P.S. твой любимый Ви/зави.

Сон Один и тот же сон не отпускает вот уже много лет. Кто-то зовёт по имени. Просит не уходить. Остаться. Потом — смех. Детский, заливистый. Он греет изнутри, будто кто-то разжигает там маленький огонь. Касания такие робкие… едва осязаемые. А лица я не помню — к утру черты всегда тают, расплываются, как краска на мокрой бумаге. Остаётся только чувство. Щемящее, сладкое, невозможное. _________ На часах начало девятого. Я мычу недовольно, падаю головой обратно на подушку. Моя студия — это не просто комната. Это единственное место, где я могу дышать. Здесь стены уходят вверх на два этажа — квартира на седьмом этаже, но потолок снят наполовину, так что пространство тянется ввысь, теряется где-то под самой крышей. Отец когда-то возмущался: «Зачем тебе такие пустоты? Неэффективно». Я не объяснял. Пустоты нужны, чтобы думать. Чтобы идеям было где развернуться. Полы — тёплые, из светлого дерева, с тёмными прожилками. Я люблю ходить босиком, чувствовать под ногами каждую неровность, каждую царапину, которую оставил сам — когда ронял инструменты, когда от усталости падал прямо на пол и смотрел в этот невозможный потолок. Окна — панорамные, почти во всю стену. Из них видно весь город. Но шторы я держу задёрнутыми. Свет сюда не любит заглядывать. Только по ночам я раздвигаю их. Тогда комната становится другой — огромной, пустой, почти бесконечной. Звёзды заглядывают прямо в окна, и кажется, что я сплю в космосе. Вдоль стен — стеллажи. Простые, деревянные, сколоченные моими руками. На них — инструменты, заготовки, готовые работы и те, что ждут своей очереди. Порядок только мой — никто другой не знает, где что лежит. Чимин однажды попытался навести «чистоту» и полдня не мог найти выход из студии. Теперь не суётся. В центре — мой рабочий стол. Огромная каменная плита, которую я выменял у одного скульптора из Академии. Он не понимал, зачем мне такая глыба. Я не объяснял. На ней — царапины, следы резцов, въевшаяся глина. Она хранит память о каждой моей работе. Это самое дорогое, что у меня есть. И воздух здесь — особенный. Пахнет холодной глиной, деревом и — мной. Моим потом, моим дыханием, моими идеями, которые висят в пространстве, ещё не рождённые. А ещё — здесь тихо. Седьмой этаж, сверху только крыша и небо. Никто не ходит над головой, не стучит, не мешает. Я специально выбрал эту квартиру. Самая высокая точка. Ближе к звёздам. Звонок в дверь. Настойчивый. Длинный. Снова. И снова. — Иду... — хриплю в пустоту. Кто ещё может прийти в такую рань? Чимин. Конечно, Чимин. У него это ритуал выходного дня: приходит без предупреждения, залезает под одеяло, просит обниматься. Мы дурачимся, хихикаем, потом засыпаем на пару часов. До тех пор, пока за ним не приходит Хосок и не забирает его к себе. Я иду к двери — сонная пелена ещё не сошла с глаз. Лёг поздно. Зато почти закончил изделие, над которым скрупулёзно вырезал последние штрихи. Они всегда самые энергозатратные. Пальцы до сих пор гудят. Сейчас я сгребу Чимина в охапку — и обратно в постель. Жизненно необходимо ещё хотя бы часок. Открываю дверь. И застываю. Смотрю в полнейшем недоумении. Смутно, но узнаю. — Сокджин? Его взгляд — тяжёлый, как свинцовая пластина. Он медленно проходит по мне сверху вниз. Оценивает. Изучает каждую деталь: спутанные волосы, пижамные штаны, босые ступни. В его глазах нет насмешки. Только холодное любопытство, будто я экспонат в музее, на который пришли поглазеть в нерабочее время. Последний раз мы виделись так давно, что можно было не узнать того горделивого мальчишку. Теперь передо мной — зрелый юноша. Спина