Контактный зоопарк

      — Двигайся, пожалуйста.       — Как скажешь.       Аль-Хайтам тяжёлым грузом облакачивается на миниатюрную спину Тигнари, позволяя чуть ли не волочить себя по дорожке к дому. Если до этого он просто мутно соображал, картинку видел расплывчато, а единственное, на чём получалось сфокусировать нетрезвый взгляд, — встревоженно-неясное лицо фенека, то теперь и шаги даются с неимоверным трудом. Хочется свалиться без сил. Горло раздирает горячий осадок от спиртного, и это вовсе не приятное тепло — наоборот, он мечтает избавиться от этого комка как можно скорее. Приходится просто глупо сглатывать да пытаться как-то держаться на ногах.       — Как ты? — тихо спрашивает Тигнари, когда они заходят в лифт и медленно, с металлическим поскрипыванием креплений, начинают подниматься. Им совсем не высоко, однако каждая секунда отчего-то тянется ненормально медленно. Тигнари мягко трогает рукав чужого пальто — то ли стряхнуть соринку, то ли установить несерьёзный физический контакт.       — Отлично. Стараюсь не сделать что-нибудь нехорошее.       — Например?       — Потрогать тебя.       Неподходящая формулировка. Тигнари дёргает плечом, словно отмахиваясь от отвратных мыслей, совершенно неуместных сейчас. Аль-Хайтам уж точно не выглядит подобно тем мужчинам, которых ему в действительности стоило опасаться: он устало моргает и клюёт носом, тяжело оперевшись на железное перило, он пошатывается, не позволяя дремоте взять над собой верх. И всё же нечто внутри советует Тигнари сделать один шажок назад.       Аль-Хайтам лишь шумно выдыхает, и выдох его знаменует несказанное: «Я так и подозревал».       Дома Тигнари обхаживает парня с трепетной заботой. Душок спиртного уже не бросает его шаткими волнами противоречий в бессмысленное прошлое; в добрых, мягких глазах Аль-Хайтама он улавливает крупицы невинно сотканной нежности, которую раньше разглядеть не мог. Действительно ли его словам можно верить и продолжать питать себя надеждами? Или наутро вся сказка и чудесный зачин её рассеятся пушистыми хлопьями снега? Так, как призрачно исчезала иллюзия счастья каждую ночь его детства.       — Выпей это.       Тигнари, взмахивая хвостом, ставит перед ночным гостем чашку с чёрным крепким чаем, откуда тонкой змейкой вылетает горячий пар.       — Он очень сладкий, но я читал, что такой хорошо помогает. Тебе сейчас не помешает хоть как-то восполнить водный баланс.       Аль-Хайтам тормозит на мгновение, будто бы уже успел задремать в домашней суетливой атмосфере. Когда в последний раз он по своей же глупости так опрометчиво нажрался, вёл он себя как настоящее буйное животное. По рассказам относительно трезвых знакомых. Сейчас же тело просто обмякает и говорить чётко совсем не получается. Возможно, Тигнари на него действует слишком умиротворяюще; к тому же вспышки стыда перед ним за сказанное и содеянное чудным образом притупляют обыкновенную для него пьяную агрессию.       Для себя Хайтам решает, что это первый и последний раз, когда он, позорно напившись, пытается сдерживать внутренний разрушительный гнев. Первый, потому что только теперь у него появился человек, для которого стоит стараться и с которым необходимо обращаться нежно. Последний, потому что, блять, к бутылке он больше не приложится даже под ехидные заискивания Кавеха.       Аль-Хайтам молчаливо допивает чай, чувствуя на кончике языка приторную сладость. Сахарный песок мягко хрустит на зубах.       — Сможешь сейчас принять душ? Прохладная вода поможет немного прийти в себя, — Тигнари стоит в углу кухни и, не обращая на того внимания, отстукивает пальцами нервный марш. — Или упадёшь?       