The lost child

«I feel you Your precious soul And I am whole»

Назойливый звон упорно вырывает его из сна. Он замолкает на секунду, но потом включается вновь в одной и той же тональности, и так по кругу, и это кажется ему самым отвратительным звуком, что он слышал когда-либо. Верхний мир не имеет таких звуков, откуда это вообще? Он открывает глаза: под щекой нагретая кожа обивки, деревянный пол квадратами пересекает солнечный свет, и запах чего-то из его детства: забытого и далёкого. Он силится вспомнить, но в голове почему-то только ассоциации с отцом. Он не в верхнем мире, это дом его брата. Хмурясь, Вергилий нехотя поднимается, желая раз и навсегда обрубить этот звонок, и подходит к тяжёлому письменному столу. На нем телефон, как был у родителей, и он быстро соотносит одно с другим. Взяв трубку, подносит её к уху, звук тут же обрывается, правда, с этим у него из головы вылетает факт того, что обычно нужно отвечать в таких ситуациях. — Кто это? — голос хрипит со сна, и он рассеянно запускает руку в волосы, убирая спутанную чёлку назад. — Данте, хватит спать! Я не могу дозвониться до тебя уже полчаса! Пресвятая дева, ты проспишь всю жизнь! — Энзо такой громкий, что можно даже не подносить телефон к уху. — Я не Данте, — зевая, спокойно отвечает старший, переступая босыми ногами по деревянному полу, ещё не до конца проснувшись. В углу негромко напевает старый автомат с пластинками: видимо, младший вообще никогда ничего не делает без музыки. — О! Прости, Вергилий. Вы совершенно одинаково звучите. Передай своему брату, что мне сегодня звонил заказчик по недавнему делу! И он полностью удовлетворён вашей работой! — Вергилий почти воочию представляет, как итальянец жестикулирует. — Он сказал, что перечислит все деньги на счёт! Три миллиона! Три! Ты можешь себе представить?! Матерь божья!.. Чужая рука вытягивает у него трубку. Вергилий разворачивается и видит брата, стоящего к нему почти вплотную. Молча тот опускает ему в освободившуюся ладонь белую кружку с чем-то дымящимся и сам прикладывает телефон к уху, чуть отходя. — Энзо… блядь, это я. Да что значит, путаешь?! Не одинаково мы звучим, завали. Ещё раз повтори, что там с миллионами. Вергилий опускает взгляд на то, что ему дал Данте. Кофе. Вот что казалось ему таким знакомым запахом из детства. Старая миссис Пэт, экономка, пила его. И отец, который притворялся для матери человеком, соблюдая условности мира людей. Кофе у отца всегда был такой обжигающий и крепкий, что казался скорее чудовищной отравой. Но, может, демоны не чувствуют вкусов, как люди, —иного объяснения Вергилий дать этому не мог. Помедлив, он пробует его из любопытства. — И? Ну… да в смысле банк ещё не готов перевести?! Какого черта это всегда происходит, когда деньги нужны мне? Нет… Как отвратительно сладко. Так, словно туда высыпали полсахарницы. Хмуро глядя на содержимое кружки, Вергилий поджимает губы, а затем встречается взглядом с братом. Тот, видимо, заметив его реакцию, не отрываясь от разговора, забирает кофе обратно и пьёт его сам. — …внеси часть платы за агентство. Ладно, так и быть, по штрафам тоже. Хорошо. Да, — Данте бросает трубку и пьёт еще, — не нравится кофе? — Нет. Слишком приторно. — Тебе не угодить, — насмешливо отвечает младший. — Так. Ладно, к делу. Ты же знаешь, что я очень настойчивый? — он громко ставит кружку, опираясь обеими руками о стол. — Можно я хотя бы в душ схожу? — спокойно отвечает Вергилий, чуть приподнимая подбородок. Он догадывается, к чему клонит Данте. И да, он невыносимо настойчивый. — Нет. Ты и так хорош. И зачем, если ты сейчас снова вспотеешь со мной? — Ты серьёзно думаешь, что способен заставить меня потеть? — Конечно, способен, — самоуверенно ухмыляется брат, обнажая зубы. Но в конечном счете Вергилию действительно не хватает тренировок. — Хорошо, — спокойно говорит тот, — покажи мне, что ты можешь. *** — Твой меч, Данте, — это не бейсбольная бита в руках уличных отбросов. Вергилий забрал Мятежник, очень быстро потеряв всякое терпение от того, как младший с ним обращается. Баул бы сейчас избил Данте ножнами за первый же выпад. Старший не считает нужным начинать со спарринга: он видел, как тот действует в бою, и у него к этому всему один огромный вопрос. Потому он просит всего лишь показать. — У тебя нет баланса между тобой и твоим собственным оружием, — продолжает Вергилий, опираясь на меч, — ты действуешь как будто на инстинктах. Он поднимает Мятежник и начинает двигаться с ним. Разумеется, у этого клинка другое назначение и техника сражения нежели у Ямато, но Вергилию хватает общей базы владения двуручником. — Это все, в первую очередь, — физическая и духовная дисциплина, Данте. А ты, как поток эмоций, — просто ярость. Этого мало, — Вергилий плавно перетекает из одной позиции в другую, ловя баланс, и лезвие ровно описывает окружности, уходит острием по диагонали, проходя то у правого, то левого его плеча. Это так захватывает его, что он на некоторое время забывается, что при этом необходимо объяснять. — Продолжай. Это сексуальнее, чем стриптиз. Данте сидит рядом на диване, сложив босые ноги по-турецки, держа на коленях ножны с Ямато, которые ему дал подержать старший. Просторный холл и высокие потолки позволяют упражняться прямо здесь. — Я не знаю, что такое стриптиз, но ты сейчас должен встать и повторить все так, чтобы это показалось сексуальным мне. — О, легко, — пружинисто поднимаясь, Данте меняется с ним мечами и с присущей ему небрежностью начинает. — Нет. Медленнее. Не задирай плечи и ногу ровнее. Бездна, я понимаю своего учителя теперь! Ещё раз и не так быстро. Данте, кажется, больше веселится, и происходящее видит как игру, но схватывает он моментально. Он легкомысленный и вспыльчивый: старый дракон наказывал бы его без перерыва, однако напомнить ему базу будет совсем несложно. — О, ты был прав. Я сейчас вспотею от потери терпения, — они тренируются уже два часа, потому что Вергилия учили доводить до совершенства каждый выпад, а Данте, по мнению старшего, от совершенства