прямая, подбородок чуть вздёрнут — порода чувствуется в каждой линии тела. И судя по его выражению, для него я тоже сильно изменился. Значит, не интересовался. Ну что ж. Такой вариант меня вполне устраивает. Может, забудет ещё на десяток лет. — Доброе утро, Тэхен. Голос приятный, бархатный. Но в нём уже проскальзывают стальные нотки — властные, привыкшие приказывать. Таким же напыщенным и горделивым он и остался. Это сквозит во всём его образе: идеально заломленные волосы, костюм без единой морщинки, запонки, которые поблёскивают даже в полумраке коридора. Сверхчеловек до кончиков ногтей. Я ловлю себя на мысли, что он даже пахнет «правильно» — дорогой косметикой, чем-то древесным, сдержанным. Никаких излишеств. — Мне можно войти? Я продолжаю стоять как изваяние. На мне — одни пижамные штаны. И я уверен: воронье гнездо на голове там же, где и каждое утро. Для таких гостей, конечно, не очень презентабельно. Что ж — получилось жизненно. Отхожу в сторону с великой неохотой. Разрешаю негласно войти. Джин, в отличие от меня, чувствует себя вполне комфортно. Пока я стою, чувствуя, как под ложечкой завязывается неприятный узел. Странно, как наши коды могли совпасть. Мы как две разные полярности. Неуютно рядом с ним, сковывает. Хочется держаться на расстоянии. И всё же подмечаю: Джин неплохо сложен, красив. Как все на этой планете. Приторно-идеально — будто сшит по одним лекалам. Красивая обёртка с очень типичной начинкой. Он делает шаг ко мне. Ещё один. Смотрит на меня уже чуть прищурившись. В этом взгляде — не только оценка, но и что-то ещё. Что я не могу прочитать. — Я пришёл от имени отца поблагодарить тебя за проделанную работу. Я сначала не понимаю. Потом вспоминаю: скульптура для его отца, от Академии. В стиле Юлия Цезаря. Я ещё долго смеялся над напыщенным образом, пока все восторгались красотой и не догадывались об источнике плагиата. — Честно сказать, я впечатлён. Ты действительно хорош в своём деле. Как и говорят. — Передай отцу, что я очень признателен, — отвечаю скромно. Прячу насмешливую улыбку. Джин наклоняет голову — едва заметно, по-птичьи. Наблюдает. А потом подходит еще ближе. Цепляет пальцами мой подбородок — без предупреждения, без разрешения. Задирает выше. Рассматривает с каким-то жадным удовольствием. Его глаза сужаются, зрачки чуть расширяются — он изучает. Каждую чёрточку, каждую родинку. Потом его взгляд скользит вниз — по шее, ключицам, дальше. Неторопливо, ощупывающе, липко. Меня передёргивает. Под ложечкой неприятно засасывает. Его запах — приторный, резкий, терпкий — забивает носоглотку. Я почти не дышу. Сверхлюди не пахнут так сильно. Подавители приглушают даже запахи. А он... он пахнет. Мысль проносится и гаснет. Я не успеваю её додумать. — У тебя глаза очень необычные, — говорит он. Голос тише, чем раньше. — Я таких ещё не видел. Любопытно. — Ничего необычного, — сухо отвечаю я. — Учитывая, что мой отец — учёный. Нормальное объяснение. Безопасное. Взгляд Джина задерживается на моих глазах дольше, чем нужно. Он не верит. Я вижу это по микроскопическому движению его бровей — вверх, вниз, и снова непроницаемая маска. — И всё же могу поспорить, — усмехается он. — Невероятно привлекательный, Ким Тэхен. Про тебя бытует и такая молва. — Никогда не слышал. Отвожу взгляд. Смотрю в сторону. — А ты изменился. — Прошло семь лет. — Вот именно… В его тоне — что-то новое. Не угроза, нет. Скорее… нетерпение. Я ловлю себя на мысли: может, всё же ошибка в коде? Не может быть, чтобы подобранный системой партнёр был настолько неприятен. Это же не так работает. Отцепляю его пальцы от