Диковинная птица. Часть IV
9 сентября 2022 г., 17:01
Примечания:
Если кому-то захочется полного погружения в атмосферу, то могу порекомендовать песню «Preliator» от группы «Globus»
Три с половиной месяца назад. Лондон
Весенняя прохлада и свежесть быстро уступили место изматывающему зною, который захватил в капкан не только английскую столицу, но и окутал огнедышащим кольцом все Северное полушарие планеты. Природа словно бы насмехалась над мнимым господством людей, решив устроить тем, кто так небрежно и неблагодарно привык использовать ее дары, настоящий ад на Земле. Пока жители Нью-Йорка, Токио и Лондона изнывали в плавильном котле, их собратья в Рио, Найроби и Сиднее молили богов усмирить свой гнев и перестать обрушивать на грешную землю тонны воды. Природные аномалии, что журналисты поспешили окрестить новыми «казнями египетскими», перекраивали привычный ландшафт планеты на свой лад: дали прогрессивному Западу наконец почувствовать жажду, из-за которой еще недавно умирали десятки детей из развивающихся стран, как ныне принято их называть в толерантной Европе или Штатах. Ум, одурманенный ядом демократии, не позволял высокоморальным и идейным представителям рода человеческого обращаться к иным живущим на Земле как к людям второго сорта, именуя их «странами Третьего мира». И как удобно было восхвалять заслуги, к примеру, великого колонизатора Африки и основателя компании «De Beers» Сесила Родса, который был столь великодушен, что учредил международную стипендию для обучения иностранных учеников в Оксфордском университете. Вот только потом забывали добавить, как студенты с Черного континента считали своим долгом помочиться на бюсты с его изображением на территории забытой ныне Родезии или благопристойной Англии. Африка же сейчас являлась рассадником малярийных комаров, разносивших с собой множество неизвестных ранее болезней с тинистых болот и прибрежных водоемов. Экологи с экранов телевидения повсеместно били тревогу, в скором времени обещая глобальную природную катастрофу, которая, в свою очередь, стала бы катализатором голода и вымирания не только не защищенных перед лицом стихии представителей фауны, но и самого человека. Компании энергетического сектора по всему миру терпели колоссальные убытки ежедневно. Для большинства жителей давно привыкшего к комфорту Лондона аномальная жара и отсутствие осадков поначалу казались просто досадной помехой в их ежедневной рутине, однако, когда дар природы постепенно вошел в категорию дефицита, а отключение водоснабжения стало происходить на регулярной основе, в столице поднялись волнения, вылившиеся в манифестации и выход членов профсоюзов на улицы. Власти поначалу приветствовали желание работников проводить на производстве и в офисах как можно больше времени — на первых порах из чисто коммерческого интереса, а затем и входя в непростую ситуацию с возросшими до астрономических величин счетами за электроэнергию. Однако позже правительство объявило о введении в стране чрезвычайного положения и обратилось к народу с официальным заявлением о приостановке практически всех производств, за исключением тех, что были направлены на поддержку социальной сферы. Людям предложили уйти на «летние каникулы», призывая посвятить освободившееся время родным и близким. Сам же кабинет министров, в свою очередь, обещал предпринять все возможное, чтобы справиться с ударом стихии. «Другими словами — ничего». Именно так Гермиона думала в свете последних событий о жалких попытках правительства хоть как-то урегулировать нестабильную ситуацию. Даже выступление Ее Высочества Королевы не смогло смягчить искрящееся в воздухе напряжение. Грейнджер взяла отпуск, чтобы побыть с семьей и поддержать их в эту непростую минуту. Она отметила, что из-за всеобщей истерии даже ее магия будто бы стала слабее. Видимо, так сказывалось эмоциональное истощение. Восстановление ментального здоровья являлось еще одной причиной для недолгого перерыва в бесконечных рабочих буднях. Да, Гермиона изводила себя изнутри, ибо ощущала каждой клеточкой тела нависшую опасность. Она не оставляла попыток выяснить, что стало с семьей Уизли или где держат Гарри, а также исправно подводила под удар собственную репутацию и даже жизнь, проводя незаконные обыски в архиве Отдела Тайн. Но с каждым днем рассуждать логично и рационально мешала накопившаяся усталость. Даже волшебникам нужен отдых. Панические настроения не только не хотели отпускать, но и усиливались, достигнув апогея в повседневной жизни, когда потерявшая контроль над собственными эмоциями Гермиона с отчаянным криком «Нет!» бросилась к обескураженному ее действиями Чарльзу, рассматривавшему из любопытства серого мотылька, бездыханно лежавшего кверху брюхом на столе в гостиной. — Герм, ты чего? Это же просто бабочка. Дохлая, — в недоумении хлопал глазами Грейнджер-младший. Гермиона понимала, что ее истеричные визги выглядели донельзя странно, но кошмары, преследовавшие по ночам, мешали спокойно думать. Теперь их завершающим аккордом стал новый безымянный участник. Не в силах пошевелиться и в ужасе застыв на месте, Грейнджер наблюдала, как в стихнувшем и слепящем глаза молочном пространстве над ней появлялась из ниоткуда и медленно нависала крестообразная тень, окрашивая белые простыни в густой багрянец. Гермиона попятилась назад, не обращая внимания на то, что ноги по щиколотку тонули в серо-коричневой хрустящей массе безжизненных насекомых, а тень все разрасталась и наступала, заливая кровью пол. Алая вязкая жидкость все продолжала прибывать, а Гермиона –погружаться в нее по пояс, затем по плечи, судорожно перебирая ногами и руками, в отчаянии вытягивая шею, боясь случайно ощутить во рту солоноватый привкус. Наконец она тонула в багрянце с головой, но сдаваться не собиралась, крепко зажав рот и нервно мотая головой из стороны в сторону… Как вдруг некая сила вытягивала ее, выбрасывая лицом в погост из бабочек. Их крылья лезли в глаза, рот, нос, уши. Гермиона резко выпрямлялась, сплевывая и вытирая руками припорошенные белой пыльцой губы. Тени не было. Но спустя мгновение пространство начинало выгибаться различными выпуклостями, а прямо под ногами проступал чей-то силуэт. Принадлежал ли он человеку или же был одной из фантастических тварей, которых так любил Хагрид? Увы, ответа на этот вопрос Грейнджер не знала. Что-то таинственное, что-то, как она чувствовала, зловещее, внушающее страх своим невидимым присутствием, издавало протяжный крик, более похожий на хищный рев, а затем ее маленький кошмар вспыхивал Адским пламенем, после чего Гермиону подхватывала в свои объятия блаженная пустота… — Да, Чарльз, ты прав. Всего-то мертвый мотылек, — спустя минуту молчания ответила она. — Прости, что напугала тебя. Эта бабочка может быть разносчиком заразы, поэтому, думаю, не стоит трогать ее без перчаток, — Гермиона понимала, что говорит бессвязные глупости, и решила сместить вектор беседы. — Будь ты учеником Хогвартса, то мог бы отлевитировать мотылька с помощью палочки, но… Пока что ты магглорожденный Чарльз Грейнджер, скажем, не совсем обычный мальчик, но еще не великий колдун. Иди лучше поиграй с Кокосиком и Живоглотом, а я уберу… это, — в конце ее голос чуть дрогнул, поскольку она не была уверена, что сумеет легко и безэмоционально осуществить задуманное. — Ты какая-то странная в последнее время, Герм. Может, тебе к этому сходить, как его? Альберт рассказывал, что его мама частенько посещает такого специалиста. Психотерапевту, вот, вспомнил! — подколол сестру Чарльз, прекрасно зная, как она относилась к подобным визитам. На удивление, та не стала возмущаться, а лишь устало потерла ладонью глаза и как-то слишком спокойно согласилась: — Возможно… — Гермиона, это все дурацкая жара виновата. Хоть ты и ведьма, но все-таки не всемогущая, – Чарльз вдруг порывисто кинулся к ней, чтобы крепко обнять. – Я рад, что сейчас ты живешь с нами, ибо без тебя было бы совсем худо, — задорно улыбнулся Чарльз, а потом огонек в глазах потух, и он начал говорить, глядя куда-то в сторону: — Кокосику и Глотику сейчас особенно тяжело. Бульдог Альберта все время валяется на кухне рядом с миской воды. Альберт рассказывает, что он почти не двигается и ничего не ест, — Чарльз грустно опустил голову. — Герм, я поиграю с Кокосиком и Глотиком вечером, потому что сейчас мы с ребятами идем в Ричмонд-парк. На той неделе их администрация дала объявление, что ищет волонтеров. Нужно кормить животных, и мы с Альбертом решили помочь. — Это замечательно, Чарльз! — Хочешь с нами? Но стоило Чарльзу задать вопрос, как в гостиной раздался звук удара клюва о стекло. Брат и сестра синхронно повернули головы в сторону окна, где, гордо расправив коричневое оперение, восседал крупный филин. Глаза Чарльза загорелись, а вот Гермиона чуть прищурилась — она никогда не получала посылок из лап этой птицы. — Вот это да! Какой здоровый! Герм, можно я… — Стой здесь, — строго оборвала его Гермиона, опасаясь, что послание может быть проклятым, и решительно направилась к филину. Чарльз обидчиво надул щеки, но послушно замер на месте и терпеливо ожидал, пока сестра аккуратно отвяжет от лапки письмо с министерской печатью. Стоило ей забрать послание, как птица взметнулась вверх – ответа не ждали. Гермиона вскрыла послание. Не может быть — Кингсли! — Герм, ну, чего там такое? — нетерпеливо произнес Чарльз. Но Гермиона не слышала его, ибо целиком погрузилась в чтение записки, быстро забегав глазами по строкам, а после смяла листок в ладони. — Чарльз, идите с Альбертом без меня. Я присоединюсь позже. Но Чарльз медленно подошел к сестре и заискивающе посмотрел той в глаза. — Герм, тебя что, вызывают в Министерство? Случилось что-то? Гермиона, до этого выпавшая в бокетто, будто очнулась и перевела взгляд на брата. — Да, это послание из Министерства. Но ничего