так же далек, как небо от земли. — Я же говорил, — ухмыляется Данте, тяжело дыша. Он взмок и давно отбросил свою футболку куда-то в сторону, оставшись лишь в свободных штанах. — Когда мы сможем уже подраться? — с азартом выдыхает он, направляя Мятежник на Вергилия. — В следующей жизни, Данте, — ровно отвечает старший, плавно уводя чужой клинок ножнами. — Не преувеличивай, — посмеивается тот и отходит к столу. Прислонив двуручник к краю, он залпом допивает свой остывший кофе и возвращается уже без меча. — Но вообще я хотел, чтобы ты ещё поучил меня этому… Я не знаю, как это назвать, — он подходит совсем близко, поднимая вверх ладони. — «Это» нельзя освоить за месяц и даже за год, — Вергилий спокойно смотрит на руки младшего перед собой, прекрасно понимая, что тот скорее просто хочет, чтобы он провел через него часть своей силы, а не научил. Впрочем, это было приятно даже для него. Он отставляет свой меч в сторону, чуть выше закатывает рукава. — Хорошо, садись. Вергилий увлекает брата за собой вниз на пол и садится, перекрещивая ноги. Тот послушно опускается напротив, копируя его позу. — Твои мысли тебе не подконтрольны, твоё сознание гоняет их, как ветер гоняет сухие листья. Расслабься, — он разворачивает ему ладони вверх, оставляя их свободно лежать на коленях, и плавно опускает свои пальцы сверху, — Ты перепрыгиваешь с одной мысли на другую, ни на чем подолгу не концентрируясь. Чтобы обратиться к источнику силы внутри себя, нужно укротить свое сознание, свои мысли и — самое главное — свои эмоции. Сила начинает плавно течь, проходя через его сердце и устремляясь к кончикам пальцев, уходит в подставленные ладони. — Мне снова надо что-то говорить? — негромко уточняет младший, но в этот раз им удаётся поймать резонанс гораздо быстрее. По его рукам заметно бегут мурашки, стремительно поднимаясь вверх. — Сейчас нет, — старший закрывает глаза. Удивительно, что это работает с ними: что они способны замкнуться в некую беспрерывную систему вечного двигателя. Медленно энергия расходится между ними, замыкаясь. — Ты светишься, — с легким изумлением сообщает ему Данте. — Ты тоже, — Вергилий даже не открывает глаз, потому что он отлично знает, что увидит. Сила мерно течёт в нем, закручиваясь в танце беспрерывным потоком, от этого по позвоночнику бегут мурашки, покалывают кончики пальцев, и это ощущение столь чарующее, что в него хочется погрузиться с головой. Оно пьянит, и мысли, которые он и без того берет под контроль для концентрации, не остаются в голове — лишь осязание амплитудных колебаний силы. И, как в первый раз, оно пробуждает его вторую дремлющую суть. Неуловимо удлиняются ногти, чернеют пальцы, покрываясь жёсткой чешуей, за ними вся ладонь. Вергилий открывает глаза, резко сжимая пальцы в кулак, и когти неприятно впиваются в кожу. Он не позволит этому опять взять над собой верх. Столь хрупкое чувство, словно он шагает по канату на огромной высоте. Вот только балансир в его руках опрокидывается и от легчайшей бабочки, усевшейся на край. Неуправляемо, а рядом с Данте — взрывоопасно. Да и как тот должен относиться к демону, сидящему к нему вплотную? Но брат неожиданно ловит его за запястье, удерживая, не давая убрать руку за спину. Какой любопытный. Он не отпускает, и Вергилий поддаётся, медленно разжимает ладонь. Глубокая чернота, как будто он окунул руки в сажу, нечеловечески длинные загнутые когти. Младший медленно касается большим пальцем шершавой чешуи на внутренней стороне ладони, проводит по границе с человеческой кожей. — Ты давно стал таким? — почти без выражения спрашивает Данте, поднимая на него глаза. Сейчас темные, как штормовое небо перед грозой, но по рукам все ещё блуждает чувство единения их сил, и из-за этого невыносимо тянет касаться друг друга опять. — Нет. Недавно. — Покажи мне. — Это небезопасно. Крутанувшись, Мятежник взлетает с места, перемещаясь к ним, и его рукоять покорно ложится в выставленную руку младшего. Тот кладёт его рядом с собой на пол. — Покажи, я хочу видеть. Вергилий сознает, что Данте слабо представляет себе, что просит у него. Видимо предполагая, что между ним и бездушными, которых он ранее встречал, разница невелика. Но это заблуждение. Вергилий знает, что не должен на это соглашаться, но что-то в нем этого отчаянно желает. Как будто это тайна, которой невыносимо хочется поделиться с кем-то ещё. — Ну давай. Я не маленький, меня не пугают чудовища, — беспечно заявляет Данте, не выпуская его руки. У него, очевидно, нездоровая тяга подвергать себя опасности. Чёрные чешуя и гребни стремительно закрывают руки, поднимаются к плечам, образуя на них костяные наросты, острыми гранями поднимающиеся вверх. Меняются ноги, частично черные пластины закрывают бока, и за спиной плавно раскрываются две пары кожистых крыльев с когтистым пальцем на каждом. Вергилий намеренно замедляет обращение, тормозя процесс, и его живот, грудь и голова сохраняются человеческими. Как будто оставляя слабые места намеренно, чтобы дать младшему какой-то шанс. Или ему страшно предстать перед ним абсолютным чудовищем. Он глубоко вдыхает и выдыхает, закрывая глаза на мгновение, удерживая неполную трансформацию. Что ж, балансир в руках пока что держится прямо. Странное сочетание душевной наготы, пополам со страхом потерять контроль. — Охуеть, — лаконично заявляет Данте. Мир людей скудно светит серым, исходит лёгкой рябью, кроме брата перед ним — тот сияет силой изнутри. — А можно потрогать или лучше не.? Точно безумец. — Можно. Не резко, — его собственный голос меняется, дублируясь механическим эхом. Данте ведёт рукой по жёстким пластинчатым наростам на руке, поднимается выше к плечу, касаясь выступающего гребня. Даже через эту кожу он чувствует его прикосновения, это все будоражит, распаляет нездоровый азарт, но он сковывает эти желания, подавляя в себе, не даёт броне закрыть его грудь, и окончательно — сердце. Младший берётся за выступающий палец на сгибе крыла, тянет чуть на себя, как будто проверяя подвижность, Вергилий плавно его