Связанные врагом

      Поздняя ночь, что одним своим появлением отдала приказ жителям Топкапы отойти ко сну, облегчала путь Хасеки, бесшумно ступавшей по коридорам дворца, желая скорее добраться до спальни верного ей евнуха.       Что-то трепетало внутри от предвкушения результата той работы, что пришлось сделать руками рабыни. После смерти Мехмеда от совести не осталось и следа, которая могла бы указать на то, что та когда-то присутствовала в душе рыжеволосой Султанши.       Молчаливо приказав служанкам, что сопровождали ее, остаться снаружи, Хюррем слегка приоткрыла дверь, дабы никто не смог увидеть находящихся там людей. — Госпожа, — как всегда приторно произнес Сюмбюль, склоняя голову.       Наложница из гарема Мустафы повторила за Агой, но головы после поклона не подняла, пряча глаза. — Сераб, — подойдя к столь похожей на нее саму девушке, Хюррем подняла ее лицо за подбородок. — Ты сделала то, что тебе было приказано? — Отвечай, когда Госпожа тебя спрашивает! — встряхнул ее за предплечье Сюмбюль, когда время ожидания перевалило за полторы минуты.       Однако та упорно молчала, погружаясь в свои воспоминания.

Накануне вечером

      С удовольствием наблюдая за тем, как свечи, освещая покои, играют с его золотистым ночным одеянием, Мустафа самодовольно улыбался самому себе в отражении зеркала. Огонь в камине уже потух, оставляя после лишь яркие полосы на потрескивающих поленьях, даря лишь небольшое количество тепла.       Но его стало критически не хватать, когда в голове молодого Шехзаде пролетели слова матери о том, что Хюррем Султан имеет запретную связь с Ибрагимом Пашой…       И он не знает, почему это вдруг трогает его настолько, что массивные кулаки с хрустом сжимаются, а зубы неприятно скрипят, пытаясь отогнать те образы, что стоят перед глазами юноши. Необъяснимый жар в груди, словно предчувствие, совсем не помогает ему отвлечься от размышлений.       Они враги. Всю жизнь, что мог упомнить Шехзаде, ему твердила об этом мать, да и они сами не скрывали этого даже от Повелителя, кидая презрительные взгляды друг на друга даже за общим столом во дворце Паши.       Никто не задумался, чем подпитывался этот огонь ненависти все эти годы, да и что стало ее первопричиной.       Раздавшийся стук в дверь наконец отвлек, заставил разжать кулаки, что уже разливали напряжение по всему телу, отчего болезненно закололо в висках. — Войди.       Евнухи отворяют двери, позволяя Сераб Хатун войти в покои. Мустафа довольно смотрит на нее через зеркало, ведь она сегодня надела сиреневое платье.       Сиреневый — самый любимый цвет Хюррем Султан. И его тоже.       Впервые он осознал эти запретные, опасные чувства тогда, когда она была облачена именно в этот цвет.       Руки Сераб ложатся ему на плечи, плывут ниже по шелковой рубашке, утыкается носом в его шею.       Мустафа смотрит в отражение. Жадно, нетерпеливо касается огненных локонов, что рассыпались по его предплечью. — Шехзаде, — оставляя влажный поцелуй на его шее, девушка изнемогающим голосом шепчет. — Я так тосковала по вам.       Ресницы его подрагивают на опущенных веках, под которыми давно отпечатался другой образ, пусть и так сильно похожий. Сладкое чувство разливается по телу, когда ласки Сераб чувствуются в районе живота, пока Хюррем в его голове стоит перед ним на коленях, царапая своими коготками его затвердевшие мышцы пресса.       Сераб тянет его за руку в сторону постели, Мустафа податливо следует за ней, все еще не раскрыв глаз, пока его тело вдруг не замирает от подступившей к горлу тошноты.       Образ игривой Хюррем исчезает, на ее лице издевка, стоит Ибрагиму Паше оказаться за ее спиной, поднимая ее на ноги. Визирь ухмыляется, а после впивается в губы Хасеки жадным поцелуем в пухлые губы, давая понять — она принадлежит ему.       Боль в висках пульсирует, заставляет все же посмотреть на этот мир. Удивленная его растерянностью, Сераб хлопает своими голубыми глазами, но он лишь быстро отмахивается. — Не сегодня. Голова болит.       Девушке сильно хочется возмутиться, но она молчит, понимающе кивает. Борется с осознанием, для чего она здесь изначально. — Может… Может все же примите лекарство, что прописал вам лекарь? — Нет, не стоит. Мне просто нужно поспать. — Тогда я пойду?       Ему не хочется быть одному, не сейчас, когда мерзкая улыбка Паргалы так и стоит перед глазами, отпечатывается в сознании, нагоняя морозец на его спину. — Останься.       Последний треск в камине разрывает застоявшуюся тишину, но он слишком слаб, чтобы заставить Шехзаде отвлечься от разглядывания потолка.       Сераб же смотрит на него. С каким-то трепетом глядит на ямочку, что залегла между хмурых бровей. Она появлялась тогда, когда его поглощало слишком много мыслей. Темные, почти черные глаза не смотрят на нее, отчего ей так грустно, ведь вдруг кажется, что не хватит времени, что она проведет под этим взглядом.       Ведь приказ ясен.       Тогда почему же так хочется коснуться уголка этих сжатых губ, забрать на себя всю горечь, обнять и задохнуться от мускуса, что всегда шлейфом плыл за старшим наследником. — Шехзаде, я могу спросить? — Конечно, — охрипшим отчего-то голосом отвечает молодой мужчина. — Вы все еще любите меня?       Ухмылка касается его губ, наконец позволяя им расслабиться. Перевернувшись на бок, Мустафа нежно подталкивает и ее, чтобы она повернулась к нему спиной.       От Сераб пахнет маслами, что он подарил ей. Те же дорогие, цветочные ароматы, что носила на себе Хасеки. Рыжие волосы покалывают его щеку, отчего Шехзаде ласково собирает их в своей ладони, гладит, вдыхает запах. — Люблю, конечно, люблю.       И бедняжка не знает, что любит он не ее.       Не знает, что эта любовь — ненормальна.       Поэтому, когда Мустафа в ночи все же просит подать ему лекарство от головных болей, Сераб не решается влить туда яд.       Они же любят друг друга.