серьезного, — слабая улыбка тронула ее губы. — Ничего серьезного, а выглядишь ты так, будто бы… — выдохнул Чарльз. — Хм, я хоть и маленький, но тоже соображаю. Ты ведь не знаешь, что происходит, да? Поэтому ведешь себя так странно? В фильмах, когда главный герой получает вот такие сюрпризы — это всегда плохой знак. — Спасибо, братец, — ехидно заметила она, заставляя голос звучать ровно. — Но, поверь. Сейчас уж точно не происходит ничего такого, что обычно показывают в твоих любимых приключенческих фильмах. В обычной жизни все намного скучнее, — но тут перед лицом пронеслись яркие воспоминания Второй магической, и Гермиона, чтобы быть честной, все же решилась добавить: — Ну, почти. Чарльз. Правда, ступай. Они одновременно вышли из дома, но пути их разошлись: Грейнджер-младший умчался к школьному приятелю, а его знаменитая сестра с тяжелым сердцем аппарировала в правительственный квартал. Стоило Гермионе переступить порог Министерства, как на нее тотчас навалилась почти физически ощутимая тяжесть, придавливая к земле. В Атриуме в связи с сезоном отпусков, что и у волшебников приходился на лето, должно было быть малолюдно. Однако у Грейнджер, пока она, окруженная плотной массой разноцветных мантий, медленно шла к лифту и оглядывала суетившуюся толпу, сложилось впечатление, что сейчас на работу вышли все. Как человек, выпавший из повседневной рутины, она легко подмечала то, чему раньше не уделяла внимания. Вроде бы все было, как и прежде: зачарованные записки над головой, чья-то шальная сова, улетевшая от хозяина, красивый фонтан по центру… Но сейчас со всей отчетливостью в глаза бросались яркие мантии, что как огненное кольцо охватывали периметр Атриума. Рыцари Пия были всюду. Это их давящий взгляд она чувствовала на спине. Поднявшись на этаж Министра, Гермиона столкнулась с неприятным нововведением. Только сделав шаг из лифта, она уперлась в двух рыцарей в алом, которые нависли над молодым сотрудником, испуганно спрятавшим свое лицо в бумагах. — Что здесь происходит? — Гермиона едва ли пыталась скрыть гневные интонации в голосе. — Мисс Г-грейнджер, вам необходимо предъявить свою п-палочку, — заикаясь, тихо попросил клерк. — На каком основании? — требовательно спросила она, не сводя прищуренных глаз с двух восковых масок, что именовались лицами. — П-приказ М-министра, м-мисс Грейнджер. — Меня не знакомили с текстом документа, и я не собираюсь безосновательно выполнять его положения. Тут в конце коридора раздалась тяжелая поступь шагов, и прямо к ним, торжественно скользя по красивой керамической плитке, медленно направился Глава ведомства. — Мисс Грейнджер, братья, мистер Стивенсон, — Кингсли вежливо раскланялся со всеми, а после обратился к Гермионе: — Мисс Грейнджер, прошу, сделайте так, как они говорят. Копия приказа лежит у вас на рабочем столе, где вы тотчас сможете с ней ознакомиться, — Кингсли говорил буднично, голос звучал ровно. Гермиона пребывала в замешательстве. Какого Годрика? Бруствер прятал от нее глаза, пока они находились в окружении алых мантий. Гермиона не понимала, с каких пор магглы начали раздавать указания в Министерстве Магии. Почему? Что заставляло Кингсли плясать под их дудку? Грейнджер, под ястребиные взгляды следящих за каждым ее шагом рыцарей, протянула свою палочку клерку, который проверил ее на последнее произнесенное заклинание, а после, когда отдавал ей древко обратно, прислужники Пия окропили Гермиону святой водой со словами: «От ереси и злой силы». Горящие Адским пламенем глаза Грейнджер красноречиво говорили все, что она думала о новом порядке прохода на рабочее место. Уже сидя в кабинете Министра, она, едва не перейдя на крик, озвучивала Кингсли свои претензии: — Что происходит? Я не могу больше делать вид, что все в порядке! Поч… — Мисс Грейнджер, — выразительный, умоляющий взгляд просил Гермиону молчать. Через мгновенье у себя в голове она услышала короткое: «Вы должны поверить мне. Пожалуйста». В тот же миг Гермиона, тяжело вдыхая и выдыхая, успокоилась и попыталась найти в себе силы не закричать. Мерлин, как же она хотела, чтобы все встало на свои места. — Мисс Грейнджер, — спустя несколько минут молчания голос Кингсли зазвучал привычными интонациями, — вы же знаете, что такое Организация Объединенных Наций? Гермиона недоверчиво посмотрела на него. Значит, они были под колпаком. Значит, существовал кто-то, способный прочесть даже мысли Кингсли. Кто? Кому достало такого могущества? — Да, господин Министр. Знаю. — Мне очень жаль, что приходится прерывать ваш отпуск, но это вынужденная мера. — Конечно, — саркастично ответила Гермиона, недовольно закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Кингсли принялся ходить по кабинету и, прочистив горло, начал: — Дело в том, что, по согласованию с моим маггловским коллегой и рядом других международных чиновников, как магов, так и магглов, было принято решение объявить на открытии очередной сессии ГА ООН, которая, как вы знаете, обычно проходит в сентябре, о прекращении действия Статута о секретности и подписании ряда новых соглашений о взаимном сотрудничестве и партнерстве во всех областях. Для вас ведь это не новость, мисс Грейнджер. Мы обсуждали с вами подобную тему ранее. И я прошу вас, как моего помощника, принять самое активное участие в подготовке документов, а также взять на себя составление моей вступительной речи на трибуне в Нью-Йорке… Гермиона слушала Кингсли вполуха, полностью погрузившись в себя. Мерлин, как ей было страшно. Не за себя. Нет. Она всегда была сильной и способной, пожалуй, справиться со многими ужасными вещами, творившимися в мире. В конце концов, боролась же она за права домовиков, которые отныне хотя бы носили приличную одежду и более не смели подвергаться жестокому обращению, о котором эльфы могли незамедлительно заявить в когда-то созданную с подачи Гермионы Комиссию по этичному поведению, функционировавшую при Отделе магического правопорядка. Гермиона гордилась тем, как помогала возрождать доброе имя Магической Британии в составе международных делегаций. Она всегда охотно принимала приглашения директора Макгонагалл выступить перед молодыми поколениями студентов Хогвартса, неизменно рассказывая им про важность и ценность человеческого достоинства и таких качеств, как дружба, любовь и поддержка семьи и близких. Но сейчас она растерялась. Что-то готовилось. Что-то страшное, несмотря на все заверения и обещания лучшего будущего и достижения благоденствия. Гермиона едва могла дождаться окончания разговора с Кингсли, и как только Министр дал ей заключительное поручение, сорвалась с места, чтобы скорее покинуть кабинет и Министерство. Видит Мерлин, если бы она задержалась здесь хоть на минуту, то… — Мисс Грейнджер, — поток яростных мыслей прервал чуть взволнованный голос Кингсли. Странно, до этого он говорил ровно. В его интонациях слышалось смирение. Но теперь же он будто обращался к ней с едва прикрытым отчаянием, прямо как в начале их непростой беседы. — Мисс Грейнджер, — повторил Кингсли уже более спокойно, когда убедился, что его услышали. — Прошу, не предпринимайте поспешных решений. Вам необходимо успокоиться. — Да, господин Министр, — холодно отвечала она. — Я знаю, что нынешняя погода не располагает к долгому нахождению на свежем воздухе, но… Мне кажется, что небольшая прогулка в парке способна успокоить нервы и остудить горячее сердце. Гермиона в ответ лишь хмыкнула и, скомканно попрощавшись, вышла из кабинета, направившись в Атриум. На обратном пути ее вновь окружили алые мантии, нависнув, словно хищники над угодившей в капкан жертвой. Они опять окропили ее водой, но, к облегчению Гермионы, ничего ни до, ни после говорить не стали. Оказавшись на поверхности, она, словно выброшенная из воды рыба, жадно ловила ртом раскаленный воздух. Голова кружилась, звуки сливались воедино. Солнце, клонившееся к зениту, ярким свечением слепило глаза. От асфальта, расплавившегося в некоторых местах на проезжей части, шел пар. Она будто оказалась в кипящем котле, из которого сложно было найти выход. Но вот подул освежающий ветерок с зарябившей Темзы, обволакивая кожу приятной прохладой. Она сегодня впервые за много лет нарушила протокол, не соизволив явиться в Министерство в мантии. Впрочем, глядя на других сотрудников, Грейнджер осознала, что была далеко не единственной, кто в эти горячие дни не следовал правилам. Ей необходимо успокоиться: найти тихое место, где можно все хорошенько и неторопливо обдумать. И тут в голове пронеслись слова Чарльза про волонтерство в Ричмонд-парке. А после проплыли слова Кингсли о пользе прогулок на открытом воздухе. Ну, конечно же! Гермиона вспомнила его умоляющий взгляд. Мерлин, он не мог говорить прямо, но… Ей как можно скорее нужно было оказаться в Ричмонд-парке. Гермиона аппарировала недалеко от той самой улочки, на которой располагался канцелярский магазин с редкими товарами, где и начались когда-то ее поиски. Она знала, что за помощником Министра, открыто демонстрировавшим неповиновение новым порядкам, по пятам следовали люди в алом. И пусть приспешники воли Божьей, как нескромно величали себя рыцари Пия, не обладали возможностями перемещения, доступными для волшебников, но на их службе состояла обширная сеть пажей и разномастных фигур по всему городу. Гермиона в который раз убеждалась в том, что слово, вложенное в правильные уста, оказывало эффект зачастую гораздо смертоноснее зеленого луча Авады или же запуска боеголовки. Пий в своих выступлениях, собиравших тысячи восторженных последователей по всему миру, активно пропагандировал такие вечные ценности, как, например, любовь к ближнему или отпущение грехов при чистосердечном покаянии, умело играл на человеческой безграмотности и вере в просвещенный дух церковных сановников. Подобными речами не раз умелые ораторы обращали гнев толпы