Лис с долей ехидства усмехается, отпивает из подвернувшегося стакана кипячёную воду. Он не уверен, насколько хорошо понимает его слова чёртов Аль-Хайтам, но раз всё ещё реагирует, пусть и заторможенно, значит, контракт не окончательно потерян. Пепельноволосый тыльной стороной ладони потирает разболевшиеся от напряжения глаза, выглядит так наивно и глуповато, что хочется перестать уже мучать его отрезвляющими средствами и просто отправить отоспаться. Однако Тигнари сам для себя категорично подмахивает хвостом и от изначальных затей не отказывается. Аль-Хайтаму самому легче завтра по утру будет, если черноволосый поможет справиться с сильным опьянением сейчас.       — Я попробую, если ты хочешь этого.       И он серьёзно уходит в ванную, приняв от Тигнари на руки какой-то необычайно широкий халат и пару жестковатых полотенец.       Фенек какое-то время сторожит у двери, беспокоясь о состоянии моющегося, но в конце концов возвращается к спальному месту, дабы приготовить кровать. На двоих. Да, разумеется, они спали вместе в доме Хайтама, однако теперь ситуация ощущается иначе. А постель — в разы уже и меньше.       Проходит без малого полчаса, и Аль-Хайтам, наконец, выходит.       — Не стыдно же тебе счётчики мне наматывать! — фыркает Тигнари, не подразумевая под своими словами злобы или даже раздражения. Для него уже облегчение — друг не споткнулся о собственные ноги и не разбил голову о скользкий кафель.       — Извини.       Невозможно сетовать на него. А то, с каким раскаянием на лице бормочет этот безнравственный расточитель, похожий на огромного плюшевого медведя, вызывает у Тигнари небольшую улыбку. Аль-Хайтам так далёк от своего обычного своенравного статного образа; безразмерный халат, по ошибке заказанный Тигнари когда-то в интернет-магазине, делает из него настоящего доброго мишку. Один такой всё ещё стоит на прикроватной тумбочке и наблюдает за ними стеклянными глазами-бусинами.       — Надо было сразу вызвать тебе скорую и отправлять в отрезвитель! — не удерживается Тигнари от последнего вредного замечания, вертевшегося на кончике языка, пока Аль-Хайтам приводит себя в порядок.       Никому бы он Аль-Хайтама не отдал. Особенно тогда, когда сам может оказать первичную помощь. А последствия похмелья этому недоумку придётся разгребать самостоятельно. Тигнари не жаль его. Пьяных людей вообще сложно жалеть.       — Иди сюда, сделаю тебе массаж.       Ну что же.       Тигнари медленно, но уверенно превращается в какого-то заоблачного добродетеля. Аль-Хайтам за такое на руках носить его должен, вот серьёзно.       В дымке убаюкивающей дремоты фенек с осторожностью разминает мышцы шеи, ключицы, переходит на широкие лопатки, проминая крошечными пальцами жилистое подтянутое тело. Аль-Хайтам сидит смирно, не придирается к его мастерству, как это любил раньше делать Сайно, критикуя правильность каждого движения. Когда друг наставническим тоном в буквальном смысле начинает управлять руками Тигнари, тот только колотит его несильно и от затеи отказывается. А Хайтаму приятно.       Чутким ухом Тигнари слышит, как в ванной комнате тихонько льют свою спокойную канитель единичные капли воды из не до конца закрытого душа. Вторя им, уже через пару минут, после того как оба улеглись на боковую, порознь друг от друга, Аль-Хайтам в очередной раз что-то тепло шепчет для Тигнари. Черноволосый слышит каждое пророненное слово и горько жмурится.       Вот бы это оказалось правдой, а не сонным и пьяным бредом.

