Всё мое тело горит из-за тебя
Моё сердце жаждет из-за тебя
Как в лихорадке, лихорадке, лихорадке, лихорадке
Хочу обнять тебя
Хочу обнять
Волосы вьются на подушке небольшими прядками и не закрывают лица. Шелковая наволочка, как и все постельное белье, сливается с теплым оливковым оттенком на оголенных участках кожи. Ключицы почти до самых плеч обсыпаны розовыми и фиолетовыми засосами. Все пятна соединялись между собой невидимыми разводами под подушечками чужих пальцев. Приятные мурашки с утра грели так же, как и большая ладонь, гладящая обнаженный живот под покрывалом. Мягкое трение бархатной кожи о чужую доставляет сладостные ощущения, схожие с более интимными прикосновениями ниже пупка, такими медленными и горячими, как шепчущий голос над ухом:
— Малыш, доброе утро. Эта ночь была бесподобной, как и всегда.
И Чонвон мурлычет на приятные слова, переворачивается на бок, чтобы увидеть выспавшиеся глаза любимого человека. Не Джея — другого. Кому хочется отдать себя всего. Не Джею. Тому, кто будет плевать на этикет и чужое мнение, слушать только свои грязные мысли. Тот, кто оттрахает до потери сознания и заполнит целиком, но не как Джей. В отличие от него, обладатель сексуального голоса не церемонится с растягиванием раздолбаной дырочки перед соитием. Он не Джей, чтобы заботится об удобстве и о комфорте. Чонвону нравится грубость. Когда его унижают и подчиняют, трахают размашисто, вдавливая в подушки лицом. Как куклу, как кусок мяса и кожи. Когда он по итогу чувствует жгучую боль и сперму внутри себя. Когда его
подчиняют и делают зависимым. Это не касается денег, хотя — их тоже.— Хен, я так не хочу уходить от тебя, ты теплый. — бурчит под боком Чонвон, утыкаясь в смуглый бок симпатичного парня. Глаза не открываются шире щелочек, потому что так приятно лежать в объятиях любовника, греющего с утра и сжигающего по ночам.
— Оставайся, малыш, я тебя не прогоню, — заботливо улыбается старший, не так, как вчера в клубе, и поглаживает бок Чонвона. Невесомые касания вызывают у юноши мурашки, — у меня выходной. Так что отдыхай сколько влезет.
Свободная рука любовника нежно поднимает голову Вона за подбородок, большим пальцем обводя контур нижней губы и слегка ее оттягивая вниз. Чонвон наконец смог разлепить глаза и четко посмотреть на лицо старшего. Как всегда, он выглядел прекрасно, как только что созревший персик, очень сладкий. Губы - особенно. Целовать их было нереально приятно, до нехватки воздуха в легких. Сминая его нижнюю губу, Чонвон почти замурлыкал. Ладошки сжимают смугловатую кожу на плечах, а в животе разлетаются цветки сакуры.
— Но мне нужно к Джей-хену, он меня ждет дома. — с грустью бурчит Вон, утыкаясь в ребра старшего.
— Он же не узнает, напиши ему, что ты поедешь к родителям, — усмехается любовник, прищурив глаза. — не думаю, что он будет против. — Чонвон задумывается над предложением парня и кивает. Вынырнув из объятий старшего, Вон переворачивается на живот и упирается локтями в матрас. Из-под подушки достает телефон, включает и читает сообщения на темных облачках — тройка из них от отца, остальные от Джея. «Почему я не слышал уведомлений? — размышляет Ян — Я так крепко спал? Не может быть такого». — И кидает короткий косой взгляд в сторону валяющегося юноши рядом с собой. Нутро в темном углу сознания подсказывает, что он проснулся позже хена и что телефон изначально был не на том месте, откуда Вон его достал. «Ладно, наверное мне просто показалось, ничего страшного ведь не случилось, напишу сейчас Джей-хену и смогу быть до следующего дня с хеном» — заключает Чонвон, уже набирая сообщение своему парню.