в свою пользу. Из недавних примеров на ум приходила Исламская революция в Иране 1979 года, когда будто бы выживающий из ума ссыльный старик, проспонсированный американской администрацией и вооруженный Кораном вкупе с многолетним опытом «заведения» жадно внимающих его речам прихожан, по итогу обхитрил и своего заокеанского мецената, и низверг шахскую династию, и установил в стране свою диктатуру, опирающуюся на возведенные в абсолют законы шариата, доказав, что революции вершат ведомые идеями самоотверженные фанатики, а зрелые плоды вкушают прагматики. Люди, загнанные в колесе жизненных проблем и не видевшие выхода из замкнутого круга, становились легкой добычей для католических проповедников культа новой эры. Религия и любовь к Богу поощрялись в современном обществе в качестве константы, чего-то прочного и стабильного в стремительно меняющемся мире ХХ столетия. Особенно если красиво обернуть горькую пилюлю в шелковую сутану Папы Римского. Кардиналы старой системы предсказуемо складывали с себя полномочия, освобождая путь ставленникам Пия. Люди, почувствовав, что некогда табуированные и «высокие» для среднего ума темы стали доступны для их понимания, и те, кто таким простым и понятным языком объяснял прописные истины, демонстрировали близость и единство с безликой массой, наконец признав, что и у серого могут быть оттенки, нашли точку соприкосновения. Вера в лучшее так подкупала своей простотой и понятными каждому идеями. Про розги и жесткие посты вспоминали много позже. Грейнджер, пытаясь понять код рыцарей, даже использовала Оборотное зелье и под личиной заблудившейся по жизни девочки-подростка пришла в так называемую общину на базе родной англиканской церкви, куда всех желающих приглашали на «ознакомительную лекцию», в конце пообещав сытный обед. Сейчас же нужно было замести следы, пропетляв по извилистым улочкам и усердно сделав вид, что нахождение в этом районе Лондона никак не было связано с поиском покрытой тайной личности. Гермиона с завидной регулярностью заходила в почтовое отделение с головой Медузы на фасаде, тщетно перебирала у стойки выдачи корреспонденции различные варианты имен и фамилий. Она пыталась использовать поисковые чары и призвать зачарованную посылку, но… Господин Персей, очевидно, заколдовал ее таким образом, что та попадет в руки лишь при кодовом слове-пароле, являвшимся именем адресата. Сотрудники почты уже узнавали чудаковатую улыбающуюся девушку с пышными волосами, перебирающую архаичные латинские имена, но тем не менее всегда услужливо помогали. Один из консультантов даже пытался неловко пригласить засмущавшуюся Грейнджер на свидание. Как бы то ни было, сегодня Гермиона преисполнилась решимости разгадать личность господина Персея. Она еще раз окинула взглядом картину городского пейзажа, стараясь не упускать из виду ни малейшей детали. Как всегда, в самом начале улицы возле мусорных баков копошился мистер Боунс, обросший рыжеволосый бомж с приятным баритоном и голубыми, как доминиканские ларемары, глазами; в очередной раз пышногрудая сеньора Скорци под бурное обсуждение соседей выбрасывала из окна третьего этажа пожитки своего супруга, знойного кудрявого итальянца, разменявшего пятый десяток, но все так же пользовавшегося успехом у противоположного пола. Затем глаз Гермионы цеплялся к слюнявым мопсам мисс Коллинз, терпеливо ожидавшим, пока их модная хозяйка купит продукты во фруктовой лавке, где трудился пакистанец Ахмад, глубоко обижавшийся, если кто-то из посетителей интересовался у него, коренного жителя Лахора, о быте и оставшихся в Индии родственниках. После взгляд Гермионы упал на молодого паренька-флориста, что изо дня в день вздыхал через стеклянную витрину магазина по белокурой девушке лет двадцати пяти, трудившейся провизором в аптеке напротив. Пару раз, когда Гермиона задерживалась здесь допоздна, она наблюдала, как юный Ромео собирал букет белых лилий и, украдкой пробравшись к служебному входу, оставлял цветы под дверью. Всем жителям окрестных домов, да, пожалуй, и всего района, уже давно было известно о прекрасном чувстве потерявшего голову от любви паренька, кроме, конечно, самого объекта его сладких грез. Гермиона улыбалась, наблюдая, как пружинили упругие кудри «мисс барашек» (она сама недоумевала, почему дала миловидной девушке подобное прозвище), когда та наклонялась, чтобы бережно вдохнуть аромат завернутых в крафтовую бумагу лилий. Счастливо закружившись с букетом в руках, она смотрела по сторонам в поисках таинственного поклонника. А тот, затаив дыхание, неуклюже собирал цветочную композицию для сеньора Скорци, который готовился всю ночь напролет петь серенады под окнами вновь выставившей его из квартиры супруги, уже наверняка накрасившей губы яркой помадой и завившей нетронутые сединой густые волосы цвета вороного крыла. Ах, для самого Провидения пылкие чувства и неутихающие страсти южан, похоже, оставались загадкой, но, Господи, до чего прекрасным голосом обладал сеньор Скорци! На спектакль, что частенько устраивали итальянцы, стекались посмотреть многие зеваки, неизменно ожидая того самого момента, когда сеньор Скорци подхватит на руки спустившуюся к нему супругу и, невзирая на возраст и уже отнюдь не молодецкую удаль, закружит ее под аплодисменты растроганной публики. В такие минуты Гермиона ловила себя на мысли, что не существовало более прекрасного и волшебного чувства, чем зрелая любовь, пронесенная через годы и пережившая многие испытания. Миг счастья, отражавшийся в звонком смехе сеньоры Скорци или же в по-прежнему горящем огнем взгляде ее супруга, когда он с придыханием ловил ее улыбку, наполнял душу Грейнджер верой и надеждой, без преуменьшения, во всех людей на Земле. Она еще раз и еще переводила взгляд с книжного магазина на вывеску почтового отделения, с аптеки — на окна сеньоры Скорци и на витрину влюбленного флориста. Не хватало какой-то маленькой, но очень важной детали, чтобы разгадать этот ребус. Погруженная в свои мысли, Грейнджер отправилась в Ричмонд-парк. Там, сидя в тени раскидистого дуба на выжженной солнцем траве, она перебирала в голове известные вводные. «Бумага ручного производства… Китай… Шелк… Гусеницы, что плетут свои нити… Как… Как пауки… Но при чем тут паук?». Гермиона подняла лицо в немой мольбе к небу. Легкий ветерок, казалось, пытался что-то нашептать ей на ухо, однако, увы, она не понимала его языка. Но тут взгляд привлекло какое-то движение впереди. Гермиона устремила взор к невысоким зарослям шиповника и… Через мгновенье, грациозно перепрыгнув природную преграду, перед ней появилась лань. За той еще одна и еще. Ричмонд-парк славился тем, что на его территории обитало более чем пять сотен оленей. Пугливые животные, заприметив завороженно наблюдающую за их легким полетом Гермиону, тотчас сорвались прочь, сверкая, словно восковыми свечками, приподнятыми вверх белыми короткими хвостиками. Внезапная догадка холодным потом прошибла все естество Гермионы. Казалось, что день превратился в ночь, окружающий мир замедлился, вконец замерев, как и впавшая в ступор Грейнджер, в неверии осевшая на землю и обхватившая руками голову. Невозможно! Придя в себя и собравшись, она тут же аппарировала к почтовому отделению, шестеренки в мозгу завертелись с утроенной силой, подтвердив поразившую ее догадку. Змеи на голове Медузы, аптека, магазин цветов, лань… Войдя в почтовое отделение, Гермиона поздоровалась со знакомым пареньком. — Ну? Мисс-очаровательная-улыбка, кого попробуем на этот раз? — приветливо улыбнулся юноша. Гермиона посмотрела на клерка прямым уверенным взглядом. Сегодня она точно знала правильный ответ. Сделав глубокий вдох, Грейнджер с легким оттенком грусти произнесла: — Лили Эванс. Работник почты, едва расслышав имя, о чем-то задумался, вдруг нахмурил брови и даже, как показалось Гермионе, на несколько секунд впал в некое подобие комы. Но затем столь же быстро морщины на его лице разгладились, а задумчивый и потерянный взгляд стал осознанным. — Одну минуту, мисс Эванс! — мужчина исчез за служебной дверью, а через некоторое время вернулся, держа в руках небольшую посылку, которую поспешил вручить не верившей до конца в реальность происходящего Гермионе. — За получение расписаться нужно тут, — улыбавшийся во весь рот работник почты протянул Гермионе ручку и бланк, в котором она дрожащими от волнения руками оставила кривой росчерк, а после, едва не сбив стоявших позади посетителей, буквально выбежала на улицу. Грейнджер, бережно прижав посылку к груди, поспешила в небольшой сквер, где с несвойственным ей нетерпением разодрала оберточную бумагу в клочья, а после аккуратно поставила квадратный черный бокс рядом с собой на лавку. Голос рассудка твердил, что коробка может быть ловушкой и неплохо бы проверить ее на наличие опасных заклятий. Постоянная бдительность — хороший урок, данный талантливым мастером в юные годы. Гермиона, осмотревшись по сторонам и не обнаружив поблизости никого подозрительного, достала палочку из сумки и провела ею сверху — чисто. После, прикинув вес и немного тряхнув бокс в воздухе, Гермиона водрузила коробку себе на колени. Что в черном ящике? Просидев в раздумьях несколько минут, она, глубоко вдохнув, — была не была! — зажмурилась, сняла крышку и… Ничего! Внутри ничего не было! — Ч-что?! — страх уступил место праведному гневу. Гермиона принялась трясти коробку, стучать по ней, заглядывать внутрь, но ничего не происходило! Как странно, она была уверена, что внутри находится портал, который и привел бы ее к господину Персею, но… По факту, он просто издевался над ней! Грейнджер в сердцах уже готова была выбросить бокс прочь, когда сзади раздался детский голос: — Мисс Грейнджер! Гермиона обернулась и наткнулась взглядом на темноволосого мальчика, протянувшего ей потрепанный томик «Истории Религий». Едва она дотронулась