Шапито

Успокой нас криками рваными, Веди за берега и гавани, Уйми нам боль, спой, успокой.

      На улицу Денис уже не выходит, а вылетает. Ладони дрожат, не сразу нащупывают сигареты. Он кое-как достает одну, сует между зубов, потом вспоминает, что не взял зажигалку.       — Блять.       Оборачиваться страшно. Он слышит, но еще отчетливее — чувствует, что Макс тоже вышел, близко не подходит, но смотрит на него неотрывно, ждет чего-то.       Денису нечего ему сказать. Всё уже понятно, что еще добавить? Да, он мразь, такой вот он, Денис-факинг-Титов, гнилой человек. Врал без всякой совести, сам не зная, нахуя.       Секунды тянутся мучительно долго. Денис жует сигарету, даже не морщится от горечи, потом всё-таки ее выбрасывает. Пытается глубоко дышать, но успокоиться никак не выходит.       — Сказать ничё не хочешь? — По голосу слышно, что Макс издевательски улыбается и тоже отчаянно держит себя в руках. — Как тебя там, Титов? Место рождения — город Москва или чё?       Денис медленно выдыхает, прикрыв глаза.       — Да, — отзывается и сам пугается того, как голос звенит от напряжения.       — Поня-я-ятно, — тянет Макс.       Денис не выдерживает — разворачивается. Сталкиваться с ним взглядами всё ещё слишком страшно, он смотрит куда-то на Максовы кроссовки и краем глаза отмечает: руки сложены в карманы куртки, наверняка сжаты в кулаки, спина неестественно прямая, едкая улыбка дрожит на губах.       Пульс начинает стучать в ушах громко и часто, как колокол, почти болезненно, и это придает воспоминаниям, которые то и дело лезли в голову с самого приезда в Москву, с момента, когда Макс предложил поехать с ним, да еще с первого взгляда на него в тот дождливый день, в теплом доме бабы Нюры… Теперь эти воспоминания обретают материальность, и к горлу начинает подступать вой.       Денис не знает, какими силами его сдерживает, когда выдыхает вполголоса:       — Мне жаль, окей?       — Жаль? — тут же передразнивает Макс, продолжая широко улыбаться, неправильно, не половинчато, как всегда. Он в пару шагов оказывается совсем к нему близко; Денис даже не дергается. — Тебе, блять, жаль? Ты мне в лицо всё это время пиздел, я поверить не могу, Денис, ты… Какая же ты сука, охуеть просто!       И ведь не скажешь, что у него были причины. Потому что — какие, к черту, причины? Он просто испугался, как последний трус.       — Чего ты молчишь? Давай, расскажи мне, как весело было надо мной угорать! Смешно было, да?!       «Я просто не хотел остаться один».       — Посмотри ты на меня, скажи что-нибудь, блять! — Макс хватает его за плечи и несильно встряхивает. Денис вздрагивает так сильно, что зубы клацают, или так ему кажется. — Поговори со мной, сука! Поговори хоть раз нормально!       Денис резко вырывается и наконец-то смотрит на него. Как он и ожидал, это оказывается больно: у Макса в глазах нет обвинения, нет ненависти или даже реальной злости, только отчаяние и обида, и это намного хуже.       Лучше бы он ненавидел, лучше бы обозвал Дениса всеми известными словами, а потом махнул рукой и кинул его прямо здесь. Лучше бы всё-таки оставил на перроне, а лучше бы вообще не увозил с собой!..       Нет, тут же прерывает себя Денис и мелко-мелко мотает головой. Нет, нельзя винить Макса. Он вообще ни в чем не виноват, он искренне хотел помочь хорошему, как он думал, человеку. Виноват здесь только Денис, во всём, блять, виноват он один.       — Чего ты? — продолжает тем временем Макс. — Не будет у нас разговора, да? Сука, какая же ты сука, я просто в шоке… Хоть скажи, нахера это всё было?       