раскрывает, старается не концентрироваться на их близости. — И каково это ощущается? — Борюсь с желанием устроить погром и кровавую резню прямо сейчас. — Подумаешь. Я ощущаю это каждое утро, — небрежно отмечает Данте, и его ладонь проходится по внутренней стороне крыла, — я видел тебя, — внезапно говорит он, — там, на кладбище. Я видел тебя, верно? Мягко вспыхнув, черные доспехи из чешуи, гребней и пластин исчезают. Мир обретает прежние краски, теплый свет прямоугольниками ложится на деревянный пол, где-то за стенами привычно шумит оживленный город. Вергилий молча смотрит на брата, чуть приподнимая уголок губ. — Мне немного показалось, ты тогда хотел меня убить, — с нажимом продолжает Данте. — Мне немного показалось, ты тогда хотел всадить в меня всю обойму. *** Несколько дней подряд Вергилий вязнет в книгах практически без отдыха и сна. Все выше становятся их стопки на одиноком столе в подземной библиотеке. И в этом разрозненном собрании на множестве различных языков он все чаще встречает нечто общее для всех отцовских изысканий: труды о принципах работы демонических врат. А вместе с ними и постоянное упоминание города Фортуна. Сложные схемы и чертежи сигилов — печатей для призыва, — и все это вместе с мудреными тезисами использования силы. Вергилий не понимал и половины написанного. Может быть, фанатичные последователи Спарды из закрытого города — последние из людей, кто имел более-менее точное представление о природе мира. Может, у отца были ученики и там. Не зря же орден Меча присвоил себе надземную часть библиотеки. И отцовское наследство в обход его брата. Когда у Вергилия что-то забирали, он этого не выносил. Пусть все его имущество — меч и медальон да плащ от хозяина верхнего мира, ни одну из этих вещей он бы не отдал. Он собственник до крайности, а мысль, что кто-то забрал то, что принадлежит его семье, вызывает у него сдержанное бешенство. И — какая ирония! — демонический голос в его голове — это голос алчности. «Еще. Больше». Похоже, стоит совершить визит вежливости в этот город. Посмотреть достопримечательности. Будет интересно. Ну а потом, в один из дней, к нему проходит он. Незваный посетитель и вор книг. Тот самый, кто оставлял здесь свой убогий след в лабиринтах стеллажей. Выходит из теней и, уже не таясь, подходит к нему за столом, отвлекая от работы. Он был по-дьявольски безобразен. Выше Вергилия, хотя в мире людей тому редко приходилось поднимать глаза на кого-либо. Узловатые длинные пальцы, как бледные паучьи ноги. Непримечательная строгая одежда, что, видимо, должна была делать его незаметным в толпе, однако, куда там. Его лицо было невозможно забыть. Одна его часть была вполне человеческой, на вторую как будто плеснули кипятком, и кожа так и не восстановилась. Лысый череп, отталкивающий липкий взгляд. Такой, что хотелось взять один из зачарованных факелов и выжечь ему глаза. И от него шёл шлейф силы. Больше как ореол ужаса вокруг бездушных, которым они вызывают у смертных оцепенение и страх. На Вергилия не действовало, как на любого с демонической искрой внутри, но нервировало. Высшие обычно не льют ужас — дурной тон при высоком дворе. Часть витиеватой льстивой речи юноша пропускает мимо ушей, рассматривая пришельца. Тот нижайше просит прощения, что посмел появиться в этом хранилище и заговорить. — Позволь мне… — он кланяется подобострастно, в бледных пальцах его какая-то потрепанная книга, — позволь служить тебе. — Чем ты можешь быть полезен? — презрение в голосе Вергилия мешается с брезгливостью. Мысль о том, что это жалкое подобие на демона касалось его книг, вызывает у него отвращение. Глубоко запавшие разноцветные глаза смотрят на него, почти не мигая. И в этом взгляде за бездной отчужденности он видит блеск безумия фанатика. — Ты ищешь знания, но библиотека твоего отца обширна, тебе непросто будет разобраться во всех этих трудах, а я, смею заметить… — Кто ты такой, чтобы давать оценку тому, что я могу, а чего не могу? Вергилий не считает нужным вставать из-за стола. И словно ждёт, когда ему надоест чужое присутствие, и человек сделает еще хоть что-то, что перевесит его отвращение в сторону желания от него избавиться. Как люди порой рассматривают паука, прежде чем его убить. Нечто омерзительное. — Прости мне мою дерзость, — он вновь смиренно склоняет голову. Этот незнакомец знает, кто он. Он заключил сделку с верхним миром, и тончайшие нити силы оплетают его, наматываются на его горло в несколько оборотов, как ошейник, как удавка. А тот едва ли это видит. Эти глупцы, которые считают, что, если отдать бесплотным свое тело, можно получить исполнение своих жалких желаний. Демоны знают все людские языки и все людские слабости. Он еще побарахтается во лжи перед тем, как верхний мир его пожрет. — Ты начинаешь утомлять меня, человек. Я так и не понял, в чем твоя польза. Ты пришел туда, где тебе не место, и взял чужое. Вергилий расслабленно протягивает руку, и из тьмы возникают чёрные ножны, рукоять ложится в ладонь. — Я постиг многие тайны про устройство демонических врат… — человек начинает говорить чуть быстрее, хотя его самообладание делает ему честь. — Я разберусь в этом и без тебя, — равнодушно отвечает Вергилий, не спеша просчитывая в голове траекторию полета кровавых брызг. Ведь он не хочет запачкать свои драгоценные книги. — И мне известно про семерых стражей башни, — поспешно добавляет он, — семь печатей, семь плененных духов, — похоже, каким-то чутьем незнакомец понимает, что смог заинтересовать. Может, свет факелов перестал бликовать у Вергилия в глазах, потому что он сбросил концентрацию. — Я видел рукопись самого Спарды. Плененные духи обещают могущество и власть тому, кто… — Меня мало интересует, что они обещают, — холодно обрывает его Вергилий, но перед глазами у него встает его опостылевший кошмар и демон с оборванными крыльями, — но я хочу знать про это больше. — Разумеется, — человек вновь послушно гнет перед ним спину, и его губы растягивает улыбка, — я расскажу тебе… Неприятный монотонный звук