до того, ее закружил вихрь аппарации, а после выбросил на пол в… домашней библиотеке? Чуть приподнявшись, Гермиона окинула взглядом помещение с устремленными к потолку стеллажами, набитыми книгами. — Не хотелось бы, чтоб вы ощущали себя некомфортно в незнакомой обстановке, мисс Грейнджер, — прозвучал ироничный голос рядом. Растянувшаяся на светлом паркетном полу Гермиона резко вскочила на ноги. А перед ней собственной персоной в кресле, деловито сложив нога на ногу и сцепив перед собой руки в замок, расслабленно сидел мистер С. — Вы? — только и оставалось глупо произнести Гермионе. Мистер С взял в руки лежавшую рядом на столике палочку и изящным взмахом кисти развеял наведенную на лицо иллюзию, открыв миру свое настоящее лицо. — Профессор Снейп… — едва слышно выдавила из себя Гермиона, в неверии прикрыв ладонью лицо. Грейнджер поняла, что человек, оставлявший подсказки, был знаком с ее школьным профессором Зельеварения, но то, что именно сам Северус Снейп является составителем посланий… Она представила, как глупо выглядела в эту самую секунду, когда стояла перед ним растерянная, лишенная дара речи, способная лишь безмолвно открывать и закрывать рот, не зная, что сказать. В эту затянувшуюся паузу Гермиона с распахнутыми от шока глазами беззастенчиво вглядывалась в стертые пролетевшими годами и в то же время до боли знакомые черты лица. Пожалуй, в иной ситуации столь детальное рассматривание можно было бы считать неприличным, но Грейнджер сейчас едва ли задумывалась над такими условностями. Вот тот же выдающийся, немного крючковатый нос с выразительной горбинкой; на месте сложившиеся в тонкую линию губы, не растянувшиеся в улыбке при виде знакомого человека; ставшая намного заметнее и глубже морщина, пересекающая высокий лоб; смолянистые волосы, лишь на висках посеребренные жизненным опытом; и взгляд… По-прежнему прожигавший до основания, насмешливый, чуть снисходительный, но вместе с тем иной… Да, как странно. Прошедшие годы, как оказалось, сильно размыли в памяти лик профессора Зельеварения, но в то же время Гермиона не видела отпечатка усталости, которую хорошо запомнила с детства. Она смогла разгадать эту эмоцию, лишь когда сама перешла двадцатилетний рубеж. Усталость от жизни, от окружающих людей и, в конечном счете, от себя самого… Более этого не было. Взгляд Северуса Снейпа не утратил остроты, но перестал казаться излишне жестким. Видимо Снейп посчитал, что дал достаточно времени для детального осмотра. Он заговорил в привычной манере: — Я больше не профессор, мисс Грейнджер, — она, в противовес сказанному, будто вновь ощутила себя на уроке Зельеварения. — Как и вы, очевидно, уже давно не студентка Хогвартса, — едкий сдавленный голос не оставлял сомнений, что перед ней был именно он, героически отдавший свою жизнь и награжденный посмертно Орденом Мерлина I степени, человек, сумевший скрыть свой разум от самого Лорда Воландеморта, тот, кого считали мертвым. — Должен признаться, что ваше растерянное выражение лица и нелепые потуги, которые вы продемонстрировали сегодня в сквере, немного компенсировали мое длительное ожидание нашей встречи и разочарование в вашем умении мыслить логически. Ведь, мисс Грейнджер, согласитесь, поставленная перед вами задачка по уровню явно не тянет даже на ЖАБА, которые, принимай их у вас я, вы бы никогда не защитили на выставленное вам «Превосходно». Гермиона же до сих пор не могла поверить, что видит перед собой не мираж, не чью-то иллюзию, а живого Северуса Снейпа, пропуская мимо ушей все его едкие замечания. Мерлин, кто бы мог подумать… Северус Снейп… Живой… — Вы проглотили язык, мисс Грейнджер? Последний вопрос хоть как-то вывел Гермиону из оцепенения. — Я… Я… П-простите, сэр. Это немного неожиданно — видеть вас… живым… — Ну, прокопайтесь вы еще дольше, и я вполне мог бы удовлетворить иным ожиданиям, — саркастичный голос окончательно снял все сомнения: перед Гермионой сидел именно Северус Снейп. Он поднялся из кресла и, пройдя к занавешенному окну, немного отодвинул тяжелую портьеру, выглянул на улицу. Гермиона же так и продолжала стоять, не в силах справиться с шоком. Северус пересек комнату и небрежным движением кисти перевернул небольшие песочные часы, что стояли на полу, а теперь зависли на видном месте в воздухе, ненадолго завладев вниманием Гермионы. Он бросил в сторону Грейнджер скептический взгляд и, чуть сдвинув брови, о чем-то подумал, а затем проследовал к графину с бренди, небрежно плеснув в два стакана бордовую жидкость. — Выпейте, мисс Грейнджер. Вам необходимо расслабиться. Нас ждет серьезный разговор, на который не так много времени, — Снейп протянул Гермионе стакан, который она механически приняла в чуть подрагивающую ладонь. — Ваше здоровье, мисс Грейнджер, — он опрокинул в себя одним глотком все содержимое и отставил стакан в сторону. Гермиона ничего ему не ответила, мутным взглядом посмотрела на бордовые переливы и через секунду последовала примеру Снейпа, осушив все до последней капли, и после сильно закашлялась. Зато алкоголь вывел ее из ступора. Наконец, когда Гермиона пришла в себя, Северус приглашающим жестом указал на кресло напротив. — Мисс Грейнджер… — Профессор, — по привычке начала она, но тут же осеклась, — то есть, мистер Снейп, я… я… Для начала я должна поблагодарить вас за… все. То, что вы сделали ради спасения не только Гарри, но и всех наших жизней, сколько раз вы рисковали… — Мисс Грейнджер, — Северус поднял ладонь кверху, тем самым попросив ее помолчать, — достаточно. Мы не на приеме в Министерстве и, к счастью, пока не на моих похоронах. Я ценю вашу благодарность, но поверьте, мое воскрешение из мертвых, как вы догадываетесь, едва ли произошло оттого, что я горел желанием послушать дифирамбы в собственную честь. Сейчас перед нами стоят другие задачи, — дождавшись от Гермионы легкого кивка, он продолжил. — Говорить буду я, а вы — слушать. Все достаточно просто. — С Гарри и Роном все в порядке? — будто бы Снейп и не просил помолчать, она выпалила как на духу терзавшую душу мысль, подобравшись в ожидании ответа и сжав ручки деревянных подлокотников так, что побелели костяшки пальцев. Выражение лица Северуса нисколько не изменилось, однако он не мог не хмыкнуть, таким незатейливым способом прокомментировав реплику Гермионы. — Мистер Поттер, как и мистер Уизли, очевидно, так и не перерос комплекс героя, — Снейп вел диалог в своей любимой манере, нисколько не уменьшая волнения Гермионы. — Да, мисс Грейнджер, я, как никто другой, в курсе, что два этих остолопа являются действующими сотрудниками Аврората, причем весьма успешными, к моему удивлению. Однако это не отменяет того факта, как глупо они повели себя, пытаясь в одиночку разгадать тайну дневника, которым владел Альбус Дамблдор. Весьма самонадеянно, не так ли? Правда, стоит признать, что, отправляя запросы Макгонагалл, я не ожидал, что она решит обратиться к мистеру Поттеру за помощью. Позже выяснив — я все-таки не совсем простой сотрудник Министерства Магии, — что к делу подключились два бравых аврора, я рискнул придумать небольшую историю, разгадав которую, они могли бы выйти на мою личность, естественно, приобщив к расшифровке секрета вас. Я стал использовать известный материал из маггловского магазинчика рядом с почтовой конторой, переехавшей в здание бара с красочной головой Медузы. На мистера Поттера было совершено покушение при невыясненных обстоятельствах. Тогда я принял решение исключить его, как и мистера Уизли, из хода расследования. И если наш далеко не мальчик, но все-таки выживший, сумел правильно воспринять мои доводы о безопасности мисс Джинни Уизли и всей остальной части семейства, то мистер Рональд Уизли проявил редкое упрямство, сбежав из-под надзора в Латинской Америке и даже, кажется, попутно обзавелся домашним питомцем, — Снейп показательно прищурился, пристально глядя в глаза вынужденной потупить взор Гермионе. — Да, сэр, — с заминкой ответила она. — Это теперь мой питомец. Его зовут Кокосик. Капибара, — добавила немного погодя. Северус сдавленно хмыкнул. — Примите мои искренние соболезнования. Что ж, мистера Уизли удалось перехватить по пути во Францию. Смею вас заверить, они с мистером Поттером сейчас находятся в приятном обществе и, самое важное, в полной безопасности. Конечно, стопроцентную гарантию дать не могу даже я, но… — Спасибо! Вы вновь спасли Гарри! — Гермиона подняла на Снейпа сияющие счастьем и благодарностью глаза. — Да, дурные привычки сложно искоренить, мисс Грейнджер. Магглы даже применяют для этого гипноз, как я слышал. Признаться честно, я позволил себе использовать в отношении вас легилименцию, наслав видение мотыльков, чтобы выстроить в голове ассоциативный ряд с паутиной, пауком и необычной бумагой китайского производства. Вы ведь помните, что я жил в Паучьем Тупике? — Да, сэр. Если честно, это было отвратительное видение, сэр, — призналась Гермиона, сглотнув. — Нет, все было более чем миловидно. Но, очевидно, ваш измученный вопросами мозг слегка доработал исходную картинку, демонстрируя нечто иное, как я понимаю. Тем не менее вы, мисс Грейнджер, каким-то странным образом смогли предвидеть ту ситуацию, которая сейчас разворачивается перед нами. — Но каким образом, сэр? — В тот момент, когда рискнули задать мне вопрос про принятие Статута о секретности. Признаться, тогда я был удивлен, что кому-то стали известны детали моей беседы с Кингсли. Правда, сам Министр позже разубедил меня в вашей осведомленности, однако наблюдение за вами, как бы тщательно вы ни скрывали свои действия, дало мне надежду, что при вашем участии подобраться к разгадке дневника Диппета будет проще. — Что происходит, мистер Снейп? — не скрывая тревогу, спросила Гермиона. — Я чувствую, что грядет нечто необратимое. — И именно поэтому мы должны отыскать дневник Диппета как можно