P.S. твой любимый Ви/зави.

В Академию я не хожу. Сижу затворником в студии. Пальцы болят — я их не слушаю. Пусть ноют. Это помогает не думать о том, что будет через неделю, через месяц, когда Джин перестанет играть в терпение. Я лежу на полу, утопая в подушках прямо перед прожектором. На стене мерцают кадры из «Укрощения строптивого». Это запрещённое кино землян, чудом добытое из засекреченных архивов, где история человечества пылится под грифом «опасно для системы». Танец на винограде. Актер совсем не красавец по нашим меркам, но он смотрит так, будто владеет тайной, недоступной ни одному сверхчеловеку. Я залипаю на его лицо. Люди умели так смотреть: за их взглядом чувствовалась целая жизнь — шрамы, ошибки и страсть, а не безупречно прописанный код. В фильме делают вино. Давят виноград ногами, потом пьют, потом танцуют, потом целуются. Выглядит дико. Выглядит… как свобода. Сверхлюдям алкоголь не положен. У нас есть «Импульс» — синтетический газ, который распыляют в клубах, или коктейли, которые заставляют нейроны вспыхивать по команде: ты улыбаешься, потому что так надо. Танцуешь, потому что программа запущена. Люди же напивались, чтобы отпустить контроль. Делали глупости, падали в мягкий белый снег и хохотали до колик в животе, просто потому что им было хорошо. В этом хаосе была жизнь. У нас — только безупречная симуляция. Никакой души. Никакого риска. Никакого настоящего. Ты не расслабляешься — ты просто работаешь в другом режиме. И у нас никогда не бывает снега. Я смотрю на свои руки. На них — следы глины, царапины от резцов, въевшаяся краска. Идея приходит сама. Не как озарение. Как вопрос: «А почему нет?» ____________ — Нет, не показалось. Снова длинный, монотонный звонок. Я подхожу к двери, стараясь не шуметь. Я и так нарушил договорённость в первую же неделю, и сейчас меньше всего хочу увидеть на пороге Сокджина. Прикладываю ладонь к сенсорной панели, и узкая полоса матового покрытия на уровне глаз мгновенно становится прозрачной, открывая обзор. С коротким выдохом облегчения фиксирую изображение. Чимин. Пытается набрать код. Он даже не догадывается, что я его сменил, и недоумевает, почему не получается войти. Было смешно наблюдать, как он прикладывает ухо к двери, пытаясь прислушаться. Его лицо на экране — живое, раскрасневшееся, возмущённое. Сверхчеловек с эмоциями выше нормы — побочный эффект материнских амбиций. Чимин — единственный, кто почти как я. Почти. Даю ему ещё немного подождать. Потом снимаю блокировку. Чимин тут же начинает перечислять факты: количество пропущенных звонков, моё отсутствие в Академии, протоколы безопасности… и что мне нужно срочно решить вопрос с «микроном». Но внезапно замолкает. Его взгляд замирает на моей футболке. Глаза становятся чуть шире обычного — предел его удивления. — Заходи быстрее. Я беру его за руку, пресекая лишние вопросы, и захлопываю дверь. — Тэхен? — Он осматривает меня, проверяет целостность кожного покрова, касается запястий. Это не паника, скорее чрезмерная, нетипичная для сверхчеловека фиксация на моём состоянии. — Это кровь? — Виноград, — говорю я и улыбаюсь так, чтобы он не понял, шучу я или нет. — Что на этот раз, Тэхен? И я рассказываю ему всё: почему не выходил на связь, почему не ходил в Академию. И про свою идею. Пусть это выглядит как самодурство, но мне просто захотелось сделать — вино. Чимин слушает, не перебивая, только брови ползут вверх. — Не понимаю, — говорит он наконец. — Твоя пара — горячий парень, сын лидера, всё при нём. Почему он вызывает у тебя только неприязнь, а не программный отклик? Его ведь подобрала система. — Потому что он не мой, — отвечаю я и сам не до конца понимаю, что это значит. Чимин долго изучает моё лицо, словно ищет в нём код ошибки. Потом вздыхает и закатывает рукава. — Тэ, мне кажется, твой