Денис и хотел бы сказать, но он… Нет, дело даже не в том, что не знает, что говорить. Он просто не может. Физически не может разомкнуть плотно сжатые губы и произнести хоть слово.       Его начинает трясти еще сильнее, дыхание перехватывает так неожиданно и сильно, что он не успевает даже среагировать — падает на колени, наплевав, что новые джинсы испачкаются о мокрый асфальт, упирается ладонями в землю.       Земля… какая земля? Она мертвая здесь, не успокаивает и не помогает, не дает никакой силы, только отбирает, как если бы Денис пытался подняться на зыбучем песке.       Дышать не получается, выдавить из себя хоть слово — тоже. Дрожат уже не только руки, а он весь, и внутри — тоже, и хочется, чтобы дрожащее сердце прямо сейчас остановилось и всё это наконец-то закончилось.       — Эй, да ты чего, — бросает Макс нарочито небрежно. Или не притворяется, хер его знает. Денис сквозь шум в ушах хреново слышит. — Вставай давай, Денис, ты чего. Блять, Редиска!..       Денис не помнит, в какой момент оказывается на ногах. Он приходит в себя, когда моргает и видит глаза Макса очень близко к своим, а его ладони чувствует на своих щеках и затылке.       — Тише, тише, — бормочет тот, глядя как-то слишком отстраненно. — Чего ты, всё ж нормально.       — Что ты от меня хочешь? — выпаливает Денис, не до конца осознавая, что вообще несет. По крайней мере, он снова может дышать. — Не знаю я, что тебе ответить, понятно?! Не знаю, нахрена всё это!       — Что нахрена? — говорит, как с больным.       — Ничего, блять!       Денис выпутывается и отходит на два шага назад, подпрыгивает на месте, как, реально, больной на голову. Макс наблюдает за ним уже без тени улыбки.       — Слушай, — продолжает, вглядываясь в его лицо. — Мне-то всё равно, Дениска, ты себе хоть правду скажи.       — Правду? — переспрашивает Денис и снова подходит ближе.       «Правду».       — Да, — спокойно отзывается Макс, не моргая.       В голове вертятся обрывки непроизнесенных фраз вперемешку с разрозненными воспоминаниями. Браться даже за одно — страшно, потому что за ним потянутся все остальные.       Денис с силой мотает головой, снова смотрит на Макса, который продолжает смотреть на него так, будто впервые видит. Глаза у него почему-то едва заметно красные — а может, так кажется из-за вечернего света.       — Пошли, — выпаливает Денис. — Пошли, давай.       — Куда?       — Домой, блять! — Его переебывает от этой мысли, и он истерически смеется. Остановиться получается не сразу. — Возьмем кое-что, а потом поедем дальше.       — Куда поедем-то? — Макс дергает его на себя. — Че ты придумал там, сука? Прибить меня хочешь? Че, реально кого-то убил и скрывался, а я теперь свидетель, получается?       Денис смеется снова, и смех вырывается из груди булькающими, нездоровыми толчками.       — Да че ты видел-то, еблан? Свидетель он…       — А что тогда?!       Больная трясучка прекращается, как по щелчку. Как будто Денис словил непонятный приход, а теперь его резко отпускает. Даже глаза наконец-то фокусируются, а мысли понемногу возвращаются в нормальное течение.       Он снова смотрит на Макса.       — Пошли, — повторяет спокойно и очень тихо, а потом разворачивается и уходит первым.       Даже если Макс решит его выставить — а он безусловно решит, — вещи-то всё равно надо забрать.       У Дениса нет никаких идей, он понятия не имеет, что скажет. Но он уверен, что должен сделать это сейчас. Поехать туда — прямо сейчас, вместе с Максом, пока тот заинтересован и пока еще не послал его нахер. Сделать это, как скотч оторвать — или кожу от костей.       Потому что иначе точно никогда не сможет.