перебивает его речь. Вергилий рассеянно переводит взгляд на стол. Где-то под ворохом ветхих свитков разрывается маленький кнопочный телефон. *** Вергилий не слишком понимал человеческие условности. И к культуре людей он планировал возвращаться постепенно. Ему пока вдоволь хватало этого маленького телефона с зеленым экраном. Тот раздражающе звучал, трясся; было непонятно, как им пользоваться. Он постоянно стремился где-то затеряться, а затем поднимал его рефлексы по команде, когда начинал пронзительно пищать. Наверно, в один прекрасный день он сломает его в руке. Когда он уходил от Данте в последний раз, тот, отдав его чистую одежду, навязал ему еще и новую порцию своей. Сказал, для мира людей она подходит больше. Наверно, Вергилий взял ее только из любопытства. Его брат для него по-прежнему как другая реальность, а позабытый мир людей как головоломка. Но он еще старался в этой головоломке разобраться. Данте хочет, чтобы он больше походил на людей, которые его окружают? Хорошо. В конечном счете, младший тоже стремится больше узнать и его мир, постоянно набиваясь в ученики. Настоял показать ему истинный облик. Вергилий по-прежнему ощущает из-за этого неясное волнение. Похожим образом его вело, когда Неван его впервые поцеловала. И хотя тогда там было замешано совершенное иное чувство, у всего этого общим было одно — упоительное заигрывание со смертью и волнующая тайна. Необъяснимо, но он хотел еще. Несмотря на их отличия, Данте, воспитанный людьми, с дремлющей силой внутри себя, не ужаснулся тогда от его вида. Он сменил свою одежду, переодевшись в ту, что дал брат. Новые черные штаны были такие же узкие, но хотя бы не имели разрезов на коленях, а простая темная рубашка показалась ему удобной. Немного похоже на то, что он носил в детстве. Вечер переходит в ночь, и Вергилий находит дорогу без труда, уже побывав однажды в этом месте. Натыкается на Данте в узком проулке. Тот стоит рядом со своей машиной, прислоняясь к сияющему красному борту. На нем алая кожаная куртка, одно плечо в шипастых гребнях, и несколько цепей спускаются от пояса; простые темные штаны, тяжелые ботинки. Весь он яркий и небрежный, вызывающий — такой же, как и невидимый большинству огненный след, что движется за его перемещением. Мимо ходят люди, слышится смех и пьяные выкрики, монотонный стук того, что они называют музыкой, гремит из распахивающихся дверей. И две уже знакомые ему девицы вьются вокруг Данте, впечатленные авто. Как дети, право: кто-то принес игрушку поинтереснее, и все уже хотят дружить с ее обладателем. Эмма и Мишель. Кукла и ягненок. Он помнит их и здоровается с ними первым. — Ты пришел, — оборачивается на него Данте, и, кажется, в его голосе впервые не чувствуется колкости. Он почти светится, и, хотя эти глаза редко оттаивают, сейчас они кажутся гораздо мягче. И он продолжает со смешком, — Энзо, мать его, наконец принес мне расчет за первый заказ. За купание в ебучей канализации. Я намерен праздновать, идем уже скорее! Он улыбается. Заразительно, искренне, и, на мгновение шутливо обняв обеих девиц, одним порывом увлекает их за собой. — Я думал, ты позвал меня ради какого-то нового дела. Очередного одержимого ребенка. Или… — Вергилий равняется с ними, следуя за младшим. — Нет, — хмыкает Данте, — сегодня я хочу хорошенько повеселиться. Я намерен выпить весь этот бар! И танцевать, и… я уже давно не развлекался! Вергилий ничего не праздновал десять лет. Последним праздником был их день рождения — отчасти грустный. Мать все не могла справиться со своим горем из-за исчезновения Спарды, и ее тоска отражалась на всех обитателях поместья. Им подарили тогда по амулету, и они с Данте не могли понять, в чем смысл этих дурацких украшений. Вергилию достался золотой, серебряный для Данте. Конечно, младший тот час возмутился, почему они не одинаковы и немедленно потребовал поменяться. И оба они сошлись во мнении, что это совершенно не то, чего они хотели. Они хотели те отцовские мечи, или кораблики взамен поломанным, но последний подарок матери был таким. Они, разумеется, тогда не могли представить ценность амулетов и чувствовали лишь разочарование. Но им отменили все уроки, а к завтраку сделали огромный торт, они носились по дому, сражаясь на тренировочных мечах, и все вокруг их поздравляли. Неуместный подарок скрасился весельем. Странно, что он запомнил этот день. У него почти не осталось воспоминаний из детства. Быть может, потому что это был последний день рождения, который он отмечал. И с тех пор праздников у него не было. В верхнем мире нет традиций. Если не считать традицией убийство. Данте проводит их через разрисованные кислотными красками двери, через громил охранников, которые только тупо вертят головами, обнаружив, что они близнецы, и со всей своей мощью на них обрушивается музыка. В ярких красках света в буйном хаосе качается толпа. Когда он здесь, происходящее кажется нереальным — настолько все бьет по его органам чувств. Но, наверно, монотонный первобытный звук мог бы ввести его в транс не хуже медитаций старого дракона. Младший находит им место в этом шумном зале на большом полукруглом диване со столом и с королевской расточительностью заполняет этот стол огромным количеством напитков и еды. Данте веселится, благодушно исполняет каждую прихоть обеих девиц и пьет без меры, практически не пьянея. Мишель и Эмма от него в восторге, они болтают без умолку, больше о каких-то несуразных вещах — Вергилий даже не старается поддерживать с ними диалог. Он не понимает и половины того, что их волнует, а другую половину находит безынтересной, но снисходительно улыбается каждой, когда они начинают рассказывать что-то и ему. — Ты ничего не ешь и не пьешь! — восклицает Эмма через гул, обращаясь к Вергилию. — Он всегда такой, — хмыкает Данте, расслабленно вытягивая ноги и откидывая руки на спинку дивана, — еще с детства. — О, вот бы мне так! Я уже извела себя диетами. Что бы я ни делала, не могу сдержаться! — капризно тянет Мишель, подаваясь ближе к старшему. — Как тебе