* * *
Какое-то предчувствие ощущается в груди и отдает под желудком, будто что-то случится в скором времени, и не самое хорошее. Кажется, что этот сукин сын, Сону, разболтал уже Джею о вечере. Даже если и так, у него нет доказательств, и без них Джей не поверит. Может быть назовет Кима тупым собственником и пошлет на все четыре стороны света с приставкой «хуй».
Но если Джей-хен ему поверит? Что будет тогда? Как быть? Как оправдаться перед ним? Чонвон надеется, что Пак простит и позволит вернуться блудным сыном. Ведь все, что происходит сейчас, — вынужденные обстоятельства, в которых Вон погряз. Он не может прикасаться к Джею
грязными конечностями. И не дает прикоснуться Паку к своему обнаженному телу, насквозь пропитанному огнем чужих рук, губ, зубов. Не потому что он не любит Джея — наоборот, Ян просто не может сдержать слезы, когда старший его легко приобнимает за плечи, когда ворошит яркие волосы, слабо наматывая на фаланги мягкие прядки. Когда Джей-хен рядом мирно сопит ночью и не знает о грехах
не своего любимого Чонвона, внутренний голос зовет к себе, приказывает закончить игру, признать поражение и исчезнуть. Ян постоянно себя отдергивает от этого и продолжает мило улыбаться миру — в котором прячется от собственного. Не открывает себя настоящего. Сам он не знает — независимость это или страх быть изгнанным. Поэтому, с Джеем он как ребенок. Милый, улыбчивый, тактильный, не как с другими. С другими он лицемерит, заговаривает зубы и использует ради своих утех. В общем и целом ставит себя выше других. Однако то же самое происходит и с ним. Вон старается отказываться от всех мыслей о этому поводу, но они еще сильнее и агрессивней лезут в голову.
— Ян Чонвон! — разносится по кухне громкий голос, выдергивающий из нутра своего «Я» в реальность. Не в ту, в которой Чонвон прячется, а ту, где он живет последние пару лет, начиная со дня знакомства с Сону. Почему? Потому что он - тот, кто с первой встречи раскусил весь маскарад. Потому что он прямо говорил Джею о своих сомнениях в Воне. И Чонвону это не нравилось, хотя Джей чаще всего вставал на его сторону, уверяя Сону в том, что ему кажется, мол, как такой милый и яркий мальчик способен на двуликость. На самом деле, если ему понадобится, он найдет любые способы для достижения желаемого. Чем более извращенные идеи — тем приятней видеть, как ломается препятствие перед ним (и это далеко не стена). Перед ним такая преграда — Ким Сону. — Ян Чонвон, остановись! Чай за края уже льется!
— А, хен, извини, я не хотел! Задумался немного, прости! — дергается Вон, слыша и видя, как струйками выливается напиток из чашки. Он с трясущимися руками отставляет чайник на столешницу за собой. Быстро хватает бумажный рулон, отрывает от него пару полотенец и накрывает ими пролитый чай. Влага впитывается быстро и Чонвон радуется и смущается одновременно. Еще несколько секунд проходит, и от лужи остается только прозрачный след влаги.
Наблюдая за неловкостью младшего, парень, сидящий все это время за столом, усмехается и прищуривается, взглядом задерживается на милой мимике Чонвона: глаза виновато смотрели на последствие ухода в себя, показывая то, как сильно юноша огорчился, щеки и ушки пестрили нежным красным, как губы, с опущенными уголками, собравшиеся в форму сердечка. Сейчас Ян Чонвон напоминал того самого малыша или зеленого юнца (по-другому не назвать), который провинился в глазах родителей и ему грозит стоять в углу или же думать о своем поведении запертым в туалете. Жестоко, думается? Возможно, но с таким воспитанием Чонвон рос, его привычки и реакции немо кричали о его прошлых взаимоотношениях со взрослыми. Может быть поэтому он не так устойчив перед людьми, особенно, перед
неваляшками. Мало кто может стерпеть их внезапные раскачки без нормальной координации, но Чонвон выдерживал — не без последствий.
«Как же он возбуждает» — скользит в голове молодого человека, одновременно с языком, увлажняющим нижнюю губу. Грань между двумя личностями одного Чонвона заставляет пылать внутри разноцветными искрами. Изменения в его поведении - как напряжение, периодически увеличивающее силу тока, направленного по сосудам до органа в штанах. Заставляют хотеть
такого юношу еще сильнее, почти зверски.