* * *

      Макс никак не комментирует, что Денис достает из внутреннего кармана своей так и не разобранной спортивной сумки ключи. Хмыкает только презрительно, и это оказывается намного больнее.       — Мне сразу всё собрать или пустишь потом еще раз? — максимально ровно спрашивает Денис, не глядя на него.       — Да как хочешь, — фыркает Макс. — Чего мне бояться? Если хотел обчистить, уже ведь по-любому сделал себе дубликат ключей, да?       Денис поднимает взгляд и смотрит на него, как на дебила.       — Нахера мне тебя обчищать?       — А что, я не бедно живу! — Макс невнятно взмахивает рукой. — Комп, ноут, камера… С хера ли я вообще тебе идеи подкидываю! — тут же осекается и складывает руки на груди, цепко смотрит в открытую сумку, как будто проверяет, нет ли там чего из его собственности.       Денис отмахивается. Он как-то не учел, что Макс пока ничего о его прошлом не знает, кроме города.       — Не нужна мне твоя техника, уж тут можешь поверить, — буркает он, засовывая всё ценное в сумку через плечо. Просто на всякий случай, чтобы забрать сразу и не думать об этом.       — А тебе теперь веры нет, Редиска.       На секунду Денис замирает, потом, как ни в чем не бывало, поднимается. Смартфон выключен, так что такси снова приходится вызывать с кнопочного телефона.       На неубедительные расспросы Макса он не отвечает — не потому, что хочет драматично потянуть интригу, а потому что слова встают поперек горла. Он не готов не то что вслух произнести, а даже подумать. Но взять себя в руки и просто прийти — может.       В крайнем случае, попросит Макса его дотащить. Тот и рад будет, он-то привык догрызаться до правды.       В такси они молчат. Денис тупо смотрит перед собой, Макс — в окно. Кажется, понимает, что они приезжают в центр, потому что то и дело поглядывает на Дениса, как будто порывается что-то спросить, но замолкает. Не хочет устраивать разборки перед таксистом или просто не готов спрашивать?       Хер его знает.       Денис даже рад, что его так разъебало рядом с клубом, потому что теперь сил не осталось вообще. И когда он выбирается из машины у входа в охраняемый двор с несколькими стеклянными высотками, его даже не выворачивает наизнанку. Вообще никаких эмоций, как будто приехал в очередное малознакомое место.       По крайней мере, пока.       Такси уезжает, Макс аккуратно топчется рядом, запрокинув голову. Денис украдкой смотрит на него — уже не выглядит злым или обиженным.       — Фига. Че у тебя здесь, склад контрабанды? База какая-нибудь?       Слышно, что он говорит это только для проформы, а сам честно заинтересован. И растерян — уж всяк не ожидал увидеть в конце пути дорогой жилой комплекс рядом с Москва-Сити.       Денис громко вздыхает и идет ко входу во двор. Макс собирается что-то сказать, но затыкается, когда он достает из кармана ключ и прикладывает к магнитному замку. Под негромкий звуковой сигнал калитка отворяется сама собой.       Дальше идут молча до самого лифта и там тоже ничего не говорят, Макс только фыркает, вспоминая, должно быть, как Денис прикидывался, будто в первый раз видит лифт.       Говорить нечего, поэтому они молчат до момента, когда Денис проворачивает в замке единственной двери ключ, машинальным движением нажимает на ручку и дергает дверь на себя.       — Блять, — выдыхает Макс тихо.       Да. Блять.       Денис так и замирает, точно окаменел, не решается сделать шаг вперед. Первым, бросив на него вопросительный взгляд, идет Макс.       Обходит перевернутый ящик и раскиданную по коридору обувь, осторожно ступает по осколкам зеркала.       Выходит в гостиную, задумчиво проводя пальцами по пыльным обломкам шкафа.       Оглядывает гору обломков посуды.       Перевернутые стулья.       Расколотый журнальный столик.       Разбитые рамки с фотографиями.       Денис заставляет себя сделать пару шагов внутрь и закрыть дверь. Замирает так на долгие минуты. Это его дом, развороченный и покрытый пылью. То, что осталось от его прошлой жизни.       От всего, что было ему так дорого.       — Это твоя квартира? — спрашивает Макс вполголоса, и больше в его словах нет ни обвинения, ни обиды, только растерянное желание разобраться.       — Да, — почти неслышно, потому что горло предательски сжимается.       В конце концов, Денис берет себя в руки и плетется к мини-бару. Там, кажется, должно было остаться что-то целое. Он не уверен — день отъезда, ставший нулевым днем его нового отсчета, почти стерся из памяти. Он представляется одним сплошным пятном из боли и орущим «я так больше не могу» на повторе.       