Точка покоя

       Чихающего Айзека Адель отправляет на карантин, спать отдельно. Так-то на втором этаже четыре комнаты, но у себя Уилл и Айзек почти не заходят, ночуют у Адели, а Вик на второй же день переехал во флигель. Несмотря на стычку с утра, Вик основательно протапливает верхний этаж, выдает больному за ужином мед и канистру чая с малиной и еще какими-то травами и гонит отсыпаться чуть ли не в десять вечера. Сопротивление бесполезно. Айзек смотрит в темный потолок. Голова тяжелая, ватная, но сон не идет — действительно, рановато. Лампа не горит, читать справочник по физике неохота, остается только слушать приглушенные голоса снизу, скрип половиц, шаги… Дверь чуть-чуть пищит, полоса света ложится поперек досок пола, в ней тень. — Ты не спишь еще? — доносится шепот. Уилл. — Нет, — отвечает Айзек негромко. — Плед еще принести? Или воды на ночь, чтоб тебе не добираться до холодной кухни? — Нет, спасибо, и так жарко, а я уже наполовину состою из чая. — Угу, ясно. Полоса света закрывается. Темный силуэт остается. Скрипит половицами все ближе, с шелестом опускается. Слабого свечения от окна хватает, чтобы разглядеть: Уилл сидит на полу спиной к кровати, обхватив руками колени. Лица не видно, но выражение затылка... подавленное. — Вик так и не признается, по какому случаю вы с ним утром ссорились, — вздыхает он. — Ну и дурак. — Айзек кривится в темноте, но тут же уточняет: — Он, в смысле. Не обращай внимания, я ему слишком резко нажал на больное место, вот он и выдал защитную реакцию. Впредь буду осторожнее. — Ладно, — вздыхает Уилл не очень успокоенно. И вдруг снова переходит на шепот. — Знаешь, я другое хотел спросить. Он замолкает. Айзек выпутывает из-под одеяла одну руку взъерошить ему макушку. Очередной вздох. — Я стараюсь, чтобы всем вокруг было хорошо, чтоб все чувствовали себя как дома. Но ничего у меня не получается. Вик отдаляется, вы с ним цапаетесь, Адель обижается на любые пустяки. — Ой, да не обижается она, а внимание так клянчит. — Айзек спохватывается, что выразился слишком резко, но Уилл и правда слишком удручен, чтобы заметить это: обычно он бросался оправдывать остальных друг перед другом, если они цапались. — А Вик? Я мало что расслышал утром… Не знаю, конечно, что вы не поделили, но он как будто разозлился из-за того, что ты хотел ему помочь. Вот мне и подумалось: а вдруг это все нужно только мне, а для вас «хорошо» заключается в чем-то другом, а я насильно тащу вас к тому, что сам считаю счастьем? Вдруг я навязываю свою волю и свое общество, и вы из вежливости лишь не срываетесь, как Вик на тебя? — Ничего подобного! — Подожди, — Уилл перебивает его, — дай я договорю, пока мысль не сбежала. Тогда, в первом приключении, я убеждал тебя, что тебе необязательно играть роль злодея, а сам… сам, похоже, застрял в роли героя. Как ты считаешь со стороны? Только честно. У Айзека перехватывает горло. А ведь действительно: он неосознанно относился к Уиллу именно как к положительному книжному персонажу, который непогрешим и уверен в своей правоте и сделан из цельного куска оптимизма. Он тут же приподнимается на локте, свободной рукой как попало сгребает Уилла за плечо, утыкается лбом ему в затылок, в короткие жесткие пряди, шепчет скорее: — А теперь слушай ответы, пока они не разбежались. Вот уж не тебе беспокоиться о своем моральном облике, ты ж из нас самый адекватный, тактичный и добрый, за что мы тебя и любим. Прости, что редко напоминаем тебе об этом. За себя скажу точно: я очень благодарен за все, что ты для меня сделал. Что же до роли героя… Ты же не играешь, ты такой и есть. Хотя иногда расслабиться тебе точно