В настоящее время

— Ты слышишь меня?! — тряся ее за хрупкие плечи, кричит Хюррем, на чьем лице уже вскипает ярость. — Гадина!       Звонкая пощечина, в которой собрана вся злость Хасеки, оглушает девушку, перед глазами все плывет, отчего та падает, прижимая прохладную ладонь к месту, где расходится жгучая боль. — Кто ты такая, чтобы не выполнять моих приказов?!       Облизав губы, наложница оставила на них кровь, что текла из внутренней стороны щеки. Собравшись с силами, девушка все же взглянула на Хюррем. — Госпожа, вы можете ненавидеть меня, но, поверьте, я искренне пыталась выполнить ваш приказ, но Шехзаде… — Что, Шехзаде?! — опасно приблизившись, Хасеки схватила ее за волосы, дергая их так, чтобы та еще выше задрала голову. — Что?!       Скопившиеся слезы в глазах дали молчаливый ответ. — Ты влюбилась в него… — отшатываясь, Султанша хватается пальцами за переносицу, пытаясь унять гнев. — Любовь всегда неожиданна, Госпожа, я не могу ослушаться своего сердца. К тому же, Шехзаде очень добр, он не заслужил… — Заткнись! В нашем мире никакая любовь не имеет значения, у тебя был шанс выжить и безбедно существовать до конца своих дней, но ты, глупая девка, додумалась влюбиться! — Я выбрала жизнь рядом с любимым. — Но я не дарую жизнь предателям, — хохотнула рыжеволосая, слишком явно добавляя в свой смех застарелую горечь.       Когда-то ведь и она выбрала бы любовь, а не блага… — Вы не посмеете. Если вы причините мне вред, Шехзаде узнает и станет искать моего убийцу. Я даю вам слово, если вы отпустите меня, то я буду молчать. — Слово она мне дает, — улыбаясь, Хюррем подошла и наклонилась прямо к лицу Сераб. — Сюмбюль, пусть евнухи отдадут ее стражникам, скажут, подарок от Хюррем Султан. Пусть развлекаются, а после навсегда избавят этот мир от этой предательницы. — Нет, нет, нет… — последние слова наложницы, что после упала без сознания.       Сюмбюль лишь заботливо стер пару капель крови с подсвечника и кивнул: — Как прикажете, моя Госпожа.