***

      Просыпается Тигнари, судя по всему, раньше привычного — за окном темнота и загробная тишина. Природа и всё городское население тихнет в ожидании грядущего утра и затаилось. Лис поначалу ворочается в уютно скомканных одеялах, отрицая необходимость вставать, потягивается и широко зевает, обнажая идеальной формы дымчато-белые клыки. Из-за пробуждения немного кружится голова, а когда он всё же поднимается на ноги, его забавно качает в сторону. Тот ещё пример лисьей грации!       Оглядываясь на опустевшую кровать, Тигнари сипло фырчит. Причина прерванного сна издаёт малоприятные звуки откашливаний и липких бульканий; явно не то, что гарантирует приятное начало дня.       Тигнари босыми ногами доходит до несчастной ванной, распахивая не закрытую на щеколду дверь — крупная фигура Аль-Хайтама трагично крючится над унитазом, а руками он, будто утопающий за спасательный круг, цепляется за шаткое сидение.       — Хорошо проводишь время, забулдыга, — с издёвкой заявляет Тигнари вместо приветствия, а сам морщит нос от нелицеприятной картины. Зрелище колеблет не только лишь физические рецепторы, но и маленьким остреём тычет под ребро. Этого стоит ожидать, и парень уверен — ему будет всё равно, но теперь он всеми фибрами души желает помочь Хайтаму или хотя бы как-то облегчить процесс.       Аль-Хайтам сплёвывает желчь, и, пока не накатывает новый мерзкий приступ, отвечает:       — И тебе доброго утра.       Тигнари выражения лица не видит, но в голосе чувствует вымученную улыбку, приправленную лукавой хитростью. Кажется, Аль-Хайтам вновь прежняя версия себя.       — Я могу чем-то подсобить.?       Вопрос заглушается чавкающим кашлем, Тигнари сострадательно морщит нос с тихим «Ауч». От невероятной помеси звуков у него тоже сводит живот тошнотой, но фенек старается быстро отвлечь себя, сбегав на кухню за салфетницей. Иначе какая-то сомнительная утренняя романтика — вместе сложиться пополам у заблёванного толчка.       Игнорируя нотки отвращения, Тигнари садится на колени рядом с беднягой и подаёт ему несколько салфеток сразу. Проходится ещё и ждать — Аль-Хайтам словно намертво прицепился к бортикам унитаза, как будто отпустить их означает потерять всякое равновесие. Фенек демонически хмыкает, когда представляет, как парень ныряет головой в свои же отходы, но тут же виновато прижимает уши к голове, отмахивается от бесчестных мыслей. Это слишком жестоко.       Проходят три минуты, и Аль-Хайтам, наконец, вздыхает не так прерывисто и свистяще. Аккуратная ладошка ложится на взмокшую спину, а пушистый хвост шёлково обвивает оголённые ноги, успокаивая молчаливым присутствием. Ощущается тяжёлой и тёплой периной, Тигнари знает это и поэтому счастливо улыбается, когда Аль-Хайтам с волнительным вниманием гладит заострённый кончик. Последняя салфетка очищает губы и отправляется в унитаз. Что ж, Тигнари отдал этому оболтусу все, что у него были — Аль-Хайтам определённо должен быть благодарен ему по гроб жизни.       — Выглядишь отвратительно.       И действительно: побледневшее осунувшееся лицо, приукрашенное глубокими синяками, усталый взгляд и сгобленная спина едва ли делают из Аль-Хайтама здорово выглядящего человека. Скорее уж мертвеца, забывшего, что трупам нужно неподвижно лежать, а не шастать по чужим ванным комнатам.       — Всегда ценил в тебе честность, Нари, — Хайтам будто бы обиженно чеканит каждое слово. Быстрым нажатием на слив он смывает свой беспорядок и поднимается на ноги, дабы привести себя в более-менее адекватное состояние.       — Ага, — бросает фенек ему в затылок, а сам оставляет Аль-Хайтама одного в ванной. Мягкая и целебная после небольшого стресса кровать давно ждёт хозяина.       