не повредит. Если мы и вправду люди, то уставать, сомневаться, ошибаться, не добиваться цели — совершенно нормально. Думаю, иногда нужно дать другому самому разобраться со своими… Айзек втягивает воздух сквозь зубы — грань между «хорошо» и «плохо» ускользает, не дает нащупать себя словами. Где он сам был бы, если бы в прошлом воплощении Уилл, тогда еще безымянный положительный персонаж, не тянул его изо всех сил обратно в условную реальность, а оставил разбираться со своими тараканами? — Да не знаю я, где середина между навязчивостью и равнодушием. Наверно, у каждого своя. Уилл накрывает его ладонь своей и сидит тихо, не шевелится почти. Айзек хочет добавить еще что-нибудь ободряющее, но в носу свербит, и он еле успевает отвернуться и чихнуть в подушку. Снаружи не так жарко, как казалось. — Будь здоров! — Уилл вскакивает на ноги и заталкивает его под одеяло почти по макушку, и быстро клюет-целует в лоб. — Спасибо. Ты мне очень помог, правда! Ладно, извиняюсь, не буду мешать. — Нет, ты ни капли не мешаешь, — кое-как сквозь смущение и одеяло отвечает Айзек, — но сам поберегись. Подхватишь простуду за компанию — Адель и тебя выгонит. Уилл смеется почти беззвучно, обещает в таком случае прийти спать сюда, и уже от дверей доносится очередное «спасибо», но даже в шепоте слышна улыбка. Айзек не может не улыбнуться в ответ. *** Потом, в темноте уже, он медленно мрачнеет. Мысли носятся и не дают спать, и он не выдерживает. Вылезает из теплого гнезда под одеялом и очень тихо одевается. Но потеплее. Осенняя ночь — не место для прогулок в пижаме и с температурой. На улице свежо, и светлячки все так же мерцают в тумане за деревьями. Какие холодоустойчивые, однако. Когда Айзек подходит к флигелю, в окне еще отсвечивает керосиновая лампа. Он стучится пару раз для проформы и тут же толкает дверь. Не заперто. Лампа неяркая, по глазам не режет, спартанская обстановка и недовольная физиономия хозяина видны отлично. — Какого хрена?! — Виктор, все еще в дневной одежке, с ходу бросается возмущаться и выталкивать его. — Я кого напичкал прогревающими средствами, чтобы ты шарашился тут по холоду? Двустороннюю пневмонию заработать хочешь? Айзек с некоторым трудом, но удерживает позиции. — Мы не договорили, — начинает он вполголоса без предисловий, отталкивает Вика обратно к топчану. Вик таращится на него секунду, потом с кривой ухмылкой распрямляется. — А, все понятно, узнаю взгляд вылетевшей в цель ракеты. Нет, ты днем уже все сказал. И ради бога, не прикидывайся другом, ты не ради меня взялся устраивать мою личную жизнь, ты увидел очередную дверь наружу и теперь будешь долбать ее со всей дури всеми средствами, а кирпичная стена перед тобой или живой человек — тебе без разницы. Айзек цепляется пальцами за косяк двери — перебить ощущением ребристого, занозистого дерева горячий взрыв и звон в голове. Это больно, оказывается — услышать со стороны то, что подозревал о себе, но думал, что успешно скрываешь и гасишь. Злость вспыхивает и грозится прорваться наружу, вывалить встречные обвинения… Да хотя бы напомнить, что они вообще-то не люди, а персонажи. Или уйти, хлопнув дверью, и пусть этот упрямец загоняет себя в угол дальше. Айзек сжимает зубы и глотает все ядовитые слова. Он же сам только что объяснял Уильяму, что Вик всего лишь защищается, потому что да, больно. И от воспоминания о Уилле, о его улыбке, о доверчивом шепоте в темноте Айзек успокаивается окончательно. Чтоб не давить Вику на нервы с высоты своего роста и не торчать друг против друга, как на поединке, Айзек опускается на пол у топчана, как совсем недавно делал Уилл. — По сути ты прав. Не