***

      Хасеки сладко потянулась на мягких подушках, когда один из солнечных зайчиков все же добрался до нее, пробежавши по ее глазам. Вчера она пожелала остаться одна как можно быстрее, потому служанки просто не успели подготовить ее постель, а самой женщине было не до балдахина.       Дверь тихо открылась, не оставляя сомнений в том, кто пожаловал к ней, ведь так мог заходить лишь ее верный евнух. — Сюмбюль, не крадись, я уже не сплю, — откашлявшись после сна, тихо оповестила его Султанша. — Госпожа, я пришел сказать, что все улажено. — Ты ни чем не выдал себя? Я не хочу, чтобы ты пострадал, а после и я, — искренне заботясь о жизни Аги, спросила у него Хюррем. — Нет, Госпожа. Стражники убили одного из тех, кто был не на вашей стороне, а из людей Махидевран Султан. Подделали записку, мол он сбежал со своей возлюбленной. Их похоронили в лесу, никаких проблем. — Прекрасно. Я довольна. — Есть еще кое-что, — начинает мяться слуга, от чего Хюррем тут же приподнимается, отлично понимая, что сейчас он скажет что-то плохое. — Повелитель приказал вам сегодня прийти, ведь священный четверг… — Черт… — вздрогнула она. — В другие такие дни он и не вспоминал обо мне!       Сюмбюль вздохнул. — Наш Султан больше не проводит время с Фирузе, возможно, он осознал, что лучше вас не может быть никого. — От этого не легче, — поднимаясь с постели, рыжеволосая нервно откидывает от себя одеяло. — Пусть мне принесут завтрак, после я побуду с детьми, меня ни для кого нет, пусть всем займется Афифе. — Как прикажете.

***

      Михримах тоскливо глядела на кольцо, что покоилось в ее руках. Сердце то и дело ныло от того, как ей хотелось скорее увидеть своего любимого, решить проблему с ненавистным женихом, вдохнуть в себя жизнь…       Последний раз сжав перстень, девушка вложила его в неприметную шкатулку, кладя ту рядом с собой, и вновь взялась за перо.

«Мне не дает покоя мысль, что моя жизнь сложится так же, как у Королевы, что была разлучена со странником, из-за глупой ошибки. Он не нашел сил признаться, что ошибка, что он совершил, была давней, что отвергнутая ему не нужна. Но вдруг у них еще есть шанс воссоединиться, если в них такое пламя?»

— Что ты там пишешь, дочка? — появилась, будто из неоткуда, Хюррем, заставляя Михримах с силой захлопнуть свой дневник и скрыть его в тайном кармане своего платья. — Матушка, — встала она для поклона. — Что-то случилось? Мы же только виделись. — Нет, милая, но я подумала, может ты составишь мне компанию в хаммаме? Хочется выпить щербета, поесть фруктов, поболтать. При твоих братьях можно обсуждать лишь оружие, походы и технику боя. — Конечно, я с радостью составлю вам компанию. — Тогда идем?       Юная Султанша так торопится вслед за матерью, что, когда они проходят коридор рядом с общим залом наложниц, Михримах не замечает, как ее дневник выпадает из-под ее юбки, тут же привлекая внимание одной из девушек.