своего лица. Отступаю на шаг. Джин хмурится — крошечная складка между бровями — но ближе не подходит. Соблюдает дистанцию. Пока что. — Кофе будешь? — Не откажусь. — Я сейчас. Иду за кухонный островок, включаю кофемашину. Потом — в ванную. Закрываю за собой дверь. Прокручиваю защёлку. Никогда так не делал, а сейчас рука сама потянулась. Стою напротив зеркала. Иронично усмехаюсь: и где он увидел красоту в этом сонном опухшем лице? Ещё и без линз. Просто красавец. Быстро умываюсь прохладной водой. Надеваю футболку — ту, что осталась висеть ещё со вчера. Одно плечо выскальзывает из горловины, оголяя почти полностью. Футболка — сама скромность, держится на честном слове. Немного привожу себя в порядок — насколько возможно. Нахожу силы взять себя в руки. Открываю дверь. Первое, что замечаю: шторы раздвинуты. Всё помещение заливает дневной яркий свет. Джин стоит у стеллажа — спиной ко мне, чуть наклонив голову. Разглядывает одну из моих работ. Его поза расслабленная, даже вальяжная — как у человека, который чувствует себя хозяином положения. Здесь, в моей студии. Чимин всегда говорит, что это моя «святыня». И сейчас она оскверняется чужим взором. Хорошо, что на некоторых скульптурах накинуты полотна. Как раз для таких непредвиденных случаев. Как знал, что даже в моей обители нельзя расслабляться. Оборачивается. Смотрит на меня — и задерживает взгляд на выскользнувшем плече чуть дольше, чем следовало бы. Кончики его губ дёргаются, но улыбки нет. — Не хочешь показать мне свои работы? — спрашивает. Голос нейтральный. Но в глазах — жадное любопытство. Как у ребёнка, который нашёл чужую игрушку и хочет её немедленно. — Они не все готовы, — отвечаю. Тоже нейтрально. Он хмыкает. Отходит от стеллажа, медленно проходит вдоль стены. Останавливается у скульптуры, накрытой полотном. Его рука тянется к ткани. Я не понимаю, как это происходит — но оказываюсь рядом и хватаю его за запястье раньше, чем соображаю. Крепко. Пальцы сжимаются, будто сами по себе. Джин замирает. Смотрит на мою руку. Потом мне в глаза. Ничего не говорит. Я улыбаюсь — натянуто, дежурно — и перехватываю его руку по-другому, переплетая наши пальцы. Как будто просто хотел привлечь внимание. Как будто ничего не случилось. — Пойдём, кофе готов, — говорю лёгким тоном. И веду его к островку. Отцепляю руку первый. И тут же, не успев себя одёрнуть, тру ладонь об ткань штанов — будто стираю его прикосновение. Это движение — секундное, почти незаметное. Но Джин его замечает. Его челюсть напрягается. Всего на миг. Но я вижу. — Ты тут живёшь? — Он берёт кофе и отпивает небольшой глоток (для приличия) и ставит чашку на островок. Вместе с блюдцем. Так и не допив. — Не всегда. Чаще у отца. Это моя мастерская — тут я в основном работаю. — У тебя уникальные работы. Мне нравится. — Спасибо. — А это кто? — указывает на скульптуру Чимина. — Это мой друг. — Получилось неплохо. И улыбка такая... — он задумывается. — Необыкновенная работа, я бы сказал. — Да, он и есть такой. Я понимаю, что каждый из нас имел в виду разное. Джин — про работу. Я — про Чимина. Он действительно необыкновенный. Живой. Настоящий. — Сокджин, я бы ещё поговорил, но у меня очень плотный день. Если ты не против… — Можешь называть меня Джином, — перебивает. — Мне так больше нравится. — Хорошо. Если ты так хочешь. — Тэхен, подойду сразу к сути. Я хотел бы видеться с тобой чаще. Я в прямом смысле зависаю. Я не готов к этому. Даже просто слышать. — Сокджин… — подбираю слова помягче, хотя внутри всё кричит. — Для нас очень рано. Зачем спешить? — Я хочу. И это не обсуждается. Нам нужно узнать друг