это удается? — Я не человек, — спокойно отвечает Вергилий, глядя в ее большие оленьи глаза. Данте ухмыляется, девицы находят это смешной шуткой. Они пьют еще, сменяют разноцветные коктейли, а потом кокетливо заявляют, что им надо отойти. — Как насчет попробовать еще раз переиграть меня в выпивке? — расслабленно спрашивает Данте, когда они остаются вдвоем. — Я даже дам тебе фору. Я уже выпил, но мы это не зачтем. — О, да ладно? — с легкой усмешкой отвечает старший, чуть подвигаясь ближе, чтобы не перекрикивать грохот музыки. — Что-то мне показалось, сегодня ночью ты хотел видеть у себя дома одну из этих девиц, а не меня. Тебе же придется опять меня везти. — Не выдумывай! — смешливо продолжает Данте. — Я же видел тебя, такого огромного с когтями и крыльями. Что, этот зверь внутри тебя не может устоять перед каким-то виски? — Этот зверь внутри меня даже не может явиться, пока я не способен понять, где пол, а где потолок, и почему оно все шатается. — Может быть, проверим? — веселится Данте, отпивая из своего бокала. — Проверь на бездушных. Посмотри, что будет, если их накачать. — С ними неинтересно. — Ты думаешь, со мной будет весело? — усмехаясь, Вергилий приподнимает брови, глядя на младшего. — Я не врал, когда говорил, что это опасно. — А я не боюсь, — мягко отвечает Данте, уже порядком нахватавшись алкоголя, — какая девчонка тебе нравится? — Не знаю, — честно отвечает старший, окидывая взглядом толпу танцующих, где скрылись Эмма с Мишель, — подкинуть монетку? — Ну же, — настаивает Данте, — у тебя никогда не было девчонок? — Существуют низшие демоны, называемые суккубами. Они способны принимать любой облик, который твое подсознание считает привлекательным. Они воплощают любые фантазии и угадывают все желания наперед. — Звучит, как идеальные любовники, — насмешливо говорит Данте. — Они и есть. Они созданы для этого. — Значит, ты спал с демонами? — Один раз. — Тебе понравилось? — Да. Но потом они все испортили. — Неужели? — Данте заинтересованно подается вперед. — И что же они сделали? «Ну, как тебе сказать. Они показали мне тебя». Вергилий смотрит на Данте и непроницаемо улыбается, чуть приподняв уголки губ. — Ну, а тебе кто больше нравится? — спрашивает старший. — О, — брат с притворной серьезностью хмурит брови, как будто взвешивая свой выбор, — я совершенно не придирчив. Фигура Эммы кажется мне более аппетитной. — Как ты выбираешь женщин? Кто такая Роуз? Данте смеется, пьет еще, смотрит на старшего с прищуром. — Роуз — девушка из стрип клуба. Ничего интересного. Красивые ноги. — Из-за нее мне хорошенько досталось от другой твоей ревнивой подружки. Я даже не знаю, как ее звали. — А ты думаешь, я запоминаю? Я просто зову их всех «дорогая». Ладно, вру. У меня хорошая память, мне не интересны их имена. — Ты не пытаешься… найти кого-то, что быть вместе надолго? — спрашивает Вергилий, а его мысли сами собой переносятся к Неван, хотя их связь была чем-то противоестественным от начала и до конца. Почему-то его юношеская влюбленность в нее разбилась как хрупкое стекло, стоило ему оказаться в одной постели с суккубами. И когда впервые пробудился демон, в нем действительно что-то перестроилось. — Нет, а зачем? — младший переводит на него глаза. Вергилий молча смотрит на него в ответ. Ему бы хотелось спросить, любил ли он когда-то, но из-за воспитания в верхнем мире всякие разговоры о чувствах все еще кажутся ему постыдными. — И мой тебе совет, — доверительно сообщает ему Данте, как будто это секрет, — не верь женщинам. Не заводи с ними долгих отношений и не смей влюбиться. Только не влюбиться! Я видел, как люди теряют от этого голову, превращаясь в законченных кретинов. Оставь романтическую хуету сопливым идиотам. Вергилий смотрит на него, не понимая. Но почему? В мире, где эти чувства позволено испытывать, где они считаются абсолютом всего, почему он считает, что нужно отказываться от подобного? — Ты рассуждаешь, как высшие демоны. — Ну, наверно, они что-то понимают в любви, — саркастично пожимает плечами Данте. — Ничего не понимают. Они не способны на неё, — отрезает Вергилий. — Очень мудро, — младший пьет, — должен ли я рассказать тебе о важности контрацепции, старший брат? Растерявшись, Вергилий хмурится и машинально проводит рукой по волосам, убирая их назад. — Так, — Данте с интересом подается к нему ближе, заглядывая в глаза, — ты что, чего-то не знаешь? Погоди секунду, я должен записать эту дату где-то. Я буду отмечать ее наравне с днем рождения королевы Англии. — Очень смешно, — закатывает глаза старший, но уголки его губ невольно чуть поднимаются. — Это правда смешно, — скалится Данте, рассматривая его, не спеша отстраняться, — ладно, держи. Потому что я совершенно не готов стать дядей в ближайшее время. — Как все сложно, — Вергилий изучает то, что ему дали. Как будто это что-то для него проясняло. С таким же видом Данте отдал ему мобильный телефон. — Ты умеешь телепортироваться, а это всего лишь резинка. Ничего сложного. Ты же сообразительный. И спрячь это, — небрежным жестом отмахивается младший, возвращаясь к своей выпивке. — Да, учитель, — насмешливым тоном отвечает Вергилий. — Ну что, вы здесь совсем заскучали, мальчики? — голос рядом заставляет их обоих разом обернуться. Эмма с Мишель вернулись. — Обсуждаете нас? Пойдемте танцевать! Эмма вытаскивает Данте из-за стола, увлекая за собой куда-то в зал, но на подобные уговоры от Мишель старший не ведется. Ягненок очаровательно дует губы, словно дитя, но остается рядом с ним. Возможно, она бы предпочла пойти с Данте, который изволил сегодня быть общительным и обаятельным с женщинами, но в того уже слишком крепко вцепилась ее подруга. Это соперничество между ними его слегка развлекало, хотя он находил это неправильным. Мишель очень нравится говорить. Или ей просто невыносимо выдерживать молчание Вергилия. К чему им разговаривать, тот не понимал в принципе. Между ними не то, чтобы пропасть, скорее, бездна. Обстоятельство это очевидно для него, и должно быть ясно ей — она же не против