— Ян Чонвон, — томно и немного грубо зовет парень, передергивая младшего одним своим голосом. Тот робко поворачивается к хену и вопросительно смотрит в искрящиеся глаза, не может прочитать ничего другого, кроме потребности инстинкта. Если бы Вон увидел подобный взгляд в первый раз, то испугался бы и ринулся прятаться подальше от хена, в безопасное место. Такой случай произошел однажды, но сейчас же, эта ситуация — как выпить стакан воды с утра.
— Хен... — виновато смотрит Чонвон и поджимает губы, как дитя. Он не боится, нет. Хен ему ничего плохого не сделает и не навредит. Просто Чонвон таким вырос — в одной среде с жестокими родителями. Не видел заботы и любви, оттого ему всего этого не надо. Хотя от Пак Джея получать все это приятно. Кажется, Чонвон сейчас снова уходит в себя, но молодой человек, вскочив с места, встает позади Вона и прижимает собой к столу. Тело реагирует уже по-привычке. Лицо краснеет еще сильнее, по спине и конечностям бегут холодные мурашки, посланные сзади, от очага чужого тепла. Большие и горячие ладони находят свое привычное место — над тазовыми косточками Чонвона. Пальцы через ткань одежды крепко стискивают талию и вдавливают бедра в край стола. — Ах... Хи-... Хен...
Крупные тиски, как капканы, не отпускают тело низкого юноши. Только один ослабляет захват и спускается ниже, прямо к внутренней части бедра, нежно гладит и тут же ощутимо, больно щипает. Чонвон от внезапных приятных и неприятных ласк давится скулежом. Как грязное животное. Как собака. Как питомец плотских утех хена. Который, в свою очередь, гуляет рукой вверх-вниз, только, иногда нагло задевая чувствительный и сочащийся предэякулятом бугорок. Одними пальцами через одежду доводит до невозможного пика желания разлечься прямо на этом чертовом, влажном столе со словами: «Трахни меня на этом столе хен» — похожими больше на мольбу с приказом. Ощущения, будто ошпаривают все тело или бьют мизерными плетками — иголками — вдоль спинного мозга. Проникая глубоко, выгибают поясницу Яна. Если бы на нем сейчас не было одежды, то было бы видно, как позвонки и ребра выпирают на каждом рваном вздохе. Так и хочется их пересчитать ногтями, царапая каждый четкий рельеф под сладкие вздохи милого мальчишки под собой. Только от одной подобной мысли ладони старшего сжимают тело красноволосого, как вещь, причиняя дискомфорт и боль в гиперчувствительных местах. Вон кусает свои губы, думая о дальнейших событиях: как его доведут до предела приятной пыткой, согнут пополам и втрахают в стол, дергая за волосы на затылке. Да так, чтобы он сошел от боли с ума. Потерял себя в
этом мире, сломался под весом чувств, доверяя тело и сердце. В лихорадке ощущений, разнообразные эмоции сливаются, как синий, красный, и желтый светодиоды, в единое целое.
— Мне больно... Хе-ен! — хнычет Чонвон под красными звездочками перед закатанными глазами, запрокинув голову на плечо парня сзади. Действия старшего, причиняемая им боль, кружат голову, как при солнечном ударе. Ощущения будто притупляются, передавая свою силу и энергию тактильным чувствам, которые сейчас мучают Чонвона. Ему плохо-хорошо — старший знает об этом. Знает о мазохизме Вона, и до какого оргазма подобный фетиш может довести. Поэтому он ведет рукой дальше, совращая любимого. Гнет его под собой, как хочет, словно Ян - его маленький кусок пластилина, уже разогретый в ладонях. На самом деле так и есть — Чонвон плавится под длинными пальцами и его томным, пьянящим сознание голосом:
— Любовь моя, твои мысли должны быть заняты мной и никем другим. — Чонвон готов душу Дьяволу продать, или же встать перед ним на колени. Пламенное дыхание бьется об ушную раковину и проникает вглубь, следом за ним вторгается язык. Заостренным кончиком, подобным змеиному, увлажняет слуховой проход, стекающей по всей длине слюной. Чонвон уже не может терпеть, а старший тя-я-янет время специально, для достижения лучшего результата — пока младший не начнет выть от тянущей боли ниже живота.