друга лучше. Стать ближе. Последнюю фразу он произносит с нажимом. Смотрит на меня в упор. Не моргает. Звонок в дверь. Спасительный звук. Прям день открытых дверей. Иду открывать. — Тэхен-ааа, я так соскучился! Я оттягиваю Чимина, как пиявку. Он недовольно ворчит мне в рот, обвивает ногами сильнее, зажимает мои бока. Я протестующе мычу — и всё же отпихиваю его лицо от себя. Наконец друг замечает, что я не один. Чимин распахивает глаза. Я ещё ни разу не видел их такими большими. Два огромных блюдца. Если бы не абсурдность ситуации, я бы посмеялся. Чимин спрыгивает на пол, поправляет одежду на ходу. Мы оба смотрим на Сокджина. В его застывшее лицо. Под ложечкой неприятно сосёт. Молчание затягивается. Джин стоит абсолютно спокоен. Руки скрещены на груди. Лицо — непроницаемая маска. Только глаза… В их глубине что-то происходит. Он смотрит на Чимина. Медленно переводит взгляд на меня — туда, куда только что целовал Чимин. На мои губы. Задерживается. Потом снова на Чимина. Сжимает челюсть. Микроскопическое движение — дернулся желвак. Всё. Снаружи — полное спокойствие. — Гость? — спрашивает Чимин с подозрением. Смотрит на меня, потом на Джина. Переводит взгляд туда-сюда. — Моя… пара, — выдавливаю я. Неловко. — О, — Чимин моргает. — О-о-о. Доброе утро, — голос Чимина звучит слишком бодро. Слишком громко. — А я… в общем… я… — Чимин, — представляю я. — Мой друг. Джин стоит неподвижно. На лице — ни одной лишней эмоции. Но его ноздри чуть раздуваются. Дышит чаще, чем нужно. Не улыбается. Не здоровается. Тишина становится плотной почти физически. Джин проходит мимо нас. Прежде чем выйти, оборачивается. Смотрит на Чимина. Потом на меня. — Завтра жду тебя и твоего отца на ужин. Отказ не принимается. Я смотрю ему вслед. У него очень прямая спина. Слишком прямая. Дверь закрывается. Я будто узел распускаю — тот, что держал меня в нелёгком напряжении. Поворачиваюсь к Чимину. — Ты с ума сошёл?! — А я откуда знал, что твоя пара будет здесь? Здесь, Тэхен! — голос драматичный. — Позволь напомнить — в твоей святыне из святых! — Чимин, ты в последнее время не контролируешь свои порывы. И делаешь это в самый неподходящий момент. — Согласен. Нехорошо получилось… Но я не виноват, что мне это так нравится! — он почти обиженно надувает губы. — Сам меня научил. Так что бери ответственность. Нельзя сначала дать конфету, дать её облизать, а потом забрать. Я не вслушиваюсь. Я в прострации. Пока не начинает доходить — медленно, тяжело, неумолимо. Грядут большие перемены. — Чимин, — говорю тихо. — Кажется, я влип. ___________ Смотрюсь в зеркало. На мне элегантный костюм. У меня их много. Но этот — под настроение. Чёрный как ночь, с вышивкой серебристыми нитями на лацканах. Рубашка с оборками вместо воротника и манжет. Беспорядочно спадающие локоны. Бледная кожа. Покусанные от волнения губы — как дополнительные аксессуары. Линзы. Не забыть бы надеть. Даже цвет глаз приходится скрывать. Чимин говорит: мои глаза — как космос, если в нём включить свет. Такие же необычные. Но необычное здесь — под запретом. — Нам пора. Голос отца за спиной режет тишину. Я стою в полуобороте. Смотрю на дверь. Хочется прирасти к этому месту. Пустить корни. Превратиться в одну из моих скульптур — чтобы никто не смог сдвинуть. Быть непосильным куском мрамора. Сложно принять, что наступил день, которого я так хотел избежать. Возникает то самое чувство — когда мир вдруг вспоминает о тебе. И ты снова становишься центром Вселенной. Катастрофы не миновать — в ней ты главный эпицентр. Мы едем в тишине. Отец сидит напротив. Барабанит пальцами по колену — о чём-то