скорее. Потому что история, плоды который мы готовимся собрать, началась задолго до нашего с вами рождения. Речь как раз о Статуте, мисс Грейнджер. Записи Диппета могут помочь пролить на события тех дней свет. Увы, сведения, содержащиеся в архиве Отдела Тайн, были уничтожены. — Как? Кем? Когда? — зачастила она. — Сколько вопросов в вашей маленькой головке, мисс Грейнджер. Это парадоксально. Все случилось несколько лет назад. Прямо у меня под носом, — негодующе произнес Северус. — Уже тогда я почувствовал неладное, но наши с Кингсли поиски ни к чему не привели. Я запросил данные в архивах МАКУСА, но и там кто-то подчистил бумаги. Я направил запросы куда только возможно. И… Это страшно, мисс Грейнджер. Статут не хочет раскрывать свои тайны. Или кто-то не хочет, чтобы остальные были в курсе. — Но Святой Престол… — Именно! Из Италии мне ответили вежливым отказом, не опровергнув наличие записей, и это говорит нам: там есть что скрывать. А вскоре на международную арену вышла новая фигура. — Эрнесто Эспозито, — с ухмылкой проговорила Грейнджер. — Именно! Новый Папа Римский, очевидно, получил доступ к некоей силе, что когда-то заставила магов уйти в подполье. И сейчас эта сила, как дамоклов меч, нависла над всеми нами. Эспозито заявляет о лояльности магам, говорит о взаимопомощи между двумя мирами… Вот только в качестве аргумента у него отнюдь не основы Библии. Он шантажирует и магглов, и нас тем, что готов принудить мировое сообщество к обоюдным договоренностям, если мы не согласимся прийти к нему на, так сказать, добровольных началах. А Генассамблея ООН как раз является подходящей площадкой, чтобы на весь свет объявить о своих далекоидущих планах. Поверьте, всех нас ждет большой сюрприз. К несчастью, меня исключили из круга доверенных лиц Кингсли и я не могу проникнуть в его сознание, чтобы аккуратно снять воспоминание о разговоре с его маггловским коллегой. Однако же вы, мисс Грейнджер, имеете непосредственный доступ в кабинет Кингсли, как его помощник. И я очень надеюсь на вас. Отныне вы — мои глаза и уши в Министерстве. Но вы должны быть крайне осторожны. За всеми нами следят. А за вами — особенно. — Почему вы сами не используете любую возможность, чтобы найти воспоминание Слизнорта, сэр? Ваше нахождение в архиве едва ли вызовет вопросы. — Я сейчас веду поиски не менее важных вещей, которые еще сыграют свою роль. Увы, мне некому больше доверить свою тайну. Как и некого просить помочь. Кингсли под колпаком со всех сторон, — ответил Снейп. — Я понимаю вас, мисс Грейнджер. Вам страшно, и это вполне естественно. Не боятся лишь идиоты наподобие Поттера и Уизли, — едко вставил он. — Однако я, как в прошлом слуга двух господ, осознаю ваши чувства, как никто другой. Пока я могу ограничивать доступ алых мантий к архиву, но и это время безвозвратно утекает. Они потратили некоторое время, пытаясь определить, где в архиве может располагаться полка с воспоминанием Слизнорта о дневнике Диппета. Гермиона теперь получила ответ на некоторые мучавшие ее вопросы, в том числе и как ей удавалось столь долгое время безнаказанно пользоваться доступом к сверхсекретной информации. Северус «обрадовал» тем, что в случае раскрытия ее ожидал бы смертный приговор через поцелуй дементора, приведенный в исполнение в тот же день. — А теперь, мисс Грейнджер, я перейду к не слишком приятной части нашей беседы. Она касается безопасности ваших близких. Гермиона вся подобралась. — К сожалению, мы не можем позволить вывезти их из страны немедленно. Иначе все наши ходы будут раскрыты. Гермиона тяжело вздохнула: она и сама это прекрасно понимала. — Но это не значит, что у меня нет плана на случай экстренной ситуации. Ваш маггловский сосед, отставной военный разведчик и любитель сигар мистер Лунг поможет вывезти их из страны. — Мистер Лунг? Он что, Сквиб? — Он военный, мисс Грейнджер. Слушается приказов руководства. Это все, что вам необходимо о нем знать. В случае реальной угрозы, я хочу подчеркнуть это слово, незамедлительно найдите его. А вы, мисс Грейнджер, не должны дать повода никому усомниться в своей преданности. С завтрашнего дня вы запишетесь на курс лекций по «Слову Божьему» при Министерстве Магии. Я знаю, как для вас это звучит. Поверьте, чтобы не быть голословным, скажу, что до сих пор вижу перед глазами вашу поднятую руку на моих уроках. Далее вы продолжите под моим прикрытием поиски воспоминания Слизнорта. Я, подобно вашим друзьям, также проникал в сознание Горация, тщетно пытаясь найти чертову колбу. И у меня создалось впечатление, что Дамблдор очень стеснялся этого воспоминания, использовав Слизнорта как передатчик. — Но почему? Что там такого? — У Альбуса Дамблдора было много тайн. Всех не знал никто. Возьмите это на вооружение, мисс Грейнджер. Никогда не раскрывайте всех своих карт. Даже перед теми, кому верите, как себе. Однажды это может сыграть с вами злую шутку. А теперь у нас заканчивается время, нужно идти, пока нас не засекли. — Можно отследить перемещения волшебников? Разве это законно? — Иногда вы удивляете меня. Не в приятном смысле. Мисс Грейнджер, да будет вам известно, что все, абсолютно все перемещения контролируются секретным подразделением Министерства Магии. И, как вы понимаете, рыцарями в том числе. Чтобы засечь пункт назначения того или иного волшебника требуется определенное время. Конкретное, рассчитанное вплоть до секунды. И эти часы, что вы имеете возможность наблюдать у себя над головой, как раз и отсчитывают драгоценные мгновения. Когда последняя песчинка упадет вниз, в Министерстве станет известно, что глава невыразимцев и помощник Министра сейчас находятся вместе и, очевидно, плетут заговор против системы. До этого же момента маги видят лишь наше с вами движение. Это не работает с каждым волшебником. Чтобы обмануть систему и показать, что вы до сих пор зависли где-то в пространстве, используется достаточно сложная магия. А теперь отправляемся, мисс Грейнджер. Я сам с вами свяжусь.***
Первая половина сентября.
Трансляция открытия ГА ООН
из штаб-квартиры в Нью-Йорке
Стяги флагов гордо реяли на фоне синего неба перед штаб-квартирой ООН в Нью-Йорке, где в эти осенние дни готовилась к открытию очередная сессия Генеральной Ассамблеи. Она обещала, по заверениям как прессы, так и глав правительств ведущих мировых держав, войти в историю как эпохальное событие, положившее начало выхода на беспрецедентный уровень многостороннего сотрудничества и стратегического партнерства между противоборствующими лагерями западных и восточных стран. Гермиона в окружении всех членов семьи с напряжением ожидала трансляции церемонии открытия, на которой она должна была присутствовать в составе делегации Великобритании, сопровождая Кингсли и маггловского премьер-министра, однако ей, благодаря Снейпу, удалось избежать этого под предлогом серьезнейшего заболевания — драконьей оспы. Северус лично сварил зелье с отвратительным привкусом и долгосрочным эффектом, симулирующим все симптомы неизлечимой болезни. Гермиона даже провела несколько недель в Мунго, пока колдомедики восхищались возможностями ее организма, противостоящего заразе. Сейчас она находилась дома на заслуженном больничном. Все члены семьи Грейнджер, включая довольно мурчащего Живоглота и похрюкивающего Кокосика, покоившегося на боку рядом с диваном, расположились перед широким экраном телевизора. Гермиона, предчувствуя беду, то и дело бросала косые взгляды в окно на дом мистера Лунга, а под подушкой дивана сжимала волшебную палочку. Наконец репортеры, до этого демонстрировавшие крупные виды высокого здания Генассамблеи и некоторые памятные моменты в истории ООН, переключились в главный зал. Тот был украшен, помимо флагов государств-членов Организации Объединенных Наций и флагов Святого Престола, также несколькими полотнами с крупной литерой «М», означавшей слово «магия», пока что вызывавшими в зале переглядки и недоумение в среде журналистов, но никак не среди членов официальных делегаций, занимавших в эти минуты свои места перед центральной трибуной. Конечно же, ведь среди магглов сидели их коллеги маги из таких же ведомств. Однако для рядовой публики столь беспрецедентное сотрудничество являлось сюрпризом, но насколько приятным — должно было показать выступление Эрнесто Эспозито. Понтифик готовился взять слово сразу же после Генерального Секретаря. Гермиона нервно барабанила пальцами по колену, затем обкусала ногти, пока слушала его речь. Наконец, под бурные аплодисменты всех собравшихся, на трибуну взошел, сверкая белоснежной сутаной, Папа Римский, Пий XIII, и приветственно раскланялся перед собравшимися. И в этот же момент глаза Гермионы заметили заструившиеся алым, словно кровь, мантии рыцарей Ордена Лика Господня, что тихо начали окружать периметр зала заседаний. На лбу выступила испарина. И, как назло, беспокойства добавил отсутствовавший среди занявших свои места Кингсли. — Гермиона, милая, с тобой все в порядке? Мне кажется, что тебе нужно в постель, — мягкий голос матери отвлек от тревожных мыслей. Перед родителями также приходилось поддерживать легенду о собственной болезни. Никто не должен был усомниться в дурном самочувствии Гермионы. — Все в порядке, мама. Голова немного болит. Не волнуйся, — она успокоила миссис Грейнджер и перехватила тревожный взгляд Чарльза. — Герм? — в голосе брата читалось более ощутимое беспокойство. Не за нее. Гермиона чувствовала, что Чарльз, не раз заявлявший ей о своих опасениях и насильно записанный ею на такие же курсы «богословия», какие посещала и она сама по наставлению Снейпа, понимает гораздо больше, чем она озвучивает ему. Грейнджер в поддержке сжала руку брата и мягко ему улыбнулась. — Я с тобой, Чарльз. Пока я рядом — никогда ничего не бойся. — Герми, как жаль, что эта ужасная болезнь подкосила тебя. Ты сейчас могла бы находиться прямо