знаю, стал бы я вмешиваться, если б дело касалось только тебя. И поиск выхода для меня важен. Но ты… — он вовремя спохватывается и меняет формулировку с обвинительного «делаешь хуже и Уиллу тоже» на более нейтральную. — Но я хочу помочь еще и Уиллу. Айзек косится вбок. Вик уже переминается с ноги на ногу, а не изображает боевую стойку. Он без обуви, и в черном носке у него дырка. Айзеку становится смешно и совсем спокойно. Можно продолжать словесную хирургию. — Я понимаю, ты хочешь защитить его от лишних переживаний и гипотетических мук совести. Но, во-первых, чем больше ты стараешься не выдать себя ни словом, ни взглядом, тем тебе же тяжелее подавлять чувства, и они прорываются в иных формах. И, как я уже сказал, со стороны это выглядит, будто ты всех нас на дух не переносишь. Раз ты не от меня шифруешься, я догадался по взглядам, обмолвкам, поступкам, в чем дело. А Уилл видит только внешние проявления. И приходит ко мне среди ночи спросить, что он сделал не так, почему не может помочь нам помириться и жить дружно. Ты совершенно верно подметил про его совесть, он будет обвинять в наших с тобой разногласиях прежде всего себя. — А, чтоб тебя, — выдыхает Вик шумно, плюхается на топчан и толкает Айзека в плечо. — Поднимайся с пола, не своди на нет мои врачебные труды. Айзек послушно садится рядом с ним, на плечи ему тут же опускается одеяло. Вик горбится и глядит в пол. — И что делать, умник? Если и так и так ерунда выходит… — Почему? — Айзек косится на него, прикидывает, не получит ли по шее за продолжение. А, получит, и ладно. — Я не закончил фразу утром: с чего ты взял, что взаимность тебе не светит? Вик давится воздухом. — Кх-х… Как с чего?! С того же, почему я перебрался во флигель, хотя наверху комнаты еще были! Потому что, блин, выспаться хочу, а Аделя вам с Вилли нравится слишком очевидно и громко! Айзек старается не рассмеяться, но тщетно. — Ох, и ты решил, что Уилл считает сексуально привлекательной исключительно ее? Ну так вот, если ты не заметил, он вообще не делает различий между любовью и дружбой, и к тому же очень тактильный человек и не видит проблем в том, кого именно обнимать. Я проверял. Вик таращится на него круглыми глазами и рот никак зарыть не может. То ли придушит сейчас, то ли упадет с инфарктом. — Ты ч т о делал? — выдавливает он, наконец, все еще между двумя вариантами. — То, на что тебе смелости не хватает. Сказал ему, как много он для меня значит и как сильно нравится. Во всех смыслах. И никаких неудобств это ему не доставило. Вик подбирает челюсть и щурится недобро, и Айзек спешит подбросить еще аргументов. — Наоборот, это ему нужно — получать от нас обратно хоть часть того, что он нам отдает. Он призывает нас забыть наши роли из предыдущего текста, относиться друг к другу как к людям. Вот и надо помнить, что он тоже не главный герой, который может круглосуточно всех снабжать поддержкой, участием и пониманием. У него ресурс не бесконечен. Нужно восполнять ему запасы тепла, показывать ему, что мы тоже любим, ценим его. Ты можешь дать ему столько положительных чувств, но запрятал их подальше и ждешь, пока они засохнут? Вик уже отвернулся, нахохлился. Айзек раздумывает, не дотронуться до его напряженного плеча, но отводит руку и просто встает. — Ладно, я тебе пищу для размышлений предоставил. Что с ней делать — решай сам. И выходит. Когда он выглядывает из окна комнаты, свет во флигеле все еще горит. *** На следующее утро случается что-то невероятное. Адель заявляет, что по такому случаю непременно должен пойти снег, но, конечно, снега нет. Печь нетоплена, вода не набрана, завтрака нет. Вик проспал.