своём размышляет. И в то же время смотрит на меня оценивающим взглядом. Чувствую себя лошадью в стойле. Ещё бы в зубы посмотрел — подхожу ли я на эту роль. Стараюсь не смотреть в его сторону. Делаю вид, что пейзажи за окном куда интереснее. — Тэхен, ты же понимаешь, насколько тебе повезло, — голос отца спокойный, но в нём сталь. — Вы с Джином очень подходите друг другу. Не каждому так везёт. Такой шанс — один. И он твой. — И о каком шансе идёт речь? — спрашиваю слишком тихо. — Могу я узнать? — Быть принятым в семью лидера. В будущем ты станешь супругом великого сверхчеловека. Пальцы начинают нервно подрагивать. Ком обиды поднимается поступательно — с каждой секундой выше. Давит на гортань. — Очень странно, что мы подошли, — говорю. — Даже его запах вызывает… — Тэхен, — голос отца становится ледяным. — Не смей. Не смей вести себя своевольно. Где твой контроль? Ты уже не маленький мальчик — топать упрямо ножками нет больше смысла. Предупреждаю: если ты поведёшь себя не должным образом или что-то пойдёт не так — я лишу тебя всего. Ты готов жить так, как жил до этого? — пауза. Он смотрит с хитрым прищуром — точно знает, куда бить. — Хотя могу предложить на смену нормальной жизни комнату в клинике. Ты же знаешь — она всегда в твоём распоряжении. Стискиваю челюсть. В носу щиплет. Глаза наполняются влагой. — Не вздумай, — шипит он. — Испортишь свежесть лица. Втяни в себя эти сопли. И успокойся. — И не собирался. Моргаю часто — прогоняю слёзы злости. Понимаю: однажды во мне что-то взорвётся. В самый неподходящий момент. Нельзя терпеть так долго. Нельзя. Электромобиль заезжает в открытые кованые ворота. Длинная аллея ведёт вдоль высоких деревьев. Зелень, цветы — изобилие, кричащее о величии и изысканности. У парадных дверей уже стоит обслуга. Большое количество рабочего персонала. Ждут гостей. Отец выходит первым. Я — как самый главный гвоздь программы — выхожу вальяжно. Нацепив дежурную безликую маску. Иду следом. Джин приветствует отца лёгким поклоном — как требует формальный этикет. Мне — всего лишь кивает. Отворачивается, ведёт светскую беседу с моим отцом. Обмениваются событиями в мире науки. Меня это не интересует. Я даже рад, что снова стал безликим. С любопытством смотрю по сторонам, подмечаю много интересного. К моему удивлению, на самом почётном месте стоит скульптура, подаренная Академией. Сделанная мной. Немного льстит. Проходим длинный коридор. Входим в большой зал. Я восхищённо замираю. Джин наблюдает краем глаз — уголки его губ выдают намёк на улыбку. Ему нравится моя реакция. В его глазах сквозит гордость. А я, как творческая личность, не могу не восхищаться. Картины, статуэтки, гобелены, массивная мебель. Стиль напоминает барокко — как у землян. Ловлю себя на глуповатой улыбке. Глаза блуждают по помещению. Высокий тембр отвлекает от созерцания. Голос очень уверенного в себе сверхчеловека. Ким Хюн Шик. Лидер планеты. Отец Сокджина. — Рад видеть в своём доме столь почётных гостей. Он старше отца, но держится так, будто возраст — это ещё один титул. Голос — низкий, спокойный, каждое слово взвешено заранее. Смотрит на меня оценивающе, но иначе, чем Джин. В его взгляде — не жадность, а расчёт. — Я так понимаю, это вы молодой юноша, который поразил меня своим талантом. Что ж, я восхищён. И приятно удивлён, узнав, что скульптуру сделал сам Ким Тэхен. Мой будущий зять. — Я премного благодарен, — улыбаюсь. -Мне Джин показал некоторые твои работы. Дистанционно, в цифровой модуляции. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы меня поразить. Твои работы не могут не восхищать. И надеюсь, когда-нибудь ты наполнишь ими и наш большой дом. — Он поворачивается к отцу. — Сынгу, у тебя очень своеобразный вкус. — И в чём я смог вас удивить? —Набором. У твоего сына очень нестандартная внешность, он сильно изменился с последнего раза, когда я его видел. Можно сказать, исключительная привлекательность. И ко всему прочему — талантлив. — Ну, так получилось, — отец отвечает, посмотрев на меня исподлобья. Оценивая. — И всё же, — продолжает Ким Хюн Шик, — не зря Джину он так сильно понравился. В последнее время только о нём и говорит. — Отец, прошу тебя, не нужно, — Джин отвечает резко. У отца — снисходительная улыбка. — Прошу, пройдёмте все к столу, — он усмехается и обращается к моему отцу почти шёпотом: — Молодые смущены. Хороший знак. Наверняка симпатия. Я так рад. Их ждёт великолепное будущее. — Я рад, что мой сын пришёлся вам по вкусу. — Очень. Они смеются. За столом — идеальный этикет. Каждый прибор на своём месте. Отец Сокджина рассказывает о том, как важен «крепкий семейный альянс», как прекрасно, что «молодые друг другу подошли». Я смотрю в тарелку. У меня нет аппетита. Но я чувствую его взгляд. Постоянно. На себе. Чувствую, как он смотрит — не на костюм, не на причёску. На то, как я дышу. Как моргаю. Как улыбаюсь. Это раздражает. Но я терплю. — Так как мы будущая семья, — вдруг говорит Джин в паузе, — я бы хотел, чтобы Тэхен переехал к нам в поместье. Нам нужно узнать друг друга лучше. Вилка выпадает из моих пальцев. Звяканье в тишине звучит как выстрел. — Зачем так спешить? — голос мой дрогнул. Едва заметно. Отец, как ни странно, на моей стороне: — Джин, вам ещё рано. Тэхену нужно окончить Академию. Незачем торопить события. — Я против так долго ждать, — голос Джина спокойный, но в нём — нетерпение. Он смотрит на отца. Короткий взгляд. Смысла в словах нет — они ведут диалог без слов. О власти. О расстановке сил. Ким Хюн Шик едва заметно улыбается. — Ничего страшного, если Тэхен иногда будет оставаться у нас. Им и правда нужно привыкнуть. — Он переводит взгляд на меня. — Это не обсуждается, мой мальчик. Семья — это ответственность. Я опускаю голову. Меня не спрашивают. Мне сообщают. — Раз в неделю, — говорю я тихо. — Не чаще. Пауза. Ким Хюн Шик смеётся — великодушно, снисходительно. Как взрослый, который позволяет ребёнку поиграть в независимость. — Договорились. Джин молчит. Но я вижу, как его пальцы сжимают подлокотник кресла. Безымянный мелко дрожит. — Ну раз всех всё устраивает, — Ким Хюн Шик хлопает в ладони. — Джин, в восточном крыле выбери любую комнату. И покажи Тэхену. — Выбирать ничего не нужно, — невозмутимо отвечает Джин. — Она уже давно готова. У меня начинает дёргаться глаз. — Ну что, пойдём? Он выходит из-за стола. Мне приходится следовать за ним. Идёт быстро — почти летит. Я едва поспеваю. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Слышу собственный скрежет зубов. Хочется врезать по этой самодовольной роже. Я больше не восторгаюсь лоском. Как оказалось, это просто моя будущая золотая клетка. Мы идём по восточному крылу. Долго. Утомительно. — Ну и хоромы… — бормочу себе под нос. Джин оборачивается резко — я чуть не врезаюсь в него. Если бы не его руки на моих плечах. — Ещё некоторое время назад ты восторгался всем, что видел. А сейчас что случилось? — Некоторое время назад я думал, что я с вежливым визитом. А не как… не как… — Как мой будущий муж, — заканчивает Джин. Спокойно. — Признаю, ты меня заинтересовал. Я хочу узнать тебя ближе. — Разве нельзя было обойтись встречами? Без таких кардинальных решений, как переезд? — У меня есть слабость, Тэхен, — он