Точка покоя

       Иней на желтых листьях и штакетинах стремительно превращается в росу. Вик ежится и шагает от своего флигеля к отдельному входу на кухне быстрее. Эх, на раскочегарку печи уйдет минут двадцать, а до тех пор пляши-приседай. У палисадника под огромным кухонным окном он резко останавливается. Это еще что? Что за вонища? Приторно-химическое что-то разит так, что глаза слезятся, а нос очень хочет загнуться набок. Вик чихает, щурится, заглядывает между прутиков смородины и «золотых шаров» – ничего, кроме запаха. Нет, печь сама себя не затопит, и он ретируется в дом. В кухне тоже пахнет. В печи особенно. И угольки свежие и еле теплые. Вик долго думает, есть ли смысл открывать форточку, и ограничивается дверями – в сад и в коридор. Из сада тянет сыростью и холодом, из коридора – духотой и… опять химией? Вик выходит в коридор, вытирает нос рукавом, принюхивается еще раз. Может, из кухни просочилось? В вестибюле еще чувствуется, в библиотеке по другую сторону – слабее, с лестницы наверх опять тянет сильнее, а от одного темного пятна на перилах разит так, что Вик чихает, как кошка, раз пять подряд. Ему хочется ломануться сразу наверх, вытащить Айзека из постели и потыкать мордой в содеянное, как напрудившего щенка. Но, во-первых – вдруг это не Айзек? Вик не против подраться, но чтоб за справедливость, а не просто так. Отсюда во-вторых – вдруг это вообще кто-то чужой? И Вик на всякий случай прихватывает из кухни кочергу, а потом возвращается взять след. След идет к комнате Адель, где повадились спать все трое. Но сейчас дверь не заперта, внутри ни души, зато мощный дух той же самой гадости и собачий холод: окно настежь. За окном поляна с пересохшим фонтаном, пестрый парк в утренней дымке и ни движения, ни звука. Вику это совсем не нравится. Что за унесенные призраками? Что за нашествие скунсов? В каких там мифах из библиотеки скунсы были волшебными тварями? Или не скунсы, а еноты? Но делать нечего, надо выбираться в парк. На главном крыльце следа нет, с черного кухонного хода – очень даже есть, и ведет в чащу яблонь и неопознанных полуголых кустов, к сараю с садовым инвентарем. Вик очень старается не хрустеть ветками и не шуршать листьями, и швыркать носом потише, но это невозможно. К счастью, тот, кто скребется за сараем, ничего не замечает. Сидит на корточках, колени в мешковатых штанах торчат в стороны, спина в безразмерной брезентовой куртке изогнута, капюшон закрывает голову. Некто увлеченно что-то закапывает совком. Вокруг все та же вонь – хоть топор вешай. Бить незнакомого человека по голове Вику немного западло, поэтому он просто берет кочергу наизготовку и говорит «Ку-ку!» Раздается очень знакомый визг, и Вик ничуть не удивлен заметить темно-красные, почти вишневые пряди волос из-под капюшона, когда Адель падает в рыхлую землю и оборачивается, прикрывая голову. – И что это было? – спрашивает Вик у сарая. Адель так и сидит на земле и тяжело дышит. – Я… я разбила нечаянно большой флакон с духами, затерла полотенцем, а оно так пахло, ну, я и попробовала его сжечь на кухне, чтоб никого не беспокоить, только стало еще хуже, даже когда выкинула остатки в цветы под окном, пришлось собрать их обратно, вот и решила закопать подальше… Ой. А я не слишком далеко забралась? В какой стороне дом? А мы не заблудимся? Ты пометил дорогу назад? А то Иззи еще не нарисовал карту, они с Уильямом ушли с утра пораньше картографировать, и где их там искать… – Нет, – перебивает ее Вик, – не заблудимся. Ты оставила целую тропу духОв, можно пройти по ней с закрытыми глазами. Так что бросай заниматься фигней, тут нужна лопата и бетон, а не совочек. А что делать с домом, ума не приложу. Будет на обед гусь с ацетоном, вот что… Он хочет сказать очень много и громко, но она ж тогда разревется, а что делать с плачущими девушками, он понятия не имеет, поэтому просто поднимает ее рывком на ноги и тянет назад, на свежий воздух.