оказаться с ним в постели, зачем нужно утомлять друг друга разговорами? Он бы не стал вести светскую беседу с суккубами, и она ведь явно не обманывается насчет того, что он не ее прекрасный рыцарь. К чему все остальное? Никаких планов Вергилий не строит, хотя младший и завел с ним разговоры о контрацепции, но он даже не знает, каких церемоний придерживаются люди прежде, чем заканчивают дипломатические игры и переходят к сути. И даже если девица скажет ему, что спать с ним не желает, он не слишком расстроится. Но она не скажет. Она же не может уступить своей подруге, забравшей себе Данте. Потому подсаживается к нему ближе, пальцы, все унизанные кольцами, невзначай касаются его руки, и говорит она, подаваясь к его уху. Люди. — О, вас оставить наедине? — насмешливый голос Данте сверху отвлекает девицу от болтовни. — Так, я поехал. Вергилий обращает на него глаза, и его первый бессознательный порыв подняться следом. Как будто взаимодействие с миром людей бессмысленно, когда тот уходит. — Развлекайтесь, я не буду мешать, — расслабленно продолжает брат и кладет какие-то деньги на стол, — твоя часть за тот заказ. Позвоню позже, — и, не прощаясь, он разворачивается и уходит, почти тут же теряясь в толпе. Алый шлейф медленно оседает искрами, растворяясь. — Может быть, мы тоже уже поедем? — он, должно быть, слишком долго смотрит вслед, потому что она решается положить ему ладонь на щеку, чуть поворачивая голову на себя. *** Так уж много стоит чужое тело, если предоставляют только тело? Она была такая хрупкая, что, казалось, он мог сломать её, едва лишь взявшись. Стоило ему поддаться похоти, что повела его, когда она стала раздеваться перед ним, и лишь слегка прижать её к себе, как она болезненно морщилась. Под пальцами у него расцветали синяки, и он не понимал, как человеческое существо может быть столь уязвимым. Она шутила, что ей, конечно, нравится пожестче, но ему бы все же поумерить пыл. Всё равно, что посадить умирающего от голода за стол к высокой знати и заставить соблюдать все правила столового этикета. У нее не было непристойной, томной нежности, как у Неван, или умелых прикосновений, как у суккубов. Она как будто все равно стыдилась чего-то. Смущалась своей наготы. Ах, да. Земные женщины придают этому много значения. Суккубы понимали его желания на лету. В контакте с ним они не делали ни одного лишнего жеста, они столь быстро разгоняли его и ловили в оргазме, сливаясь с ним, что это было как в безупречном танце тела и полной пустоты разума. Но с девицей как будто все не так. Она такая уязвимая, такая слабая, а он скуп на нежности. Ее поцелуи будоражат, касания тонких пальцев вызывают мурашки по загривку. И он берет ее, не особо предаваясь ласкам, потому что — да провались оно все в бездну! — он ее сломает, если слишком заведется. И она от этого всего как будто не кажется особенно счастливой, а все равно льнет к нему, обнимает так, как будто он последнее в ее жизни, стонет ему в ухо, ногами обвивая. Он ничего не понимает, но оргазм хотя бы ненадолго выгоняет все мысли из его головы. Так это происходит с людьми? Он приподнимается на локте, тяжело дыша, глядя на девицу под собой. Все это не вызывает у него никаких чувств, требует контроля разума и тела, как будто он тренируется, и когда он кончает, хорошо бы, чтобы на руках не проступили когти, а на спине гребень шипов. Ему не нравится. Он выпускает ее и садится на край постели. Чужая квартира на окраине города тонет в темноте, где-то далеко он слышит шум дорог и шепот ветра в кронах. — …куда ты? Не уходи, — она обнимает его за талию, прижимается к его спине, а затем запускает пальцы ему в волосы. Тонкие пальцы с длинными ногтями. Он молча сидит несколько секунд, а затем невольно поддается ее руке чуть ближе. Ладонь зарывается в волосы на загривке, он чуть ведет плечами, а затем сдается, ложась обратно. И безотчетно отдает ей свою силу взамен. Как некий подсознательный порыв, как то, что он делал всегда. Ведь все они в итоге хотят лишь этого. Поток плавно поднимается от живота, раскрывается в груди как крылья и устремляется в кончики пальцев. И это бессмысленно. Все равно, что лить воду в решето, потому что люди не восприимчивы, не способны удержать. В них энергия — лишь их кровь да ужас, который могут пить бездушные. Но девица вдруг обнимает его всего еще крепче, льнет ближе. — Так тепло, так спокойно… останься, — и опять гладит его по волосам. Она засыпает, он встает и уходит. И в полумраке уже на пороге слышит вдруг резкий звук. Кошка, выгнув спину и сверкая глазами, рассерженно на него шипит, в ярости стуча хвостом по бокам. Он равнодушно смотрит на нее и покидает дом, закрыв дверь. Отец никогда не держал кошек в особняке, а собаки не так щепетильны. Кошки видят суть лучше. *** — Алиса из страны чудес украла мой амулет. — Я не расслышал. Украла что? — Амулет, — Данте вздыхает и возводит глаза к небу, как будто его собеседник крайне глуп и утомителен. Вергилий молча смотрит на младшего в упор, и его взгляд становится непроницаем. На грани между взрывом гнева и стремлением что-то уничтожить он всегда выдерживал несколько секунд ледяного спокойствия. — У отца был такой же вид, когда он требовал принести розги. Прекрати, — хмурясь, Данте с царственной небрежностью прокручивает в пальцах один из своих пистолетов, — давай пропустим стадию, где ты говоришь мне, что я мудак, и сразу перейдем на стадию, где ты включаешь свои сверхспособности и вычисляешь, куда поскакала эта сука. Солнце догорало в закате, играя бликами на старинных домах с покатыми крышами, и асфальт чернел после пронесшегося по городу ливня. Вокруг них оживленно гудела улица. — Давай я сразу перейду к стадии, где я отсекаю тебе лишние части тела. Руки, например. Или глаза, — злость в нем плавно закручивается, обвивая кольцами грудь, и мир стремительно начинает тускнеть, выделяясь потоками сил. — Ты хотя бы отдаленно понимаешь значимость этой вещи?! — Старая фамильная побрякушка? — небрежно вздергивает подбородок младший, пряча