наклоняет голову. — Если я что-то сильно хочу — я должен получить это немедленно. Так вот… Я захотел. — Улыбка будто трескается на его лице. — И это ещё не переезд. Всего лишь один день в неделю. Разве это так много? Он берёт мою ладонь. Переплетает пальцы. Разъединяет. Вплетается снова. Его взгляд настолько пристальный, что от него зудит где-то под коркой черепа. Джин — очень странный сверхчеловек. Ведёт себя не так, как все. Это настораживает. Я не могу предугадать его действий. Обычно сверхчеловеку важны границы. А он их стремительно нарушает. Он неожиданно заталкивает меня в ближайшую комнату Больно прикладывает лопатками к двери. Дыхание выбивает. Его ладонь смыкается на моей шее, фиксируя на месте. Колено бесцеремонно вклинивается между моих ног, заставляя пошатнуться. Джин наваливается всем весом, прижимая меня к дереву. — Ты что делаешь?! — хриплю от страха и возмущения. — На что это похоже, Тэхен? Он почти касается губами моей мочки — обжигает дыханием. Ведёт носом по шее, как ненормальный. Вдыхает запах моей кожи. Он зол. Это не так, как злятся сверхлюди. Это злость первородная — та, что зашкаливает, заставляет покрываться холодным липким потом. Самые неприятные ощущения в моей жизни. Я не знаю, что делать. Что сказать. Как быть. — Покажи мне, как ты позволяешь своему другу себя касаться, — дыхание у самого уха. — Целовать. Может, так?! Его губы впиваются в мои. Это не безобидные ванильные поцелуи с Чимином. Это схватка. Собственник метит границы. Показывает, что для него их тут нет. Я вырываюсь. Мычу. Во рту — металлический привкус крови. Он прокусил губу. Я сжимаю челюсть — не разжимаю, упрямо, крепко. Джин злится ещё больше. Терзает мои губы. Требует подчинения. Освобождаю одну руку — начинаю молотить по нему, куда попадаю. Силы откуда-то берутся. Отталкиваю. Джин злится. Тянет меня грубо. Бросает на пол. Наклоняется. Хватает за лацкан пиджака — немного приподнимает. Обжигает лицо гневным дыханием. — Тэхен. Если я увижу ещё раз, что кто-то к тебе прикасается — я найду на тебя управу. Ты себе не представляешь, какие методы я могу применить. Смотрю на него с ужасом. Глотаю вязкую слюну. Не верится, что это происходит со мной. — Ты ненормальный… — Называй меня Джин, — он нагло ухмыляется. — С твоих губ это звучит гораздо сексуальнее. До меня доходит. Сокджин знает о людях с Земли. Слишком много знает. И он точно не употребляет подавители. В этом я уверен. Самое страшное — он знает, что такое физическая близость. И это пугает куда больше. Кто бы сомневался. Я тут не один такой. Джин отпускает лацканы. Я падаю на пол. Он поправляет свой костюм. Усмехается. И выходит. Я ещё долго не могу прийти в себя. Не верится, что всё это происходит на самом деле. Хотя чему удивляться? Как раз со мной такое и случается. Ко мне жизнь явно неблагосклонна. ________ Голова трещит. Раскалывается. Шея саднит — на ней остались синие отпечатки пяти пальцев Сокджина, которые он оставил, когда прижимал меня к двери. Не сильно. Не больно. Но отпечатки остались — такие, знаете, будто кто-то примерился, пометил. Лежу в своей студии. Смотрю в панорамное окно — можно разглядеть звёздное небо. Оно успокаивает. Вспоминаю легенду землян: «Где-то далеко живёт маленький тихий человек. Он собирает все печальные слёзы, делает из них звёзды и вешает на небо. Когда исчезает причина печали — звезда падает. Чтобы кто-то там, на земле, мог загадать счастливое желание». Как жаль, что я не человек. Я бы загадал своё желание. И оно обязательно бы сбылось. Ведь для счастья многого не нужно. Всего лишь… Человеку нужен свой человек.