойму до тех пор, пока тот не рухнет замертво. Потом он разворачивается обратно к Вегасу, опускается на колени и зовёт его.       Он видит, что Пит дрожит как осиновый лист. На фоне голубых отблесков воды выглядит бледнее обычного, и всё, что Вегас хочет, это прижать его к себе, но у него слишком болит в боку, и, когда все звуки постепенно приглушаются, он полагает, что теряет очень много крови.       — Вегас? Вегас? Вегас!       Пытаясь словить его руку, успокоить, заставить перестать плакать, он мычит и прикрывает ладонями лицо, отчего Пит замолкает.       — Вегас? Ты меня слышишь?       Он кивает, чувствуя как всё слабеет и слабеет. Пит тут же стягивает с него пиджак и плотно надавливает им на рану, вынуждая его болезненно всхлипнуть, но не останавливается.       — Я вытащу тебя отсюда, Вегас, — продолжает он, накручивая ткань вокруг талии, чтобы давление было постоянным. — Слышишь меня, Вегас? Раньше меня ты не умрёшь.       Он видит, как он озирается по сторонам, прихватывая оба пистолета и тот, что принадлежит Вегасу, убирая себе в кобуру. После нескольких безуспешных попыток Вегас сам начинает говорить.       — Пит… — шепчет, и тот, всё ещё дрожа, переключает внимание на него. — Пуля… — приходится поглубже вдохнуть, чтобы продолжить, — не достала до жизненно важного. Ну, я думаю, что не достала. Всё хорошо, — ласково поглаживает лежащую у себя на щеке его руку, пытаясь улыбнуться. — Я люблю тебя, — говорит он, — я очень тебя люблю, Пит, и не смогу уйти. Прости меня… за всё. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты знал, что я умру за тебя… убью за тебя, если ты только попросишь…       Пит смаргивает слёзы, смотрит на него смесью сильной страсти и нежного обожания, осторожно потирая его щёку.       — Тише, не трать силы на разговоры… я тоже тебя люблю, и должен вытащить тебя отсюда.       И Вегас мелко улыбается, слабея от всех страданий, которые ощущает, к которым добавляется и мучительное жжение в боку, но та любовь, которую он читает в глазах Пита, успокаивает нервы, сердце и разум и возращает немного красок обратно в его мир.       — Сможешь сесть? — спрашивает Пит, проверяя, туго ли затянут пиджак. Вегас пробует пошевелиться, ранение остро отстреливает, но он не останавливается, вдруг испытывая огромную благодарность за все те избиения, которые ему приходилось терпеть, с которыми приходилось жить, и которые сделали его невероятно устойчивым к боли.       — Помоги, — всё-таки просит, и Пит, обхватывая его здоровой рукой за плечи, помогает ему сесть ровнее. Тогда, опёршись левой рукой на испачканную собственной кровью землю, он отталкивается и встаёт на ноги. Делает это медленно, морщится, но, как только справляется, обнимает Пита, а тот в ответ подхватывает его за талию. Затем они неторопливо идут вперёд. Пит возвращает Вегасу его пистолет и крепко держит свой, целясь в каждую тень.       Добравшись до сада и положив трёх телохранителей, Пит поворачивается к нему с лёгкой улыбкой на губах, но с серьёзным взглядом.       — Мы можем уехать, — заявляет он, — давай уедем куда-нибудь подальше, типа, в Чиангмай или Чианграй. Заберём твоего брата и будем ехать, пока не найдём место, где ты сможешь восстановиться.       Вегас улыбается, ведь эта мысль ему нравится. Он, Пит и Макао в пути без кого-либо, кто остановит их или скажет, что делать. Они будут свободны. Окончательно.       — Хорошая идея, — кивает он, когда они подходят к гаражу, и Пит открывает одну из дверей, — но сначала надо разобраться с этим, — добавляет, указывая на свой по-прежнему обильно кровоточащий бок.       — Ты прав, — проходя внутрь, соглашается тот. По центру стоит большой чёрный джип, Питу приходится на минуту отпустить Вегаса, чтобы забрать ключи, прежде чем вернуться и снова крепко прижать его к себе за талию. — Ладно, идём.       Он помогает ему забраться на пассажирское сиденье, потом оббегает с другой стороны и заводит двигатель. Затем жмёт на педаль газа и выезжает, проносясь мимо центрального входа дома и всё ещё живых телохранителей. Наконец, они за воротами, особняк основной семьи постепенно скрывается за горизонтом по мере того, как они уезжают всё дальше и дальше. И наконец, Вегас может дышать.