пистолет в кобуру. — За эту побрякушку весь высокий двор готов перегрызть друг другу глотки! — сквозь зубы цедит Вергилий, шагая ближе и прожигая взглядом. — Ты понимаешь, что соединенный амулет — одна из частей, открывающих… — Тихо, я понял! — перебивает Данте, подаваясь от него назад. — Я очень сильно виноват! Нет никакого прощения моей небрежности! — Он поднимает ладони вверх, однако тон его как обычно не соответствует смыслу его слов. — А теперь, пожалуйста. Сконцентрируй то, что ты обычно концентрируешь, и найди ее, — младший фамильярно кладет ему руку на плечо, заглядывая в глаза. Если бы это не был амулет отца, Вергилий сказал бы ему самому с этим разбираться. Потому что младший не просил его о помощи, а требовал, и в голосе его нет ни капли сожаления, хотя он сейчас изрядно подвел их обоих. Плевать, что не знал о важности. Злость в нем переплавляется в холодную рассудочную ярость. — Ты хотел со мной подраться? Мы это устроим. Позже. Он раздражённо скидывает его руку и проходит вперёд, намеренно задевая плечом, вглядываясь в тонкие нити чужих перемещений. Сила внутри жаждет высвобождения, а настойчивый голос души опять заводит один и тот же разговор, но Вергилий заставляет все это в себе заткнуться. — Отлично, — беспечно заявляет Данте, следуя за ним по пятам, — я потерял её из виду где-то… — Замолчи. Я сам вижу. След скачет и петляет, бежит в сумрак городских задворок. Сточные трубы шумят от потоков дождевой воды, и грязные стены смыкаются над головой, оставляя лишь узкую полоску багрового неба. Легко перемахнув на всем ходу сетчатую ограду, Вергилий оказывается на закрытом дворе и уверенно направляется к нагромождению какого-то хлама у дальней стены. Резко сдергивает грязную ветошь, и парочка потревоженных крыс бросается врассыпную. С серебряным звоном перед ними светится поверхность старого зеркала. Убогая деревянная рама изъедена вредителями, и краска на ней вся потрескалась, но гладь стекла ровно мерцает, не отражая реальной картины перед собой. — А, черт. Снова русские горки… Не слушая стенаний младшего, Вергилий уверенно шагает в портал первым. Тёмный лес возносится до самых небес. Голые ветви сплетаются между собой причудливыми узорами на фоне мерцающего ночного неба такого оттенка синего, какого никогда не бывает в нижнем мире. Частокол стволов обступает кругом огромную каменную печать призыва. И в самом её центре стоит стол, накрытый белой скатертью. Вергилий шагает вперёд, за его спиной портал пропускает брата. Две знакомые фигуры сидят на тех же местах, как и в прошлый раз, стол заставлен бесчисленными чашками и заварочниками, но над всем этим мерцают голубоватые блуждающие огни. — Алиса, ты снова их привела? — визгливый голос шляпника нарушает тишину мрачного леса. — Ах, да. Я же сам тебя просил. Сегодня у меня совсем не соображает голова. Девчонка снова кажется ребёнком. Пышная юбка, высокие чулки в голубую полоску. Она кружится вокруг стульев, где сидят шляпник и белый кролик. — Давай сразу к сути, придурок, — говорит Данте, доставая оба пистолета, — мне нужен мой амулет. — Смотрите, какой прыткий дьяволенок. Ты его уже потерял, теперь он… Первый выстрел сносит безобразно огромный цилиндр с головы человека, обнажая залысину на круглой голове. — Ой-ей! Это что ещё за воспитание?! — с возмущением вопит он, подскакивая на стуле. — У нас здесь так не принято! От второго выстрела осколками фарфора разлетается заварочный чайник у руки шляпника, третьим сносит круглый деревянный набалдашник на высокой спинке его стула. Белый кролик флегматично забирает свою чашку с блюдцем, подаваясь на стуле назад, а Алиса, танцуя, подхватывает упавший цилиндр, водружая его себе на голову. — Папочка не учил тебя манерам?! — несколько пуль зависает у лица шляпника, удерживаемые его силой в воздухе. — Хорошо, тогда я научу. Печать под ногами вспыхивает золотом, и из этого свечения поднимаются бездушные: больше дюжины фигур в истрепанных балахонах. Вой и скулеж заполняют тишину, и с глухим стуком в камень рядом с Данте вонзается Мятежник. — Довольно. Я не буду в это играть, — Вергилий делает шаг, а затем в одно мгновение переносится к шляпнику в всполохе голубых искр. И словно на всей скорости налетает на барьер. Прямо перед его лицом выставлена ладонь, а он обнаруживает, что не может не только продолжить движение мечом, но и пошевелиться в принципе. — А ну-ка стоять! — раздраженный голос шляпника режет слух, тот машет перед его носом указательным пальцем. Вергилий напрягает все силы, но с трудом сдвигает руку лишь на дюйм. — Уж тебе-то стыдно так себя вести! Что бы сказал Баул! Алиса, разберись. Чужая сила отпускает его, но в тот же миг в грудь влетает демоница. Вергилия отбрасывает назад: девчонка неправдоподобно тяжёлая, и он падает на лопатки. Загнутые когти впиваются ему в ребра, но он призывает свои спектральные мечи. Алиса воет, пронзенная их остриями, отскакивает от него, и старший тут же поднимается. Под ноги ему бросается низший и рассыпается прахом от едва уловимого движения Ямато. Вергилий стремится достать шляпника, но одержимая девчонка вновь возникает прямо перед ним. Данте врывается в толпу бездушных, и тяжёлый двуручник летает по дуге с призрачным шлейфом, разбрасывая демонов в разные стороны. — Вон все от стола! — верещит шляпник, придерживая массивную столешницу, которая шатается, когда в неё врезается очередной низший. Множество разноцветных чашек и блюдец взлетают в воздух и со звоном падают обратно. — Да что это такое?! Я начинаю терять терпение! Угомони их, Кролик! Но белый кролик только равнодушно пьёт свой чай, словно происходящее его не касается вообще. Дымовым шлейфом за Ямато собирается тьма. Демоница верещит, падая и разбрызгивая кровь из нескольких рубленных ран, а Вергилий останавливает лезвие в дюйме от испуганного лица ребёнка: одержимая в очередной раз на краткий миг стала собой. Он равнодушно ее перешагивает. Данте, наигравшись с бездушными, вспрыгивает на стол, в несколько шагов оказывается перед