***

      Тепло обволакивает их тела, не согревая душу, пока вкуснейшие фрукты приносят такую необходимую сладость, которая им доступна, но не заменяет той, что приносят двое мужчин, запрятанные глубоко в сердце.       Когда уже насущные проблемы были обсуждены несколько раз, Михримах замолкает, не зная, как начать разговор, но, к ее удивлению, Хюррем сама способствует этому диалогу. — Дочка, ты знаешь, я всегда с тобой общаюсь на равных, не утаивая ничего. Ты знаешь, что до недавних событий, я безмерно уважала и ценила твоего отца, нашего Повелителя. — Мама, не пытайтесь говорить со мной издалека, можете сделать это прямо, я все пойму. — Я хотела узнать, что тебе известно о… — Султанша откашливается, ибо давится теплым воздухом, либо же своим вопросом. — О прошлом Паши и Махидевран.       Михримах довольно хмыкает, будто всю свою жизнь ждала этот вопрос. Все же юлит. — Может, тебе стоит узнать у него? — Понимаешь ли, когда отношения между возлюбленными такие, как у вас с Малкочоглу, вы можете позволить себе задать любой вопрос, не ощутив, что показали себя слабыми, но я и Паша… — Вы влюбленные? — не выдерживает и подначивает мать, но тут же поджимает губы, видя ее взгляд. — Прости, прости.       Хюррем вдыхает слишком громко, пока в груди наконец-то не хватает воздуха, чтобы продолжить. — Я не хочу показаться слабой, вновь упоминая ту историю. — Историю, что ты поняла не так, как должна была? Понимаю, — кивает младшая Султанша, беря мать за руку. — Мне известно, что такова была его плата за то, что он попал в услужение Повелителя, когда тот был еще Шехзаде. — Но… Когда я здесь появилась, Он был уже хранителем покоев, — изогнула в непонимании бровь Хюррем. — Верно, ибо связь была между ними за несколько лет до вашего появления.       Кажется, будто что-то надломилось внутри, выпустила в организм темную, вязкую жижу, что так хотела овладеть ей изнутри, дойти до ее глаз, слепить веки, продемонстрировать все, что она успела натворить за эти годы, сколько раз она мечтала, чтобы он был самым несчастливым без нее, размышляла, как вышвырнуть его из своей жизни и дворца, уничтожить…       За что?       За то, в чем он был не виноват.       За то, что она не смогла верно истолковать.       Выслушать. — Мама? — сквозь ту самую жижу, что уже скрутила все органы внутри, слышится голос дочери, от которого становится легче. Немного.       У нее есть ее дети, которых могло не быть, будь она с ним до конца. До их несчастливого конца, ведь он всегда был им предписан.       Так она решила. За двоих. — Д-да, Михримах, я просто, — пряча лицо в ладонях, Хюррем качает головой. — Я жила с этим столько лет и теперь, когда оказалось, что… — Тебе нужно время, чтобы осознать, принять, — облокачиваясь на плечо Хасеки, она гладит ее по предплечью, желая разделить эту боль. — Тебе, должно быть, стыдно, что твоя мать такая… — Матушка, что вы говорите? Мне не может быть за вас стыдно! — присев перед матерью на колени, она обхватила ее лицо. — Я ваша дочь, я тайно встречаюсь с мужчиной, имея официального жениха. Кто, если не я, может понять вас… — Но твои братья… — Мои братья малы, а Мехмед… — осеклась девушка, прочистив горло. — Мехмед бы уж точно бы понял вас, мама. К тому же, вы наша мать лишь во вторую очередь, в первую вы — человек! Каждый может стать пленником таких чувств, ошибок, желаний. Это прошлое. Если бы вы даже совершили что-то плохое сейчас, то я лично защищала бы вас от последствий.       Куча эмоций сменились вопросом, когда успела так вырасти ее дочь? — Моя Михримах, ты самое большое счастье в моей жизни… — целуя дочь в лоб, шепчет Хасеки, точно зная, что не позволит свадьбе с Рустемом случиться.