Но подсознание, которое всё-таки всё запомнило, оказывается правым — до мини-бара Денис в своей истерике не дошел. Он выхватывает оттуда бутылку виски, открывает и сразу с ходу выпивает несколько глотков прямо из горла. Не кашляет даже, только морщится.       — Пиздец, — резюмирует Макс, наблюдая за ним. Потом зачем-то уточняет: — Это типа пентхаус?..       — Да, — снова повторяет Денис и опускается прямо на пол, потому что плестись до дивана нет никаких сил. Прикрывает глаза и начинает рассказывать, обрывочно, падая с факта на факт. — Я программист. Сразу после вуза основал вместе с другом свою соцсеть.       В первые годы всё было замечательно. Они подошли к делу основательно, поэтому обеспечили себе успешный старт и очень быстро разбогатели. Правда, их соцсеть не стала так же популярна, как тот же Контакт или, тем более, зарубежные Инстаграм, Фейсбук и прочие. Но она стояла наравне со многими мессенджерами, и в какой-то период это приложение было установлено почти на всех телефонах страны.       — Погоди, — неуверенно перебивает Макс, хлопая глазами; он тоже сел на пол напротив него, внимательно слушая каждое слово. — Денис Титов… Тот самый Титов, получается?..       Денис невесело улыбается, кивает. Он, в отличие от Андрея, никогда не гнался за славой и не светил ни лицом, ни именем. Имя, впрочем, всё равно было на слуху, но только у тех, кто интересовался. В основном, если кто и говорил про создателей сети, упоминали Андрея, и на интервью звали тоже его.       Наверное, стоило заподозрить что-то уже тогда. Но Денису было двадцать четыре, он был молодым, неопытным в бизнесе — откуда бы, когда вся семья состоит из мамы, обыкновенной сотрудницы банка, — и потому ни о чем плохом даже не думал.       Вернее, думал, конечно. Но ждал подвоха со стороны, а не изнутри. Проверял по десять раз всё, кроме того, что было в компетенции его партнера.       — А вы с этим Андреем… — осторожно бормочет Макс.       — Нет. У него была жена, у меня — девушка.       Саша. Милая Саша, в которую он был так сильно влюблен, насколько вообще мог.       Денис отпивает еще коньяка. В голове отдается фантомная боль.       Проблемы с бизнесом начались одновременно с проблемами со здоровьем. Постоянные мигрени, жуткая усталость, заторможенность, тошнота и еще целый букет. Он как сейчас помнит, что к врачу шел неохотно, уповая на то, что ему есть, на что потратить время.       А врач сказал, что времени-то больше и нет.       — В смысле — опухоль? — ошарашенно переспрашивает Макс, и по его взгляду Денис, продолжая невесело растягивать уголки губ в подобие улыбки, видит, что он судорожно вспоминает. Наверняка думает сейчас, что не замечал у него ни таблеток, ни припадков, ни чего-то подобного. Осознает, что не так уж часто его видел, постоянно уходил на работу, а до того сам Денис то и дело торчал в лесу.       Но потом, должно быть, складывает что-то и хмурится.       — Если неоперабельная, тебе сколько оставалось? Год? Полгода?       — Пара месяцев.       Макс бледнеет, сглатывает и, кажется, продолжает соображать.       — И что, — хрипит растерянно, — монастырь помог, что ли? Ты поэтому уезжать не хотел?       Дениса прорывает на смех. Снова — ни капли не веселый, но уже и не такой надрывный, потому что сил как не было, так и не прибавилось.       Глупый, наивный Максик, а еще выпендривался, что весь из себя серьезный журналист.       Рассказ продолжается, такой же сумбурный и вряд ли очень красивый, но всем плевать. Денис говорит и говорит — о том, как написал завещание, как в тот же период ими заинтересовались сраные фэсеры, как всё как-то одновременно пошло по пизде, но как Андрей убеждал, что справится.       Особенно если Денис перестанет ему мешать.       — Да ладно. — Макс подается вперед, хмуря лоб так сильно, что наверняка останется морщинка.       — Прохладно, — вяло отзывается Денис. — Зажигалка есть?       Он наконец-то закуривает, и тогда становится чуточку легче. Не от самого табака — от методичного действия, которое сразу вгоняет в легкий транс и позволяет ненадолго забыться.       Но в мыслях всё равно проносятся больницы, запах таблеток, боль в голове, «мне очень жаль, Дэн», упавшая статистика, хреновые прогнозы, письма из суда, непрекращающаяся боль.       Всё решилось максимально тупо, потому что идиотам — идиотские ситуации. Он просто пришел домой пораньше и сначала услышал разговор Саши по телефону, а потом увидел лежащий на тумбочке пакетик с полиэтиленовыми упаковками белого порошка.       