— Д-да-ах... Хен, пожа-алуйста, сделай с этим что-... нибудь... Я не могу больше держа-аться. — Чонвон с последними силами умоляет дрожащим голосом, выстанывая каждое слово припухшими губами. Руки давят исключительно на те точки, которые отзываются приятной судорогой во всем теле. От всего этого Вон, и как зажженная свеча, и как язычок пламени, плавится, извивается. Любовник прекращает ублажать своим языком ухо юноши, вынырнув из него, и говорит:
— Ты знаешь, как надо правильно просить меня, Чонвон-а. — и скалится возле мочки, которую тоже не оставляет без внимания и кусает. Чонвон пленен завораживающим голосом старшего, он
сгорает целиком — даже следов от пепла независимости Вона не остается. В мыслях держится осознание, что языком его подчинили — то ли словами, то ли влажным мышечным комом, который минуту назад трахал ушную раковину, и только этим почти заставил стыдно кончить через штаны в руку любовника. Гордость, думает красноволосый юноша, идет к черту так же, как и желание остановится (а оно вообще было?), и из глотки выходит стон со смущенным ответом:
— Трахни меня....Хи-... Хисын-и...-оппа...
— Как скажешь, любовь моя. — довольный ответом молодой человек отпускает твердый член Чонвона и освободившейся рукой шлепает парня по ягодице и располагает его на столе. Коленом Хисын раздвигает ватные ноги любимого, тот гнется, как молодая, сочная, ветка, и прижимается задницей к плотному бугорку в штанах старшего. — Но для начала займись своей работой.
Ян кивает с полузакрытыми глазами, которые Хисын не видит из-за положения, и, выдохнув, встает обратно на трясущиеся ноги, наконец разворачивается лицом к любовнику. Алый румянец на щеках пестрел с каждой секундой, особенно, когда взгляды встретились на долю секунды, а рука хена переместилась выше, на яркую макушку, зарываясь между прядями. Чонвон ощутил легкое давление на голову — призыв опуститься на колени. И он сползает со стола вниз. В такой позиции Ян бывает чуть не каждый день, для него это как работа. Хисын верно подметил. Вон не спорит. Особенно с ним. Сталкиваясь, как лицом к лицу, с возбуждением старшего, Чонвон машинально прикусывает губу, представляет-вспоминает вкус достоинства Хисына и сжимает бедра, фантомно ощущая гладкость розовой головки на языке. О мой Бог, думается Яну, его ловкие ручки вьются вдоль ног старшего, по направлению к ширинке. Достигнув своей цели, тонкие пальцы, подобно ветвям дикой лозы, ловко выдавливают металлическую пуговицу из дырочки и справляются с молнией. Сверху слышен смешок. А рука, что в волосах Вона вьет третье гнездышко, одобрительно поглаживает, намекая продолжать.
Перед глазами загорается зеленый свет и Чонвон тянет за края штанов, зацепив и резинку трусов кончиками пальцев, и спускает вниз. Из-под ткани выныривает
он — большой, как камень, стоящий, с набухшими венками и красной головкой, блестящей из-за природной смазки. Только один его вид дразнит и выбивает из легких юноши громкий стон. Потому что не терпится попробовать запретный плод. Хисыну точно так же невтерпеж почувствовать горячие губы на своем члене, ласкающий скользкий язык, на который он благополучно кончит. Вон не заставляет долго ждать — едва поцеловав головку, высовывает язык и аккуратно задевает кончиком. Хисын слегка дергается и поддается вперед, когда Чонвон размыкает губы. Входит в него на половину и шумно выдыхает от жара влажного рта. Вон вбирает еще несколько сантиметров и работает языком по длине фаллоса, пускает слюну, смакует, как леденец. От кайфа стонет в чувствительный орган и получает, как ответную реакцию, толчок в небный язычок. Вон не успел еще расслабить глотку, оттого давится и терпит внезапный рвотный позыв, отстранившись от члена. Сверху слышится: «Прости». И если бы это было искренне, без ухмылок, Вон отчеканил бы своим привычным «Нормально». Но Хисын же был более, чем доволен. Чонвон тоже. Дискомфорт отступил совсем скоро — моментально — и юноша, стоящий на ноющих коленях, продолжил начатое.