там, в гуще событий, так сказать, — сетовал Итан Грейнджер, гладивший взобравшегося к нему на колени Глотика. — Брось, папа, обычное протокольное мероприятие. С кучей народа, дотошными журналистами и нудными коллегами. Ну, разве что банкет по окончании встречи ничего, — Гермиона старалась придать голосу беззаботный тон. — Ох, котенок, я же вижу, как ты расстроена на самом деле. Ничего. В следующем году ты обязательно попадешь туда. — Я? Расстроена? — искренне удивилась Гермиона. — С чего ты это взял, папа? — Ну, ты сама не своя эти дни, — пожав плечами, произнес он. — Я и подумал, что это связано с твоей несостоявшейся поездкой. — Ерунда. — Тихо! Сейчас будет говорить Эспозито! — вклинилась в диалог дочери и отца миссис Грейнджер. С трибуны ООН, завладев вниманием миллионов, кто сейчас нацелился в экраны телевизоров, произносил свою речь Эспозито. — Граждане мира! — понтифик раскинул руки в стороны. — Обращаюсь к вам сегодня именно так, ибо не будет больше врагов Господа, и все мы станем едины, одной большой и крепкой семьей, в которой не останется места распрям и разногласиям. Сегодня для нас настал исторический момент! Взываю к вам, ибо сейчас трубят ангелы, ведь пробил долгожданный час пробудиться! Очнуться от того сна, в котором вот уже как несколько столетий пребывает ослепленное человечество. Граждане мира! Обращаюсь к вам не как Глава Католического Престола, а как Раб Господень, один из вас, один из миллиарда таких же грешников, душа которого томится здесь, на Земле, куда, переступив черту грехопадения, низверг Господь Адама и Еву из Рая, обрекая на муки и страдание. Но Бог наш милостив, ибо каждый может вернуться на Небеса, каждый, кто ведет жизнь праведную, помогая бедному одеться, страдающему от жажды — напиться, калеке — протянув подаяние и руку помощи, обездоленному — дав кров. Граждане мира! Сегодня наступил величайший день для всего человечества, ибо вы уверуете в Господа и его Божественную Волю, наконец увидев свидетельства деяний его своими глазами! Вы более не сможете сказать, что Господь забыл о вас, нет же! Смотрите и узрите! Откройте свой разум и сознание! Наполните сердце любовью, изгнав гнев и неповиновение. Раздвиньте границы дозволенного! Братья и сестры! Сегодня все эти уважаемые люди в отглаженных костюмах, что сейчас сидят на своих местах и слушают вместе с вами мое выступление, готовы признаться, что долгие годы обманывали вас, скрывая правду! Да! Именно так! И не смейте отрицать это! Вы, вы все здесь забыли о своем истинном предназначении! Вы обманули ожидания тех, кто наделил вас властью! Свой народ! Миллиарды доверивших вам свои жизни и душу. Миллиарды тех, чей голос сегодня наконец будет услышан! Но… Я знаю, что вы раскаиваетесь и страстно желаете замолить свои грехи перед лицом Господа Нашего! Я чувствую, как вам больно. Я чувствую ваш страх. И я, как верный раб Господа и избранное конклавом должностное и ответственное лицо, должен милостиво сказать, что отпускаю грехи ваши, но нет… Я этого не скажу. Не ждите. Ибо не может слепой покаяться за то, что не узрел воров гнусных, которые рядом с ним ели и пели, ибо не ведает слепой, что творит. Вы спросите: как такое возможно? Вы скажете: нас вновь хотят обмануть! Но я, раб Божий, говорю вам — нет! Нет! Нет. Наш Господь всемогущ и великодушен. Но враг его извечный, подлый, всегда только обещающий, но никогда не сдерживающий слова своего, наиковарнейший из всех искусителей! Он никогда не дремлет. Да, граждане мира! Он обманул всех нас, как когда-то льстивый змей ввел во грех прародителей человечества. Сегодня настал день прозрения! Само Небо благоволит нам! Сегодня человечество объединится перед лицом великой угрозы, затаившейся под землей. Сегодня мы с вами объявим бой невежеству и обману. Граждане мира! Узрите одного из предателей и осквернителей рода человеческого! Того, кто отравлял мысли и добрые деяния тех, кому вы верили, тех, на кого равнялись, тех, чьей воле подчинялись. Граждане мира! Сегодня на земле я объявляю Судный День, ибо человечество достигло того предела, после которого всех нас ждет погибель. Я говорил, я обещал вам Мессию! И я не обманул вас, нет. Ибо вновь возродился тот, кто принесет на грешную землю нашу благоденствие, очистит ее от мерзости, что заполонила мир. Кайтесь, рабы Господни. Умоляйте, ибо для многих это последний шанс обернуться на сторону Света. Но плачьте и трепещите те, кто продал душу свою Тьме, ибо потеряно для вас прощение, ибо прокляты вы будете на веки вечные и гореть вам в чертогах ада, в мучениях вечных и терзаниях. К ужасу Гермионы, прямо сверху на трибуну под бурные возгласы собравшихся спускали крест с распятым на нем, едва живым Кингсли Бруствером. Кровоточа, тот дергался в конвульсиях от сотрясавших тело мучений, а белая мантия, в которую он был облачен, покрылась алыми пятнами. Гермиона после минутного шока поняла, что настал момент действовать, ибо время, данное им на обдумывание, истекло. Она, собравшись и твердой рукой и словом успокоив метавшихся по комнате родителей, схватила Чарльза за руку и приказала ему срочно собирать вещи, на что он ответил, к ее удивлению, что уже давно готов. Далее они все, вместе со спрятанным в переноску заливавшимся громким мяуканьем Живоглотом и Кокосиком, решившим, что сейчас все члены семьи планируют поиграть с ним, побежали в сторону дома мистера Лунга, уже поджидавшего их на крыльце. Наскоро расцеловав родителей и Чарльза, взяв с него торжественное обещание заботиться о Кокосике и не перекармливать манипулятора-Живоглота, Гермиона перекинулась парой слов с Лунгом, заявившим, что ей необходимо как можно скорее связаться с ее могущественным покровителем, чьего имени он не знает. Понимая, что это ее последний шанс покопаться в архиве, она решилась аппарировать в Министерство Магии. По пути она встречала в панике бегающих по Атриуму магов и ужас в алом, что отныне не скрывал своего истинного лица. Гермиона слышала, как кто-то выкрикивал что-то про маяки в форме развешенных по всему Министерству крестов, поглощавших магию… В голове пронеслась ужасающая мысль, что, похоже, Эспозито или же тот, «кто возродился вновь», каким-то образом контролировал погоду, вызвав аномальную жару в одном полушарии и череду наводнений в другом. Так, она могла обдумать это позже, сейчас ей необходимо было действовать быстро, пока ее не хватились. Наверняка за ней уже отправили поисковый отряд рыцарей. Гермиона со всех ног бежала по узкому извилистому лабиринту архива Отдела Тайн, каким-то странным образом про себя моля Небо и Господа в этот трудный час помочь ей. Она, несмотря на все те ужасы, что творились вокруг, знала, что Всевышний не допустит победы Зла на Земле. Остановившись и отдышавшись, Гермиона сосредоточилась, готовая как никогда до этого, произнесла заклинание призыва воспоминания о дневнике. Возможно, ей показалось, но золотое свечение сегодня сверкало по-особому ярко.***
Первая половина сентября.
Архив Отдела Тайн.
Воспоминание Дамблдора (Слизнорта)
Вы столь близки, и это так опасно,
Но разум, верно, утонул в «Дурной Крови».
Вы ненавидите меня так страстно,
В полшаге стоя от любви.
Вполшаге стоя от любви
Канцлер Ги.
Гермионе показалось, что в тот миг она вновь научилась дышать. Ее искренняя мольба к небу и заветное желание, которое шло из глубины сердца, помогли отыскать на вид ничем не примечательную стеклянную колбу, пылившуюся на полке среди груды макулатурного хлама. Маленький пузырек, за яд в котором люди готовы были отдать жизнь. Удивительно, Дамблдор и после смерти умудрялся играть заметную роль в судьбах стольких людей. Какие же еще тайны хранил седовласый волшебник, даже свою смерть сумевший превратить в эффектную интерлюдию к заключительному акту спектакля под названием «Вторая магическая». Времени на то, чтобы искать думоотвод, не было, поэтому Гермиона скрепя сердце решила, что выпьет содержимое стеклянного сосуда. А это означало только одно: если ей не суждено выбраться отсюда, тайна дневника Диппета навеки умрет вместе с ней. Она верила в Гарри и Рона, осознавала, что в случае опасности Северус Снейп прикроет их спины, даже ценой собственной жизни. Как никогда хотелось, чтобы оказалась права народная молва, приписывающая якобы похороненному при жизни человеку здравствовать еще долгие лета. Северус Снейп не даст себя провести. Человек, которого даже интриги двух королей магмира на излете тысячелетия не смогли задушить. Гермиона мрачно взглянула на грязное стекло, наспех протерев его краем мантии и чуть поболтав содержимое в руке. И… О, чудо! Она радовалась подобно ребенку, который впервые узнал удивительное заклинание. Белый осадок, похожий на соль, взвился в колбе и начал клубиться, приобретая удивительный бирюзовый оттенок, а затем и вовсе заискрился. То пробудилось через года воспоминание старого паука Слизнорта. Оно плавно переливалось волнами в своем собственном микрокосме подобно движению миллионов галактик, прилипших к черной пустоте. В моменты, когда вершатся судьбы миллионов, почему-то думаешь не о вечности, а вспоминаешь, как дома отец нежно обнимал мать, а Чарльз говорил Альберту, что его семья самая дружная в мире; думаешь о своей юношеской влюбленности и о том глубоком чувстве, что еще не случилось в жизни; думаешь о бесконечном голубом небе и белых рыхлых облаках, в которые упираются башни Хогвартса… В отдалении послышался топот бегущих ног, грохот от перевернутой мебели и выбитых дверей, крики, наполненные нетерпением и злобой. Гермиона знала, что зачарованные зеркала должны помочь ей выиграть время, но медлить было нельзя. Она откупорила прозрачную колбу и выпила до дна ее содержимое, в ту же секунду выронила сосуд из рук, позволив ему разлететься на тысячи мерцающих осколков. Она почувствовала странную тяжесть, голова начала кружиться, вынуждая