Это была не наркота — не кокс, не героин, по крайней мере. Не психотропная херь, а всего лишь вызывающая нужные кому-то симптомы. Кому нужные — стало уже очевидно.       — Они заставили меня поверить, что я скоро сдохну, прикинь? — Денис едва не обжигается, но уверен, что не почувствовал бы. Тушит сигарету о лежащий под рукой осколок тарелки. — Чтобы красиво подвинуть, чтобы ни у кого бы не возникло вопросов. И у них, блять, получилось.       Макс ничего не говорит, поэтому Денис продолжает сам:       — Вот только они проебались. Не учли, что без меня нихера у них не будет, что я на фэсеров выебывался только для того, чтобы нашу сеть не прикрыли. И ее прикрыли, стоило мне на пару недель взять отпуск. Саша настояла… Сейчас думаю, что и правильно она сделала.       — Но почему ты этих гадов не засадил? — не понимает Макс. — Написал бы заявление, прессу поднял, была бы такая шумиха!       — Да потому что они сами себя засадили. — Денис пожимает плечами и закуривает вторую. — Оказалось, что там столько махинаций было, что стоило копнуть, и говно полилось со всех щелей. Плюс эта их мутка с моей типа болезнью. Никто не ушел обиженным, сука.       Где сейчас Андрей, Саша, подкупленный врач или кто-то еще из их тупой схемы — черт знает. Денис не вдавался в подробности, потому что ему в тот момент было слишком хуево, как физически, пока организм выебывался и требовал сраного порошка, на который успел подсесть, так и морально.       Кольцо, которое он купил Саше, было первым, от чего он избавился.       Во всей этой истории с мнимой болезнью всего один плюс: Денис остался в стороне от судебных разбирательств, потому что к тому моменту уже подписал увольнение. Эти ебланы собирались всё скинуть на него, а по итогу буквально его спасли.       Но они забрали то, что он любил, чем горел еще лет с пятнадцати. Просто взяли, присвоили себе, а затем безжалостно растоптали и уничтожили, оставив после грязную славу. Если люди и помнят соцсеть, которую он своим мозгом разрабатывал днями и ночами, то только как мутную историю с воровством и мошенничеством.       У него не осталось буквально ничего — ни настоящего, ни будущего. Поэтому уехать в глушь оказалось самым лучшим решением. Лучше, чем просто выйти из окна.       Он, можно сказать, ткнул пальцем в карту. Видел краем глаза статью про Топи и какой-то там завод, банально зацепился за необычное название и рванул вперед, прихватив с собой только самое необходимое.       Ему нужно было сбежать. Хотя бы ненадолго, просто чтобы вспомнить, как вообще это — жить. Но правда оказалась в том, что от самого себя сбежать невозможно.       В Топях оказалось хорошо. Тихо, спокойно. В кои-то веки никто ничего не ждал от него и не требовал. И Денис намеревался остаться там навсегда. Удивительно всё повернулось, ведь раньше он и помыслить не мог, что в такой глуши возможно жить.       На деле — только там и смог.       — Давно это всё?..       — Четыре года назад. Ну, чуть меньше.       Ему было двадцать семь.       А теперь он снова сидит здесь, в обломках прошлой жизни, выворачивает душу перед едва знакомым человеком и понятия не имеет, что делать дальше. И еще, кажется, по-детски плачет.       Или не по-детски. Дети плачут громко, воют, кричат и топают ногами. Где-то внутри у него тоже нечеловеческий вой, а снаружи — тихие, молчаливые слезы, которые невозможно контролировать.       Он шмыгает носом. Забыл про сигарету — сама дотлела в пальцах.       — Прости, что врал, — зачем-то говорит Денис без выражения. — Я не знал, как всё это сказать.       Максим долго не отвечает, а потом, мотнув головой, бормочет:       — Я бы тоже не знал, наверное.       Денис прислоняется к стене затылком, сгибает колени и прижимает к себе. Кажется, что внутри всё окончательно развалилось, и теперь непонятно, как собрать хотя бы для того, чтобы просто встать и уйти отсюда.       Макс поднимается. Очень долго стоит так, тупо глядя то за окно, где мерцает огнями унылая Москва, то на свернувшегося у стены Дениса.       Говорит:       — Я пойду, наверное. Потом еще… поговорим.       Денис кивает, не поднимая взгляда. И вспоминает, как Макс точно так же уходил из сторожки — не ночью перед отъездом, а днем, обещая вернуться, но очевидно было, что больше они друг друга не увидят.       Тогда Макс всё-таки пришел снова.       Теперь — Денис попросту не видит иного исхода — он уже не придет.