— Ах, мой Вон-и, еще немного и я кончу... — стонет Хисын, оттягивая волосы Яна, так больно, как нравится им двоим. Слова старшего ублажали уши, прямо как язык ранее, и, поэтому Чонвон почувствовал частичную власть над оргазмом молодого человека и остановится — после вообще отстранился, не скрывая кошачью улыбку и игривые глаза. Снизу вверх смотреть так приятно. Зная, что, подобный проститутке, вид с хитрым взглядом подчинит всех, кто окажется перед ним. — Решил играться? — Вон не отвечает, смотря — Хорошо, будь по-твоему.
Хисынов взгляд меняется за секунду, будто мрачнеет, с ним язык упирается в щеку (кажется, он злится). А вот и нет! Старший завелся сильнее. Раз Чонвон предложил играть — будем действовать по его правилам. Стойте... Правила придуманы, чтобы их нарушать? Ведь так? Подобные мысли разогрели интерес и влечение Хисына. Он поднимает младшего за плечи, а затем пихает его к столу, чтобы сел. Юноша упирается, молча отказывается от физического приказа Хисына и продолжает светить клычками. А тот с возбуждением и неудовлетворением медленно сходит с катушек. Падает вниз, путается в нитях и, как бедное насекомое, барахтается в паучьих сетях. Попался на уловку, и не получилось нарушить Чонвоновы правила. Ему захотелось подчинить кота — вышло так, что стал жертвой тигра. Черта границы стерлась. Хисын с рыком набрасывается на Чонвона, ломая и отбрасывая рамки договоренности о том, где можно трогать, а где нет. Старший долго терпел, но, по итогу, сорвался. Толкает юношу с такой силой, что тот опрокидывается на поверхность стола, и наваливается сверху.
— Хисын-хен, ты что... — будучи в замешательстве, Чонвон раскрывает глаза широко, как Персидский кот. Но не успевает даже договорить, как его затыкает старший глубоким поцелуем. Языки их сталкиваются во рту Чонвона, скользят один на другом, переплетаются в горячем танго. Вон скулит в губы старшего от переизбытка чувств, смакует и сосет шершавую плоть, представляя в голове, что он все еще продолжает ласкать член. Его возбуждение уже на пределе — все, что ниже пупка, болит, ноет, тянет; все, что выше, гиперчувствительно, как нежные крылья бабочки. Терпения почти не остается. Все вытекло вместе с предэякулятом, грязно впиталось в ткань штанов, от чего Яну доставляет дискомфорт. Юноша преблагодарен ментальной связи с Хисыном, потому что в тот же момент старший, оторвавшись от затраханного рта, сдергивает элемент одежды с узкими боксерами, отбрасывает в сторону и любуется формами Чонвона. Напряженный орган на свободе и в прохладе подергивается. Головка из-за долгого плена стала краснее налитых кровью Чонвоновских губ.
Горячая ладонь Хисына накрывает оголенную плоть Вона, обхватывает всю длину и надрачивает. Юноша перед глазами видит синие вспышки, искрящиеся в разных уголках, хаотично расплывающиеся в появляющейся влаге между ресницами. Эмоции и чувства сливаются в что-то единое, что выбивает громкий, как крик, стон из груди Вона. Он в руках Хисына изгибается до спазмов, задыхается, дрожит. С закрытыми глазами все ощущения усиливаются, бьют по мозгам током и берут над телом контроль.
Когда Хисын заметил напряжение и дрожь в бедрах Вона, он остановился, на что тот заскулил еще громче, чем до этого.