отец с тобой явно намудрил. Надеюсь, друг, ты разберёшься. Так что за вино? И зачем оно тебе? — А это мы узнаем, — я прищуриваю один глаз. — По моим подсчётам, недели через две. Чимин удивляется, но помогает. Мы выжимаем виноградный сок руками — в ванной всё в подтёках. Ногами я не стал предлагать, как в фильме, иначе Чимин окончательно усомнился бы в моей адекватности. Я нашёл подходящую посуду: два глубоких пузатых кувшина, сделанных мной по аналогии с античной эпохой древней Греции. В них и будет закисать виноградный сок на веранде в тени. Пришлось закупить много сахара — для вина нужно один к одному. Добавили немного пряных трав, чтобы сбить резкий запах при брожении. Накрыли горлышки плотной тканью. Теперь остаётся только дождаться, когда завершится химический процесс, отделить мякоть и слить готовый результат. Кажется, на этом всё. ______________ Все последующие дни проходят спокойно. Джин не звонит — это не утешает, а наоборот, настораживает. В Академии нужно сдавать хвосты, и я полностью погружаюсь в учёбу, чтобы не оставлять мыслям ни единой лазейки. Заказы сыплются один за другим: от лица Академии меня нагружают работой так, словно хотят выжать досуха. Чимин стал больше времени проводить с Хосоком. У того начались какие-то странные метаморфозы в поведении по отношению к моему другу. Впрочем, я его понимаю. Будь моя воля, я бы и сам носил его в кармашке. Закончив очередное изделие, я почти удовлетворён — насколько это вообще возможно, когда пальцы ещё помнят каждый штрих, а внутри уже шевелится тревога. Выхожу из Академии в густые сумерки. Вечер пятницы. Впереди два выходных, которые я обязан провести там, куда меня тянет лишь сухое чувство долга, — в доме отца. Но сначала — медицинский центр. Обследование, анализы, бесконечные вопросы. Всё по кругу. Всё как всегда. И никого не волнует, что я устал от этого гораздо раньше, чем научился говорить. В центре всё прошло на удивление быстро, без пререканий. Отца я не увидел — у него конференция. Сразу понял, что и сегодня он не будет ночевать дома, опять останется в центре. Значит, могу ехать в студию и не ловить на себе его недовольный взгляд. Погода стоит тёплая, и мне до дрожи хочется почувствовать скорость. Я сажусь в электромобиль, активирую систему и откидываю крышу вверх. Ветер — тёплый, порывистый — мгновенно врывается в салон. Скорость мягко вдавливает меня в сиденье, ветер бесцеремонно треплет волосы, выметая из головы лишние мысли. Я закрываю глаза всего на секунду, впуская в себя этот поток. Хорошо. Мне редко бывает так по-настоящему хорошо. Пора вызволять из заточения «принцессу» от одного очень жадного дракона. Пишу Чимину: «Дегустация. Жду». Вечер перестаёт быть скучным. Я начинаю предвкушать. ____________ — Бее, фууу, — Чимин вываливает язык и кривится. — Ну и запах. Это точно можно пить? Пахнет очень специфично… — Да нормальный запах. Резковатый, конечно, но вполне ничего, — отвечаю с сомнением и отпиваю ещё один глоток. Кислый вкус. Очень необычно. Чимин зажигает свечи, выключает свет, оставляя одну ленточную подсветку, разбросанную по полу. Я ищу музыку. Сидим на подушках, прямо на полу, попиваем чудное пойло и заедаем сыром и фруктами. С каждым глотком у Чимина улыбка становится шире, глаза — уже, смех — глубже, щёки — румянее. У меня в голове появляется леность. Кажется, это хмель. Так вот оно как — когда ты пьянеешь. Тело расслабляется, появляется лёгкость, в голове — беззаботность. Чимин начинает подпевать. Вот он уже во весь голос смеётся и вскакивает, принимаясь танцевать. Его движения становятся всё смелее, музыка будто заряжает его энергией через край. В какой-то момент он резко оборачивается ко мне с горящими глазами: — У меня есть идея! Нам срочно нужно в клуб! — Чимин, нет, — я смеюсь, качая