тело бросаться из угла в угол, чтобы в итоге безвольно осесть на пол. Она прикрыла глаза и увидела, как ее закрутил вихрь… Да, она летела, по-настоящему, ощущая режущий холод на щеках, маневрируя сквозь заснеженные скалы, едва не задевая каменный склон ногой… Мерлин, полет наполнял тело невиданным чувством восторга и искрящейся эйфорией… Но Гермиона ощущала внутри нарастающее волнение и даже страх. Как странно. Она будто чувствовала, что впереди ее ожидает тяжелый разговор… Да вот только говорить должна была не она, ведь Гермиона являлась лишь сторонним наблюдателем, способным переживать ощущения, принадлежавшие… В то же мгновенье Грейнджер увидела, как Альбус Дамблдор, казалось, не обращавший никакого внимания на сносящий с ног снежный вихрь, спокойной поступью спускался по каменным ступеням с продуваемой всеми ветрами небольшой площадки, освещенной проглядывающим сквозь черные лохмотья туч умирающим месяцем. Его лицо выглядело будто неподвижный камень, из которого выточены молчаливые великаны окружающего горного ландшафта. Дамблдор здесь выглядел моложе, чем запомнился Гермионе с первого раза, когда она увидела его — на портрете с карточки от шоколадной лягушки, однако заметно, что гнавшие будто кони годы уже начали бой с рыжиной в волосах, а тело, некогда моложавое и подтянутое, все чаще подводило своего хозяина. Отчего-то он отказался от согревающих чар, что, по мнению вздрагивавшей от холода Гермионы, были бы здесь совсем не лишними. Зачем ему это? На высоте укусы рассвирепевшей стихии ощущались особенно сильно. Гермиона медленно направилась к Дамблдору, обошла его по кругу, не спуская глаз с нахмурившегося лица. Почему он медлил и не шел дальше? И вообще… Где они находились? Будто бы услышав Гермиону, что, естественно, было невозможно, Дамблдор нерешительно двинулся вперед, стуча каблуками туфель по каменным лестничным пролетам, спускаясь ниже и ниже, упираясь в расстилающееся под ногами синеватое море облаков. Наконец, когда они прошли сквозь густой туман, взору открылся величественный замок, поражающий мощью и размахом инженерной мысли, что врезала монументальную постройку между скал. Их с Дамблдором вновь закрутил вихрь аппарации, а уже спустя мгновенье Гермиона нашла себя в небольшой темной и сырой комнате с зияющей дырой в разбитом окне. Что могло понадобиться в подобном месте, да еще и ночью, директору Хогвартса? Ответ на этот вопрос озвучил лязг цепей, услышанный Гермионой откуда-то из глубины комнаты. То место не освещалось ни тусклым месяцем, ни раскачивающейся на ветру одинокой лампой, поэтому разглядеть что-либо в темном углу не представлялось возможным. Между тем Дамблдор, устремивший туда взгляд, встал как вкопанный, и Гермиона ощутила, как крупная дрожь прошлась по застывшему далеко не от холода телу. А затем она увидела глаза… Мерлин, из-за очков она никогда не замечала столь чистого их оттенка, подобного голубизне ледников в северных водах. А еще этот взгляд. В нем Гермиона читала боль, страдание, сомнение, страх, надежду и что-то еще, что-то, заставляющее отчаянно стремиться всем сердцем в скрытую от света часть комнаты. Что-то, способное растопить белоснежные шапки, укрывавшие пики гор, вот уже многие века задававших вопросы глухому небу. Гермиона невольно дотронулась до своего сердца — пульс прочти ровный, но она физически могла слышать, как стучало чужое напротив, как оно билось раненой птицей в ставшей тесной клеткой груди. Гермиона готова была поклясться, что Дамблдору больно даже смотреть туда… — Здравствуй, Альбус. Не очень-то вежливо с твоей стороны беспокоить меня незапланированным визитом в столь поздний час. Мне казалось, что англичане в подобных вопросах едва ли не бо́льшие педанты, чем мы или немцы. Хотя что-то подсказывает мне, что уйти ты планируешь по-английски, — хрипловатый мужской голос прервался надрывным кашлем, а Дамблдор в этот момент чуть дернулся, словно хотел броситься помочь, но, лишь на секунду позволив себе едва заметно сжать ладони в кулаки, так и остался на месте. Гермиона видела, как вальяжной походкой, гремя цепями с магическим шифром на щиколотках и запястьях, держа себя так, будто бы они сейчас находились на великосветском приеме у маггловской английской королевы, а не в камере смертника, чей приговор заменили заключением до логичного конца, выходил тот самый, при жизни ставший легендой волшебник, который вообще-то должен был внушать ужас, но Гермиона ощущала лишь трепет от бешеной харизмы и загадочной ауры, которую не сдержать даже кандалам. Но ей ли принадлежали эти чувства? Геллерт Гриндевальд. Годы заключения сделали свое дело. О былой привлекательности не напоминало абсолютно ничего — альпийские ветра методично, день ото дня иссушали ныне ссутулившуюся худую фигуру с выпирающими костями. Спутанные седые волосы сосульками обрамляли серое землистое лицо с впалыми щеками. Но, несмотря на это, Гриндевальд чувствовал себя королем, гордо выпрямив острые плечи и встав прямо перед Дамблдором, который очень хотел отступить, но уже не мог. Гермиона следила за дуэлью взглядов — никто не смел моргнуть и шелохнуться, это было равносильно проигрышу. За окном послышались разносимые эхом на многие километры треск и гул. Гермиона на миг отвлеклась на то, что произошло. Сход лавины — частое явление в горах. Смертоносная масса на бешеной скорости неслась вниз, и горе тому, кто окажется у нее на пути. Гермиона подошла ближе к обоим. Кажется, что для них и время текло по-своему. Она не могла понять, каков их посыл друг другу. Слишком много было сказано в затянувшемся молчании. — Здравствуй, Геллерт, — почти одними губами неслышно произнес Дамблдор. Гриндевальд продолжал молчать, а затем его рот искривился в усмешке. — Как гостеприимный хозяин, я бы должен предложить тебе чаю, да вот только руки заняты. Уж извини, — Гриндевальд нарочито позвенел цепями прямо перед лицом Дамблдора, смотревшего на старого знакомого все тем же тягучим и долгим взглядом. Он опустил ладони вдоль туловища, еще раз пристально заглянул Дамблдору в глаза, а затем прошел к разбитому окну. — Но ты можешь насладиться окружающим пейзажем. Только подумай. Альпийские просторы, коих нет в твоей Шотландии, бодрящий дух и пробирающий до костей воздух, свобода, Альбус! Сво-бо-да, — насмешливо протянул Геллерт, смакуя каждый слог. Дамблдору перестало хватать кислорода, хоть они беседовали и не на запредельной высоте — он начал дышать тяжело и часто, через нос. — Как бы то ни было, но… я рад тебя видеть, — тон Гриндевальда резко смягчился, как и апломб в голосе. — Тут, знаешь ли, не так много посетителей. Поэтому проходи, не стесняйся, располагайся, — он подобрал валявшийся на полу деревянный стул и поставил его перед Дамблдором, а затем, захрипев, добавил: — Чем могу услужить тебе, старый друг? Дамблдор перевел недоверчивый взгляд на низкий стул, но все-таки проплелся и присел на него. Гриндевальд, звеня цепями, забрался на стол, свесив ноги, начал болтать ими, словно малый ребенок. Его глаза зловеще поблескивали в свете месяца. — Скажи, ты жалеешь? — резко спросил Альбус. Вопрос прозвучал подобно выстрелу. Вот так. Любезности в сторону. Дело — к черту. Геллерт в очередной раз довольно усмехнулся, а затем, глубоко и шумно вздохнув, отвел взгляд в сторону, уставившись на наледь на стене камеры. — Ты никогда не был занудой, Альбус. Решил на старости лет попробовать новое амплуа? Гермиона пораженно уставилась на Гриндевальда. Еще минуту назад он был хозяином положения, а сейчас открыто пасовал, стремясь увести тему в сторону. — И все же? — Дамблдор пошел до конца. Геллерт причмокнул. Мягко, словно дикая кошка, сполз со стола, и, позвякивая кандалами, принялся расхаживать от стены к стене. — Не буду лгать тебе, мой друг, я много думал… обо всем. Признаюсь, есть вещи, которые я мог бы претворить в жизнь иначе, — Гриндевальд сделал паузу, а затем резким тоном спросил: — Альбус, мы не виделись, по крайней мере, пятнадцать лет. Я, конечно, тронут нашей встречей, но еще не настолько выжил из ума, чтобы окончательно потерять нить разговора и связь с действительностью. Чего ты хочешь? Дамблдор с сожалением отвел взгляд. Гермиона каждой клеточкой тела ощущала, что слова Гриндевальда отдавались в груди ноющим покалыванием, словно бы кто-то рассекал ему спину плетью. Обоим было больно. Оба давно смирились с отведенными им ролями. Но то ли заключение сделало Гриндевальда более сентиментальным, то ли ему и впрямь было тяжко обсуждать вопросы личного характера с бывшим… другом. — Я тоже много думал, Геллерт. Представлял, как могло бы быть, сложись все иначе, — вдруг откровенно признался Дамблдор. Гриндевальд прервал нервное хождение, встав спиной к нему, и, чуть погодя, откашлявшись, заговорил: — Не сожалей, Альбус. Сделанного не воротишь. Ты поставил на красное, я поставил на другое… В итоге, как это ни странно признавать, мы оба в проигрыше. Жизнь заключила нас в клетку, с той лишь разницей, что твоя шире и без раздражающих украшений. Даже если бы ты вдруг захотел отворить дверь моей камеры, то ключ давным-давно потерян. Где-то, — хоть Гриндевальд говорил с Дамблдором, но сейчас он обращался скорее к себе, чем к своему визави. — Пока человек жив, никогда не поздно измениться, — Дамблдор словно молил. — Геллерт. Гермиона в неверии смотрела, как всесильный директор, тот, кто, казалось, не боялся ничего и никого, даже Темного Лорда, дрожал как маленький мальчик, заблудившийся в темном лабиринте. Выход был рядом, но он упорно не хотел смотреть в его направлении. Дамблдора звал его личный Минотавр. — Жизнь… Смерть… Некоторые считают, что смерть уравнивает нас. Однако не все любят походить на других, верно, Альбус? — Гриндевальд исподлобья, улыбаясь какой-то нездоровой улыбкой, посмотрел на посерьезневшего Дамблдора. — Признаюсь, ты