— Почему ты можешь прерывать оргазм, а я нет? — издевается старший, вставая между ног красноволосого. Довольствуется измученным видом любовника и прижимается своим возбуждением к чужому. Младший со смешком бросает в ответ: «Нет». И крышу сносит окончательно. Хисын грубо хватает и закидывает ноги Чонвона на свои плечи. Но чтобы юноша не расслаблялся, Ли присосался к оливковым бедрам. Языком водит по коже, кидая того в дрожь, и впивается зубами. Так сильно, что Чонвон кричит и пытается отдернуть ногу, но старший крепко впивается пальцами и не дает пошевелиться. Вон еще долго мучается от ласк старшего, оставляющих алые и пурпурные отметины и следы от зубов.
Пристроившись к дырочке Вона, Хисын трется о нее головкой члена. Чонвон ерзает с животной потребностью насадиться на орган, почувствовать теплое трение кожей о кожу, ощущение заполненности и приятной неги, разливающейся по всему телу. Чтобы в один момент весь воздух покинул легкие и унес с собой за пределы земной атмосферы. Из глубоких мечтаний выбивает толчок Хисына и дискомфорт от инородного тела в себе. Они стонут в унисон, когда Воновы ноги спадают с чужих плеч, за которые хватаются пальцы и тянут на себя. Икры скрещиваются на талии Хисына, напрягаются до мурашек, как бы их только не свело, потому что случаи у них бывали. С каждым толчком, Вон неровно дышит, стонет, а стол, на котором он лежит, шатается, и ножки его поскрипывают. Если все обвалится, то можно быть уверенным — утренний секс удался. Хотя об этом рано еще думать. Это только начало всего. Хисын ускоряется, сам уже не сдерживает низких стонов, приходящихся на ухо Чонвона, чья шея пестрит новыми засосами, которых вообще не должно быть — ведь они договаривались. Вону не нужны проблемы с тем, как оправдываться перед Джеем. Но уже поздно. Завтра все метки станут ярче, и тоналка ничем не поможет. Чонвон влип по уши. Однако сейчас он не думает об этом — он занят совсем другим, занят достижением удовлетворения. Гребанный эгоист.
— Х-хен... Быстрее... Пожалуйста... — умоляет и поддается толчкам навстречу Чонвон, за что получает сильный шлепок по ягодице, и вскрикивает, откинув голову назад. Хисын бьет еще пару раз и, грубо сжав ладонями талию, принимается трахать, быстро, резко, так искусно, что Чонвон медленно теряет связь с этим миром, не в силах уже переживать микс чувств и эмоций их связи. Старший уже долго толкается в приятный комочек нервов. Чонвон не выдерживает. — Хисын... -хен — стонет он на последок перед тем, как кончает на торс Хисына и свои бедра. Стенки вокруг члена сужаются, ускоряя своим давлением приближение оргазма. Хисын хотел уже выйти из обмякшего тела любовника, но тот не отпускал, сжимая своей дырочкой орган. — К-кончи внутрь... — взгляды их встречаются, Чонвон растрепаный, с полуоткрытым ртом глотает недостающий воздух, смотрит почти закрытыми глазами и заводит по новой. Хисын рычит и наклоняется к ключицам младшего. Хватает губами кожу, нежно целует и, когда уже чувствует, как жаром оргазм накрывает с головы до ног, стискивает зубы. Чонвон вскрикивает от боли и горячей струйки, ударившей по простате.
* * *
Покинув ванную комнату в чистой одежде и с полотенцем на плече, Чонвон хмуро шаркает по полу до самой кухни, в которой с довольной улыбкой сидит Хисын. Удовлетворенно покачивает ногой, закинутой на другую, и пьет ароматный кофе.
— Хен! — с повышенным тоном зовет Чонвон и шустро подходит к столу. Хисын поднимает глаза с кружки на недовольного Яна. Улыбается и с нежностью смотрит. Молча разглядывает физиономию Чонвона и не сразу понимает в чем проблема. Но как только глаза опускаются ниже, на шею, все становится более чем ясно. Из-под ворота большой футболки чуть ли не светятся на смугловатой коже свежие засосы и следы от укусов. — Мы с тобой договаривались, блять! — Хисын со злорадством в голове смеется и опирается скулой на кулак, наблюдая за милым юношей.