Ему надо обдумать несколько вещей до тех пор, пока он остаётся наедине с собой. Потому что когда несчастный к нему вернётся, мысли побегут в разные стороны, подобно шкодливым щенкам на прогулке. Первая и самая важная проблема заключается в том, что, чёрт возьми, Тигнари не знает как себя стоит вести. Аль-Хайтам так и не заговорил с ним о вчерашнем, что, в действительности, неудивительно — рот его был занят другим. Фенек морщит нос, зачем-то вспоминая измученного друга… признавшегося ему в любви под градусом. Хорошо, что не все его друзья такие, он бы не пережил. Парень поскуливает новорождённым лисёнком, сам того не контролируя, вертится в неряшливо оставленных одеялах, создавая себе подобие уютного гнёздышка, где Хайтам его не найдёт. Тигнари на это надеется. Это его личный абстрагированный от внешнего мира вакуум.       Он не задохнётся здесь?       Будет здорово — просто расчудесно, — если Аль-Хайтам не вспомнит ничего о событиях вчерашнего дня. Да, это пустит некрупную трещинку в и так хрупком сердце флориста, но, по крайней мере, Тигнари сможет ещё какое-то время бережно консервировать свои собственные чувства и решаться (либо отказываться) на дальнейшее признание. В подходящей обстановке.       Но а если всё это было правдой и тот всё помнит? Они поговорят об этом сейчас? Позже? Тигнари не нравится, что он так зациклен на ситуации, но расслабиться и пустить всё на самотёк тоже не в силах.       Оправдывает свои доводы какими-то аргументами, усердно обдумывает самые возможные варианты и даже сочиняет себе речь для особых исходов… А почему? Тигнари боится, что его бросят. Причин на это вроде бы и нет. Он удобный в силу своей всё ещё неустойчивой психики. Несколько настойчивых фраз — и он под контролем, как домашний питомец, верный своему хозяину до конца. Манипулировать им легко. Особенно тем, кто дорог. А вдруг он старается недостаточно и Аль-Хайтам не захочет с ним быть? Потому что всё ещё остаётся одно желание, один маленький пунктик, который Тигнари предложить ему не может.       Такой слабак.       И так хочет любви, привязанности, доброты для себя.       У Тигнари жутко начинает болеть голова, до пульсации и внутренних спазмов; быть может, это недосып?       — Господи, ты чего такой бледный?       — А?       Тигнари даже не замечает, что Аль-Хайтам сидит на краю кровати, с недоумением уставившись на испуганного чем-то фенека. В шутку он бросает взгляд на сероватую стену прямо за его спиной, проверяет, не увидел ли Тигнари в темноте приведения.       — Напугал меня, — разумеется, никого там не разглядев, ласково роняет Аль-Хайтам. Длинные пальцы подхватывают непослушную лаймовую прядь чужих волос, аккуратно отбрасывают её с бледнющего лица. Теперь Тигнари явно выглядит в раза три хуже Хайтама, который, между прочим, с похмелья.       — Накатило что-то. Со мной так бывает.       — Типа приступ?       Тигнари не понимает, что только что произошло. Он часто сталкивался с паническими атаками раньше, но для этого практически всегда были серьёзные триггеры-возбудители. Сейчас — всего лишь небольшой стресс, который не должен так разрушающе влиять на организм, как он уже это сделал. Больше всего в приступах он ненавидит сильнейшее, пусть и скоротечное отсутствие контроля за своим сознанием. Это пугает.       — Вроде того, — он силится улыбнуться, как ни в чём не бывало.       Аль-Хайтам задумчиво хмыкает, когда Тигнари кое-как садится с ним бок о бок, свесив босые ноги с кровати. Уши его жалобно опущены по обеим сторонам, однако личико начинает вновь принимать здоровый оттенок. Тишина между ними начинает перерастать в неуютное молчание, в конце концов, оба обеспокоены некоторыми вещами.       — Тигнари, — на шумном выдохе начинает Аль-Хайтам, для пущей уверенности скрепляет ладони в замочек. Не хочет выглядеть слишком нервным, например, ковыряющим кожу ногтей или то и дело потирающим изгиб шеи. Тигнари неоднократно замечает это за ним, но старается не акцентировать на этом внимания и не задевать друга, — нам надо поговорить, как думаешь?       Им действительно надо, но вот Тигнари уже этого совсем не хочет.       — Наверное… да?       — Ты не выглядишь готовым на разговор. Я понимаю почему. Злишься на то, что я налакался, правда? Это ужасно; клянусь, что не хотел, но те ребята просто сумасшедшие!       «Они окунули меня в тщательно забытое прошлое», — хочется сказать, но Аль-Хайтам молчит, ожидая реакции фенека. Тот всё ещё выглядит малость подторможенным.       — Нет, всё нормально. Это твоё право.       — Тебе от этого неприятно, — Хайтам хмурится, отводя взгляд, — поэтому больше такого не повторится.       — Почему тебя вдруг волнует моё мнение?       — Эм, ну, это как раз следующая тема, которую стоит обсудить, — разноцветные глаза вновь приковываются к Тигнари, а тот внезапно ощущает плотно прилипший к щекам жар. — Ты не против?       Фенек не против, но как минимум хочет закрыть уши всеми подушками и одеялами в этом доме, а потом для пущего спокойствия убежать в соседний город. Он предвкушал этот момент, но, да, сейчас он не готов. Будь то приступ жалости к себе или очередная паничка, давно не заглядывавшая к нему на огонёк, оно нехило подкосило настрой Тигнари. И стоило бы повременить с тяжёлой беседой, которая, чёрт подери, их отношения решать будет. Но Тигнари в волнении сглатывает…       И утвердительно кивает, давая добро.       — Хорошо, я… Я очень ценю тебя, знаешь. Дорожу тобой просто безмерно. Сколько мы знакомы? Полгода? Для меня каждый день с тобой был незабываемый, даже когда ты когти на меня точил.       Парень мягко усмехается, что чудом вызывает цепную реакцию и для Тигнари. Он помнит о их натянутых отношениях, когда ещё работал в контактном зоопарке. Иногда это даже было весело. А затем череда всех этих долгих переписок с «неизвестным» мужчиной, любящим поговорить о цветах, инициатором которых оказался всё тот же настырный пепельноволосый ухажёр. Вот попробуй сейчас заставить поговорить с ним о растительности! Исход один — Аль-Хайтам одарит его таким выражением мученика, что просто невозможно будет на чём-то настаивать. Но факт того, что он старался привлечь внимание таким искусным способом, как беседы на интересующую лишь Тигнари тему, уже дорогого стоит.       И вот теперь они здесь.       И Аль-Хайтам сейчас должен сказать ему кое-что очень важное для него самого. Тигнари видит его насквозь, ловит обрывками заботу в сероватых глазах, серединная радужка которых будто бы сияет гораздо ярче обычного. И дальнейшая перспектива сказанного уже не пугает.       — Я вчера не в норме был, и, разумеется, не планировал говорить те слова подобным образом. Но всё же, — Аль-Хайтам звучно сглатывает, Тигнари замечает, как сильно он на самом деле переживает, — это правда.       Это правда.       — Ха-ха, почему-то так чувствую себя, словно уже руку и сердце предлагаю. Не смотри на меня так! — Тигнари специально щурится ещё сильнее, но потом нервно хихикает. Время вокруг них зависает, намеренно приостановленное высшими силами, и только солнце за окном ласкает горизонт первыми зимними лучами. Давно небо не было таким ясным. — Всё, я больше не тяну! Это смущает! Я полюбил тебя всерьёз и не готов просто молчать до конца жизни. Боже, какой стыд.       Он говорит это.       