обскакал меня, мой друг. — Геллерт, у тебя был выбор… — Дамблдор устало вздохнул. — И у тебя он был! — непривычно, с отчаянием, грубо и надрывно закричал Гриндевальд, а звучное эхо еще долго разносило его рев по каменным утесам. — Но ты выбрал себя! — констатировал он. — Впрочем… — он наклонял голову из стороны в сторону, словно что-то прикидывал. — У каждого свое понятие всеобщего блага… — Что ты увидел, Геллерт? Скажи, что нас ждет? — Смерть, Альбус. Нас ждет смерть, — Гриндевальд насмехался. Он явно вкладывал в это понятие больше смысла, чем мог представить среднестатистический человек. — Как интересно. Ты болеешь за правое дело, надеясь на искупление. Верно? Мое наказание, Альбус, закончится с моей смертью, — Гриндевальд вновь отвернулся, затем сделал оборот вокруг своей оси и принялся расхаживать из угла в угол. — Тебя интересует этот юноша…. Том Риддл. Весьма талантливый молодой человек, как я должен заметить. Хотел бы сказать, что он далеко пойдет, но вижу, что он уже значительно оторвался вперед. Нас ждет интересная партия. Кто-то умрет, кто-то воскреснет. Но… Забегая далеко вперед, скажу, что всегда буду болеть за тебя, мой друг. Ты пришел, чтобы узнать о будущем, ведь это так заманчиво. Не боишься довериться мне, а, Альбус? Я отвечу тебе. Хочешь победить Темного Лорда — спрячь дневник, который подарил тебе предыдущий директор Хогвартса. Спрячь далеко. Ты ведь уже ознакомился с его содержанием, мой любопытный друг? Вот тебе мой совет: спрячь его хорошо, чтобы найти дневник мог лишь тот, кто рискнет пойти по моим стопам. Ах, Альбус, что будет, что будет… Глаза Дамблдора с жалостью и ужасом смотрели на слишком довольного Гриндевальда. Гермиона чувствовала панику в душе директора. И отчаяние. — О чем ты говоришь, Геллерт? — будто не своим голосом произнес Дамблдор. — Я говорю о наших мечтах, Альбус. Вспомни, ты, я и весь мир перед нами. Для нас. Оба максималисты, оба готовы идти до конца… Оба хотели подчинить себе Смерть… — и тут воздух в помещении разрезали скупые хлопки аплодисментов. — Браво, Дамблдор! Браво! Гермиона думала о том, что Гриндевальд предвидел обладание Дамблдором всеми тремя Дарами… Сам же директор выглядел растерянным. Будто это его сейчас сковали по рукам и ногам. — Геллерт, прошу, одумайся… — О чем ты, Альбус? — обманчиво удивленным тоном поинтересовался Гриндевальд. — Помоги мне. — Дамблдор встал со своего места и на негнущихся ногах направился в сторону замеревшего Гриндевальда. Гермиона ощущала в груди нарастающее тепло, а воздух в помещении в один миг вдруг стал душным и резким. Когда их лица вновь оказались друг напротив друга, Дамблдор едва сдерживался, чтобы… Чтобы что? Теперь перед глазами Гермионы был наглядный пример того, что когда-то, очень давно, два этих человека являлись друг другу не просто друзьями. В кои-то веки Скиттер раскопала правду. — Геллерт, умоляю, помоги мне, — как заклинание прошептал Дамблдор, сократив расстояние между лицами до рассыпающихся в трескучем воздухе миллиметров так, что Гермиона ощущала на своем лице горячее дыхание Гриндевальда, невольно потянулась пальцами к опаленной жаром щеке. — Я запутался, я не знаю, что делать, — взмолился Дамблдор. — Ты заковал в цепи не только меня, Альбус, но и самого себя, — Гриндевальд, прикрыв глаза, зарылся кончиком носа во впадину на шее под ухом, сорвав сладостный стон желания с губ Дамблдора. Гермиона пораженно ощущала, как остается на коже влажный след от касания чувственного теплого рта, аккуратно прикусывающего и всасывающего то мочку уха, то пульсирующую жаром вену, как наполняется жаром и затягивается в тугой узел низ живота… Мерлин, помоги… Она сама в сладкой истоме запрокинула голову, следуя за расслабленными ощущениями, закусила губу и рукой потянулась вниз, инстинктивно свела бедра вместе, заведя ладонь за край брюк и надавив пальцами между складок, а затем, вспыхнув алым маком стыда, в ужасе распахнула глаза, ощутив на пальцах влажную отзывчивость собственного тела. Годрик! Она заблудилась в пространстве, потеряв нить с реальностью. Это сон, воспоминание или же параллельный мир? Как низко она могла пасть, как низко уже пала, становясь невольным свидетелем запретной связи и испытывая невиданную волну наслаждения, подхватившую ее, когда ощущения чужого тела разливались внутри пульсацией и приятным давлением. Гермиона хотела бы, но не могла отвести взгляд от завораживающей сцены, развернувшейся перед ней. Гриндевальд, закинув руки с цепями за шею Дамблдора, потянул его на себя, с силой впечатал в стену, которая чудом устояла от сотрясающего столкновения. После чего закованный в кандалы Геллерт, вжав Альбуса в каменную поверхность, сначала надавил цепями на танцевавший в такт с биением сердца кадык, с видимым наслаждением наблюдая за закатившимися от удовольствия глазами напротив. Затем начал опускаться ниже, нарочито медленно распахивая края мантии и, ненадолго задержавшись на твердой груди, вырывал с губ Дамблдора глухие стоны, когда холодный металл скользил вверх и вниз, соприкасаясь через тонкую батистовую ткань нижней рубашки с затвердевшими сосками… Гермиона обхватила ртом пальцы, инстинктивно всосав их и просовывая все глубже и глубже, когда Геллерт опустил руки между ног Альбуса и… Она отдавала себе отчет, что это не ее тело, заставляла себя вспоминать об этом каждый раз, когда лед цепей проходился по выпирающему естеству и до сладкой боли сдавливал мошонку громко стонущего, более не сдерживающего себя Альбуса, с жадностью вдыхающего запах пота и тоски по нему желанного тела напротив. — Мой дорогой Альбус, хочешь, я покажу, насколько плохим я все еще могу быть? — прохрипел Гриндевальд в губы Дамблдора. — Да, — с придыханием ответил тот. — Отлично. Но для этого меня надо хорошенько попросить. Умоляй, Альбус. На коленях. Всполохи языков света, что нервно дергались жаркой пульсацией, топившей лед промороженной камеры, словно обрамляли танец двух закружившихся в экстазе мотыльков, которые, обнажив друг в друге пылающий, как и много лет назад, пламень всепоглощающего желания, решились сгореть вместе, слившись воедино и растворившись подрагивающей фигурой на стене. Гермиона жалела, что это не с ее прекрасным молодым телом в реальности проделывали столь фантастический поток ласк, далеко раздвинув очерченные ею рамки получения удовольствия от исследования собственных ощущений, заставляя страдать и смущаться от влажных хлюпов, пока ее ладонь утопала в липкой смеси чужого греха, стекающего ручейком по бедрам, и собственного падения. Она прогибалась в пояснице, когда ощущала натиск языка Гриндевальда, выписывающего замысловатые восьмёрки, который скользил вдоль позвонков и опускался все ниже и ниже, заставляя ее опереться ладонями на промерзшую стену и широко расставить ноги, пропуская через себя феерическое, грязное и запретное ощущение украденного и разделенного на троих удовольствия. Гермиона не смогла разобрать, кому из них двоих — ей или Альбусу — принадлежал сотрясающий горную тишину протяжный крик удовольствия, зазвучавший заключительным аккордом этого до невозможности реального сна в зимнюю ночь. Наконец, когда игра теней немного успокоилась, Гриндевальд, будто бы распятый грешник на столе, лениво оперся на локоть и обратился к Дамблдору: — Альбус, Альбус… — Геллерт едва переводил дыхание. — Вот, видишь, что бывает, когда ты снимаешь оковы… И что может быть, если ты снимешь мои… — Геллерт… Не могу… Ты знаешь…. Что… Не могу… — Дамблдор выдыхал прерывисто, все еще пребывая в сладостной неге. — Знаю, — горько протянул Гриндевальд. — Знаю, мой друг. И от этого так тяжело… Но… Ты имеешь возможность иногда забываться, предаваясь волнам наслаждения со мной, Альбус. И твои ощущения столь реальны… — Да? — бессвязно поинтересовался Дамблдор. — Не обманывай меня, мой друг. Я знаю это. Я всегда помню о тебе, отправляя очередной подарок или же, — Гриндевальд поднял заключенные в кандалы запястья, — принимая дар от тебя. Ведь это твои заклятия сдерживают меня. — Геллерт… — Не пытайся выкрутиться, Альбус. На этом свете лишь тебе под силу такое. И лишь ты один имеешь власть. Надо мной. Дамблдор наконец справился с собой и нехотя поднялся на ноги, с трудом расправляя смятую мантию. — Геллерт, я не знаю, что мне делать. Я должен победить его. Понимаешь? Прошу, помоги. Скажи, чего ты хочешь? — в голосе Альбуса слышались одновременно мольба и обещание. Расслабленное лицо Гриндевальда озарила легкая беззлобная улыбка. — Ах, Альбус, я ведь только что и говорил об этом, — Гриндевальд с трудом поднялся и прошел к окну с забрезжившим на горизонте золотым рассветом. — Как прекрасен и удивителен этот миг вечности, верно? — Геллерт обернулся через плечо к Дамблдору, а затем вновь вернулся к созерцанию загоревшихся в золотом огне гор. — Каждый день я вижу это, Альбус. И каждый день не перестаю восхищаться. Столь удивительный и волшебный момент, когда солнечные лучи, яркие и пылающие золотом, будто бы крыло твоего феникса, накрывают ледяные, никогда не снимающие своей брони пики гор согревающим теплом. Огонь и лед по природе своей не могут существовать вместе. Но в этот красочный момент, когда тьма встречается со светом, вершится настоящее волшебство. Это время напоминает мне о нас, Альбус. О том, какие мы есть, какими были и какими будем. Два антагониста, сошедшиеся в вечности. И более никого между нами. Гермиона видела, с какой затаенной болью Дамблдор смотрел на заливающее золотом горизонт солнце. Он испытывал муку и трепетал от радости, осознав то, о чем говорил Гриндевальд; боролся с желанием снять с Геллерта цепи и обрести друг друга в вечности. — Ты спросил, чего хочу я, — Гриндевальд вновь подошел к Дамблдору и взглянул в синие глаза напротив. — Это, в сущности, не так важно. Ценность имеет другое. Вопрос в том, чего хочешь ты?