— Как по мне, ты выглядишь шикарно. — довольствуется своим произведением искусства на холсте, в виде шеи Ян Чонвона. Тот стаскивает с плеча полотенце и, скомкав в бесформенную тряпку, кидает в старшего.
— Шикарно?! Как мне перед Джеем оправдываться?! — заводится Вон. Вздыхает и с надутыми щечками садится на соседний стул, принимая зеркально позу любовника. Игнорирует очередной смешок, думает о своем парне. И ведь правда, как ему скрыть следы измены, когда все его тело пестрит алыми и фиолетовыми бутонами. Он написал Джею, что уехал к родителям. И какие тогда получаются они абьюзеры, а Чонвон молчит. Нет-нет-нет, так врать точно нельзя, а то еще Пак поедет разбираться с отчимом-педофилом, нет-нет. А может просто не брать телефон и не отвечать на звонки? Нет, при чем тут игнорирование? — А-а-ах, из-за тебя у меня голова кипит, Ли Хисын!
— Хисын-хен, будь вежливее, я вообще-то тебя трахаю и плачу за это. — поправляет старший. — Как поедешь домой, я тебе деньги дам.
— Спасибо, Хисын-и... — с улыбкой Вон наклоняется к старшему и дразнится, — Оппа. Тебе ведь так нравится больше. — тот смеется в голос, мелодично и красиво.
Сам Ли Хисын в повседневной жизни довольно милый и плюшевый, но это несильно распространяется на Чонвона, потому что он сам попросил минимум нежностей. Хотя иногда он сам льнет котенком под бок старшего, просит обнимашек и карамельного мороженого в постель, если он остался на ночь. Времяпровождение с ним, как с братом: сходить в кино, поесть вредных снэков, побегать в парке, забежать в фотобутки и с восторгом смеяться над получившимися снимкам. Когда они занимаются не сексом, вдвоем очень даже похожи на парочку из броманса.
— Тебе, Джей не ответил кстати? Вроде как, он быстро реагирует на твои сообщения. Может тогда предупредишь его, что неделю тебя не будет в городе, чтобы последствия нашей
любви сошли? — напоминает Хисын Вону и тот достает телефон из кармана штанов, чтобы проверить, ответил ли Джей. Сообщение так и осталось непрочитанным. Юноша вопросительно смотрит в экран в поисках ответа, но не находит. Ведь Пак даже когда сильно занят, все равно отвечает. А тут прошло уже почти три часа, и за это время ничего. — Может на работе занят?
— Он никогда меня не игнорировал... Что это с ним? — Джей озадачил Вона, заставил думать, вдруг он попал в неприятности. — Может ему позвонить? — бубнит себе под нос, машинально тыкая на значок звонка. Забавная мелодия из KakaoTalk играет в динамиках. Долго, а после звонок автоматически сбрасывается и в чате светится «Пропущенный звонок». Вон звонит еще раз четыре, пока последний отчаянный вызов сбрасывается быстрее остальных. Джей впервые сбросил Чонвона. Все еще не понимая происходящего, поднимается тревога, однако Джей сам отклонил вызов, а это значит, что он в порядке. Но что-то не дает покоя и Чонвон встает с места, идя в комнату собирать вещи. — Хен, я наверное сейчас поеду домой к нему, что-то случилось. Прости.
— Все в порядке, Вон-и, я понимаю — любовный долг, перед парнем. Иди, как будешь дома, напиши. — встает Хисын из-за стола и следует за младшим. Тот не оборачиваясь кидает «угу», попутно запихивая свои вещи в рюкзак, и шустро перемещается в прихожую. Ныряет ногами в кроссовки и присаживается на одно колено, завязывая шнурки. Закончив возню с обувью, Ян выпрямляется и поворачивается к Хисыну, протягивающему ему несколько купюр по 50 000. — Бери, чувствую не скоро увидимся. Разберись наконец с Джеем и приходи ко мне.
— Хорошо, хен — кивает Чонвон и принимает деньги хена, убирает их в рюкзак и идет к выходу из квартиры. — Я тебе напишу. Хотя бы отдохнешь от меня несколько дней. Пока!
— До встречи, любовь моя.