шляпником. — Что за невоспитанные дети! — тот ловко пригибается, и Мятежник сносит деревянную спинку его стула. — Я тебя, блядь, второй раз спрашиваю. Где мой амулет?! — О, спокойно, юный демон! — он смеётся, как будто не слишком беспокоясь, что у него за спиной появляется Вергилий. — Мне с тобой, конечно, пока не справиться. Зато может справиться он. Шляпник ловко уворачивается от меча Данте, в один момент оказывается лицом к лицу со старшим. Вергилий рассекает его отточенным движением Ямато, но тот каким-то образом подныривает ему под руку. Он что, промахнулся? Ямато прошёл выше? Шляпник ударяет старшего раскрытой ладонью, и ему в грудь входит раскаленный поток чужой силы. Сознание затапливается, зрение меркнет, и весь мир вспыхивает серой рябью. Его собственная сила внутри охотно резонирует в ответ; и быстрее, чем Вергилий успевает понять, его целиком закрывает чёрный доспех, загнутые рога венчают голову, и четыре крыла разворачиваются за спиной. — Блестяще! Какой изумительный! Как в романтических сказках! — Шляпник хлопает в ладоши, отскакивая от него на пару шагов. Вергилий отбрасывает Ямато так далеко, как может, как если бы он был отравлен. — О, как благородно! Ты боишься его ранить? Не бойся, мой мальчик, ведь меч не единственное твоё оружие… Данте спрыгивает со стола, с сомнением смотрит то на старшего, то на скачущего от восторга шляпника. Чужая сила с избытком переполняет сердце, путает сознание, вносит хаос. Вергилий пытается обратиться обратно, но энергии так много, что это не даёт ему переключиться. Он пятится назад, стараясь поймать концентрацию, и главное — удержать контроль. — Дивный, дивный! Почти как твой отец! — продолжает развлекаться шляпник. — Но все ещё сопротивляешься. Я помогу. Вергилий пропускает момент, когда ему в шею вонзается серебряный столовый нож, и лишь машинально выдергивает его. Перед ним скачет какая-то невзрачная грязно-серая тень, но зато прямо за ней сияет силой другой демон. Ослепляюще яркий. — Какой же ты большой. Спокойно. Хороший мальчик, — говорит сияющий демон и опускает свой меч, поднимая одну из рук вверх. — Просто схвати этого мелкого ублюдка. Надо вытряхнуть из него мой амулет. Дальше, кажется, он сцепился с этим ослепительным существом. У него была упоительная кровь и невероятная сила. Но когда он понял, что этот демон ему уступает, он решил поиграться. Это, видимо, их и спасло. Потому что в последний момент сияющий демон, весь истекая кровью, запихнул ему прямо в пасть какую-то склянку. Хрупкое стекло разбилось, а содержимое выплеснулось ему в рот как поток жидкого огня. И он завыл от непереносимой боли, когда его кожа начала разъедаться, горло перехватило судорогой, и он не мог больше кричать, а этот огонь скользнул ниже, продолжая пожирать его изнутри, пока он не отключился. *** Сила ушла, как вода уходит после половодья. Он лежит на спине на мокром асфальте, и у него нестерпимо жжет всю нижнюю часть лица. Горло как будто немеет, а в груди у него, должно быть, дыра. Неровный прямоугольник неба сияет тусклыми звездами, обрамленный грязными стенами высоких домов. Где-то воют сирены, и голоса далекой толпы идут неразборчивым гулом. Рядом различается еще одно дыхание, а затем шорох. Вергилий поворачивает голову и видит брата, сидящего на земле к нему спиной. Белоснежные волосы местами залиты кровью. Бездна. Что он опять сделал. Вергилий перекатывается на бок, через боль пытается встать. Его как будто выпили до дна, и сила в нем едва тлеет. Данте, не глядя на него, тяжело поднимается на ноги, опираясь о свой меч, так же залитый кровью, едва пошатывается. Старший пытается сказать, но изо рта вырывается только хриплое дыхание. Он прикладывает руку к лицу и чувствует под пальцами болезненную рану. Да что с ним произошло? Данте оборачивается на него через плечо, но ничего не говорит. И как будто собирается уходить. Чтобы встать, ему требуется какое-то запредельное усилие. Ноги его едва держат, от дыхания все жжет, хотя на первый беглый взгляд он цел, на груди нет повреждений. Но у него изранен весь рот и горло, и внутри все загорается болью. И младший действительно уходит, не ждет его. А он — какая нелепость — пытается ему что-то сказать вслед, и его гортань не способна издать ни одного звука, только хрип. Видимо повредил, но почему, забери его тьма, так долго заживает?! Он почти догоняет брата, но тот вдруг резко оборачивается и выставляет руку. — Не подходи ко мне, блядь, — Данте почти весь залит кровью, как будто в крови он искупался, и одежда на нем чудовищно изрезана, — я вытащил тебя оттуда, чтобы не проебать еще и второй гребанный амулет, но… Вергилий хочет ему ответить, но выдает только бессвязанный хрип. Он морщится, хватаясь за горло. — Что? Не можешь говорить? — бесцветный лед его глаз смотрит на него в упор, и он швыряет какой-то незначительный предмет ему под ноги, — святая вода. Я влил в тебя ядреный концентрат, потому что, блядь, ты чуть не разобрал меня на части! Я, прости, немного не в настроении сейчас. Данте словно хочет что-то еще добавить, но круто разворачивается, хотя его самого еще ведет и шатает. Опять, он опять это делает. Не разговаривает с ним, а переходит на свой санскрит. Говорит ему обо всем подряд, но не о важном, а Вергилий сам не способен и слова вымолвить. Какая до боли абсурдная ситуация. Он хочет сказать ему, чтобы он не уходил. Он даже готов его об этом просить. Шагает к нему ближе, протягивая руку, но перед лицом проносится лезвие Мятежника. — Еще ближе ко мне подойди — и, я клянусь, я сделаю то, что обязан сделать любой на моем месте. Ты не отличаешься от них. И ты в сто крат опаснее. Он остается стоять один. Ветер мягко трогает полы его плаща. Чувства, которых он не понимает, отравляют ему кровь, и сердце гонит их по венам с каждым стуком. Он бездумно наклоняется поднять то, что бросил ему под ноги Данте. Маленькая деревянная крышка с красным знаком на ней. * "святая вода" - артефакт из игр Devil may cry. Наносит урон всем демонам, включая Вергилия с Данте.