***

      Одиноко свисающий на шее кулон даже не мерцал, ведь он был самым простым в арсенале ее украшений. Рыжие волосы, немного волнистые после бани, лежали на ее спине, отдыхая от вечных причесок, на которые уходило куча времени. Простое черно-золотое платье вряд ли могло привлечь внимание кого-либо, ведь она всегда ярко одета.       Не сегодня.       Не тогда, когда она осознала свой проигрыш.       Не тогда, когда ей надо идти к Повелителю, будто на казнь.       Не тогда, когда она так хочет обнять совсем другого мужчину, молить его о прощении, раскаяться… — Госпожа, — несмело окликает ее Сюмбюль. — Вы готовы? — Нет.       Одно слово. Три буквы. Море в глазах бушует, сопротивляется, пуская свои воды по ее щекам, мешая их с сурьмой.       Сюмбюль все знает. Все еще дрожит, вспоминая, как час назад она вошла в покои и рухнула в его надежные руки, заходясь в тихих рыданиях. Его Госпожа не говорит прямо, но он точно знает, по кому ее слезы. — Госпожа, вы должны быть сильной ради своих детей, ради себя, ради него… — Идем, — утерев остатки влаги, Султанша поднимается с тахты, уже мечтая о том, как она вернется обратно в свою золотую клетку.       Коридоры проносятся перед ее глазами незаметно, хотя ей так хочется растягивать время.       Хюррем лишь краем уха слышит, как Сюмбюль отдает приказ оповестить Повелителя. После шаги, совсем близко слишком знакомо.       Ибрагим Паша почти уходит в другую сторону, когда замечает ее, поражаясь выбору платья.       Удивляясь ее позднему приходу к дверям Повелителя.       Удивляясь ее печальной улыбке, коей она его одаривает прежде, чем переступить порог султанских покоев.       Удивляясь жалостливому взгляду Сюмбюля, что приближается к нему, выуживая что-то из-за спины. — Госпожа просила передать вам, — пихает свергнутый пергамент в его ладони, а после стремительно скрывается, оставляя Визиря в недоумении.

***

      Двери главного зала распахнулись перед Гюльшах, что прибыла по первому же зову своей Госпожи. Надменный взгляд разгуливал по мрачным лицам наложниц, что прекрасно знали, что из себя представляет верная служанка черкешенки.       Последняя же не заставила себя ждать, появляясь с другой стороны зала. — Ну, наконец-то! — Госпожа моя, — кланяется ей Гюльшах, не скрывая широкой улыбки. — Идем, нам многое надо обсудить.       Сюмбюль лишь фыркнул, стоя на втором этаже у покоев Хасеки.       Уже в покоях, выслушав быстрый рассказ о проделанном пути, Махидевран решила поговорить о том, что ее волновало больше всего. — Гюльшах, ты забрала то, о чем я просила тебя? — Конечно, Госпожа, разве я могла подвести вас?       Черкешенка удовлетворенно ухмыльнулась, отстукивая ритм своими тонкими пальцами по деревянной части дивана. — Прекрасно. Теперь тебе необходимо сделать все, чтобы свечи попали в хранилище. Сулейман начинает приходить в себя, сегодня, как мне доложили, он даже навестил покойного Мехмеда, плакал у его надгробия. — Фирузе не доставляет вам проблем? — Она пока самоустранилась, ибо Султан даже не смотрит в ее сторону, что нам точно не на руку. Поэтому надо действовать быстро. — Все будет сделано в лучшем виде, Госпожа, можете не сомневаться, — кивнула ей Гюльшах.       Через десять минут их разговоры были прерваны, когда раздался стук в дверь. На пороге появилась одна из девушек, что очень давно мечтала оказаться в покоях Шехзаде Мустафы. — Махидевран Султан, — поклонилась Фатьма Хатун. — Я кое-что нашла, думаю, вам стоит взглянуть.       В ее руках показался дневник Михримах. — Что это? — Это обронил кто-то из Госпожей.       Махидевран приблизилась к девушке, протягивая руку.       Обложка была слишком невзрачной. Мать старшего Шехзаде бы отбросила мысль проверить тетрадь, если бы не одно «но».       Изнутри в обложку была вшита слишком дорогая ткань, на которой золотыми нитями было вышито имя.       Мехмед. — Я не понимаю…       На следующем листе были рисунки. Два красивых перстня точь-в-точь походили на те, которые Махидевран уже видела.       Ей понадобилось несколько минут, дабы вдруг ее осенило. — Михримах, — сквозь улыбку прошептала она. — Дневник Михримах…