Точка покоя

Вик глядит на столешницу у чугунной раковины. На кастрюли, сковородки, тарелки, плошки, чашки, вилки, ложки, ножи, розетки, блюдца и чайник эмалированный, с рисунком пионов на боку. Гора посуды глядит на него и ждет. — Я что, рыжий, опять посуду мыть?! — возмущается он. — Третий день подряд! Имейте совесть! Хотя и так вижу, что вы имеете ее регулярно… Ну вот, и шутки от злости почему-то получаются двусмысленные. Хотя почему «почему-то»? Вчера одна девица тут решила, что целоваться можно и при всех, если хочется, дергала то одного, то другого своего кавалера, а потом и вовсе загнала обоих на софу в библиотеке-гостиной и равномерно развалилась у них на коленях, а Вику пришлось одному организовывать чай и то и дело лицезреть это безобразие. Очень раздражающее зрелище, кстати. — Вообще-то да, ты рыжий, — мерзавец Изя отвечает чуть невнятно, потому что ковыряет зубочисткой в зубах. И ни с места, так и развалился в кресле в гостиной. Где его видно из открытых дверей кухни. — Подойди к зеркалу и убедись. Вик скрежещет зубами, но глотает реплику, что если он выйдет, то с ножом или сковородой, чтобы вправить кое-кому совесть на место. И так слишком часто, пусть и не всерьез, он прибегает к угрозам, как будто маньяк и главзлодей здесь он, а не кое-кто другой. Ничего, ему всегда есть что и кому сказать. — Аделька, свет очей не знаю чьих, ты слышала? — Вик кричит на весь этаж. — По мнению месье, наше с тобой место, как рыжих — на кухне! Так что иди помогай. Две секунды тишины, потом стук каблуков, быстрый и гневный. — Я. Не. Рыжая, — заявляет она и для верности топает ножкой в туфле темно-красного, почти вишневого цвета, такого же, как ее волосы, а сегодня и платье тоже. Все это цветное великолепие взметается, когда она резко поворачивается назад, и… И эффектно удалиться она не может: проход уже преградил Уилл, он протискивается на кухню, улыбается, как солнечный зайчик, и свет из окна искрится в его светлых вихрах. У Ви перехватывает горло от… Он сам не знает, от чего, но это что-то теплое и пушистое в груди. — Конечно, Вик, — Уилл щурится от солнца, пусть и по-осеннему неяркого, — обязательно помогу. В четыре руки управимся в два счета. Вику больше никого не хочется бить сковородкой, но для порядку он все равно ворчит: — Так у мойки два человека не поместятся. — Ой, и правда, — Уилл тут же, без раздумий, снимает полотенце с крючка на стене. — Тогда ты моешь, я вытираю. Или наоборот. И… Айзек, иди к нам, вместе веселее! Будешь сухую посуду раскладывать по шкафам! А ты… — А я, — Адель перехватывает инициативу, — буду руководить, проверять качество работы, украшать собой интерьер и вдохновлять вас. Вот сколько обязанностей беру на себя. Цените! Уилл смеется так весело, что Вик тоже не может сердиться на эту легкомысленную девицу. Но для порядка надо поворчать, да. — Ты бы, демиург наш свеклоголовый, лучше сотворила посудомоечную машину. — Исключено, — торжественно заявляет Адель, — по стилю машина не сочеталась бы с деревянными полами, медными кастрюлями, ручной кофемолкой, кружевными салфетками и всем прочим. И потом, — она отворачивается к окну, — я не демиург. Да, со светлячками позавчера получилось, но если бы все действительно было так, как я захочу, то на улице бы стояло лето. Или лучше конец весны, но никак не осень. За окном солнце сквозь дымку озаряет желтые, оранжевые, красные листья деревьев, подсвечивает бледно-бежевые травы, где огоньками горят поздние бархатцы и календулы. Вик открывает горячий кран посильнее и наконец-то улыбается. Этот рыжий октябрь за окном ему очень даже нравится.