Аль-Хайтам краснеет, как маленький мальчик с вырезанной в форме сердечка валентинкой перед своей школьной любовью. Тигнари не видит себя сейчас со стороны, но лицу так безумно горячо, что его состояние определённо куда хуже, нежели у собеседника. А что теперь необходимо сделать? В такие моменты целуются? Обнимаются?       — Оу…       — Мне конец, да? Если хочешь, мы забудем этот эпизод и просто продолжим дружить, я полагаю?       — Нет! То есть, и да, и нет! — Тигнари нелепо крутит головой, позволяя длинным ушам забавно изгибаться. — Идиот! Я тоже, ты же знаешь!       — Чего «тоже»? Больше конкретики, пожалуйста, — хитрая улыбка. Аль-Хайтам лукавит, хотя сам всё ещё выглядит смущённым до чёртиков. Кто бы мог подумать, что относительно взрослые люди так будут теряться в ответственный момент?       — Я имею в виду, что испытываю к тебе всё то же самое, Хайтам. Я люблю тебя, пусть иногда любить для меня непросто. И я счастлив, что больше можно не держать всё в себе.       Фенека прижимают к себе так близко-близко, он ойкает от неожиданности, но осторожно приобнимает в ответ, рукой слегка похлопывая широкую спину. Он соскучился по таким простым, но крепким объятиям. Честным. Зачастую дружеским, однако теперь в них вкладывается немного иной смысл, более интимный и нежный. Любовь, возможно, не так уж и сильно отличается от дружбы — так думает Тигнари, пока ластится щекой о крепкое плечо, прикрыв глаза. Они преодолевают этот шаг и теперь на подсознательном эмоциональном уровне становятся как-то ближе.       — Я ждал поцелуя, — мычит спустя полторы минуты Тигнари, переставая наконец рьяно взбивать хвостом кровать под собой. Пушистая конечность вьётся по ногам, не найдя места получше. Их поза не самая удобная, но так уютно растягивать момент и дарить друг другу по-особенному новое тепло. Аль-Хайтам быстро дышит фенеку в шею, а потянутая не кратковременными тренировками грудь таит в себе рвано колотящееся сердце, стук которого слышно и на расстоянии. Такой живой и честный Аль-Хайтам нравится Тигнари до безумия. Его поведение в обычной жизни привлекает харизмой, а иногда и нотками дерзости, это несомненно, но когда человек вроде него раскрывает свою подноготную — это особенно важно. Черноволосый аккуратно прислоняется к оголённой ключице губами, но не целует, а трогательно замирает в таком положении, утыкаясь и носом тоже.       — А кто мне тогда говорил, мол, первый поцелуй без боя не отдаст, м?       — Это было в прошлом, — мурлыкает будто бы.       — Теперь я могу украсть секунду вашего внимания, синьор?       Тигнари смеётся, возвращаясь в обычное сидячее положение:       — Фу, какой же ты отвратительный!       Поцелуй ощущается странно, а именно — никак. Аль-Хайтам осторожно тянет юношу на себя, а пара рук ложится на чуть пухлые, практически плюшевые розовые щёки, поглаживая деликатную кожу. И это приятно. Однако быстрое касание губами просто смущает из-за придуманного значения, подаренного ему людьми с давних пор, нежели всерьёз вызывает всплески эмоций.       — Закрой глаза, лисёнок.       Дыхание отдаёт теплом, о, как хорошо, что Хайтам на совесть умылся после утреннего пищеварительного праздника. Тигнари даже улавливает нотки его собственной зубной пасты с шалфеем и вполне может представить, как этот недалёкий пальцем втирает её в ротовую полость, ожидая их поцелуй.       Он подчиняется мягкой просьбе. Тёмные длинные ресницы трепещут от желания видеть происходящее, но Тигнари упрямо держится, позволяя Аль-Хайтаму вести его вслепую.       — Ты использовал мою пасту? — напоследок интересуется Тигнари, мягко складывая ладошки на мощной груди пепельноволосого. Он давно ждал этого, теперь можно и как следует наслаждаться и трогать.       Аль-Хайтам усмехается по-доброму, оставляет на верхней губе почти робкий, невинный поцелуй. «Да, использовал», — сквозит ответ в этом маленьком касании. Почему-то если полагаться лишь на слух и осязание, ощущение близости воспринимается резче, красочней. Это уже Тигнари нравится, что и бессовестно выдют подлетевшие в стойку уши-треугольнички.       Сейчас они так близко, о чём фенек и помыслить не мог. Тёплые чувства топят его в какой-то неведомой сладкой дымке. Наверное, так и должно сопровождаться здоровое взаимное признание в любви? У Тигнари опыта нет, сравнивать нечего, хотя даже если бы он и был, ему совершенно не хочется заниматься сопоставлениями.       Когда его целуют чуть глубже, будто бы наглее, кружится голова. Не в дурном смысле — просто это ощущается потрясающе. Тигнари забирает назад своё неудовольствие поцелуями — чего-то они всё же стоят. Хотя бы небольшой улыбки Аль-Хайтама, которая передаётся, скользит и пляшет по чужим губам, переливается горячо и игриво, даёт понять, что Тигнари не единственный сейчас на седьмом небе.       Они отстраняются, а губы остаются немного влажными, как и в принципе тело целиком — лично Тигнари испереживался до безобразия, даже когда уже всё решилось мирно, а потому и взмок. Скорее бы залезть под прохладный душ. Фенек слышит чужой глубокий смех, очень тихий, и если бы можно было смеяться шёпотом — то вариация Аль-Хайтама определённо пошла бы в эту категорию. А спустя ещё несколько мгновений Тигнари осознаёт причину его подлых хихиканий и наконец открывает глаза.       Настолько увлёкся, что забыл…       — Ты очаровательный, — с уверенностью говорит Хайтам, подкрепляя сказанное жизнеутверждающим кивком. Тигнари пару раз за едва начавшийся день уже успевает назвать возлюбленного «отвратительным», поэтому пепельноволосый чётко ставит ему шах и мат, действуя в точности наоборот. Тигнари краснеет.       Пройдёт ещё какое-то время и непрерывное наслаждение друг другом отпустит влюблённых. Но и это ненадолго, ведь Тигнари внезапно чувствует себя безмерно тактильным, а Аль-Хайтам единственный, кто готов безвозмездно предлагать россыпи быстрых, ненавязчивых поцелуев вдоль линии скул и дальше, по подрагивающему кадыку. Мурашки бегают у обоих.       А Сайно, получивший на телефон в спешке написанное сообщение от лучшего друга, долго хмурится и покусывает нижнюю губу, зашелушившуюся на морозе со вчерашнего дня. Такое радостное «Ты не поверишь! Мы вместе!», сопровождённое уймой веселящихся смайликов, Сайно воспринимает как должное и лишь качает головой. Возможно, и правда Тигнари сделал верный выбор, и не в пустоту ушли все его полунамёки и невинные заигрывания во время совместных обедов.       Может, искренняя любовь поможет ему навсегда избавиться от страданий?

***

      — И всё-таки расскажи мне, что это было с утра?       — М-м… Ты о чём? — Тигнари с комфортом жмётся к Аль-Хайтаму, а тот ещё выше натягивает на него приятной текстуры плед, найденный где-то в закромах квартиры. Смотреть какое-то глупое романтическое кино в объятиях и под пледом — «классика для парочек», как сказал Хайтам черноволосому, когда встретил его после работы уже у себя дома. Пусть Нахида и пыталась отвлекать их друг от друга, однако в итоге ей пришлось отставить детские шалости и позволить брату провести больше времени с «хорошим Нари». По секрету, в случайно оставленную неприкрытой щёлочку двери девочка видела, как те облизывались или, как ещё говорят, целовались. Это заставило её фыркнуть, но не более того.       — Тебе стало в момент очень плохо, а я даже не сообразил, как помочь. Не хочу, чтобы ситуация повторялась.       — Просто обнимай меня, когда такое случится снова.