головой. — В таком состоянии я точно никуда не пойду. Но про себя думаю: «А почему бы и нет?» Внутри всё ликует. Я наконец-то чувствую себя по-настоящему свободным. Хочется ослабить тугие ремни контроля и впервые за долгое время вздохнуть полной грудью. Из моей гардеробной летят вещи. Я стою и утопаю в них. Мне так смешно, как Чимин пытается найти что-то подходящее. Кроме вычурных и повседневных вещей, он ничего больше не находит. — И это всё?! — Чимин в недоумении. — Да, Чим, и это всё. — Спокойно отвечаю, закидываю ягоду в рот и стараюсь не засмеяться вслух. — У тебя вещи — как две полярности: одни, в которых никуда не выйдешь, настолько убогие, а другие — через чур академичные. Катастрофа, а не гардероб! — Чиминааа, я не частый гость клубов, ты же знаешь. Большая часть вещей — дома у отца. А тут так, крайняя необходимость. — И чем тебе сейчас не крайняя необходимость? — продолжает негодовать друг. — Решено! Сначала едем ко мне. Правда, там Хосок, но я с ним разберусь. — Ик. — Мы подберём образ для тебя и меня. — Хитро тянет улыбку. — А после поедем, — ик, — спокойненько, — ик, — в клуб. Ну как тебе мой план? Смотрю на него. Что-то подсказывает: ничего спокойного не будет. Берём с собой бутылочку вина. Маловато будет. Потом ещё одну. Вызываю электрокар, садимся и едем. Водитель в недоумении смотрит на нас, задерживая взгляд на Чимина, и с каждым разом его брови взлетают всё выше. Мы подпеваем во весь голос и просим сделать музыку громче. Это просто феерично! Мы в прямом смысле вываливаемся из электрокара: Чимин умудряется зацепиться за порог и падает на спину, а я приземляюсь прямо на него, и мы оба заходимся от смеха. Прохожие косятся на нас с любопытством и недоумением — увидеть такое в жизни практически невозможно, а тут разыгралось целое представление. Чимин встаёт, с грозным видом тычет в прохожих пальцем: — Чего уставились?! Идите куда шли! Во, вспомнил, — ещё раз машет, — к черту! Хватаю его за шкирку — и мы убегаем. Водитель остаётся с отвисшей челюстью. Деньги с баланса уже списались, но мне нравится думать, что мы его разорили. Забегаем к нужному сектору, буквально валясь со смеху. Но тут возникла проблема: умная система доступа в упор не узнавала Чимина. Биометрический сканер раз за разом выдавал ошибку аутентификации, не в силах считать сетчатку. Как он только ни кривлялся перед линзой! То выпучивал глаза, то щурился, пытаясь поймать фокус лазерного луча, а я даже пробовал помочь ему, придерживая веко пальцами, — всё впустую. Мучения прервал сотрудник службы безопасности. Выйдя из шлюза, он вежливо поинтересовался состоянием нейронных связей Чимина, так как зрелище мечущегося в камере зрачка было, мягко говоря, подозрительным. В итоге нас впустили через ручной протокол. Мы отвешивали виноватые поклоны до самого пола, а Чим, пытаясь сохранить остатки сверхчеловеческого достоинства, ворчал о багах в прошивке терминала и клялся подать запрос на калибровку системы завтра же. — Это что ещё за?.. С таким выражением нас встретил Хосок. Мы пытались объяснить. Объясняли долго… и как нам нужно срочно в клуб. Не просто срочно — а прям горит. Он смотрел так же, как водитель и все прохожие на нашем пути: как операционная система, в которой случился сбой. Мы переглянулись и протянули Хосоку бутылку. Под его сомнительным взглядом всё же заставили выпить немного. — Это что ещё за?! — Он, кроме этого вопроса, ничего не знает? — спрашиваю Чимина. Мы опять смеёмся. Заставляем выпить ещё. — Ооо, глянь на него, пошёл процесс, — говорит, икая, Чимин, берёт лицо Хосока в ладони. — Алло, Хьюстон, планета вызывает? Чимин чмокает его в губы — легко, почти невинно. Просто так, потому что может. А у Хосока будто переключатель щёлкает. Он не знает, что делать, не понимает, как это работает, но что-то внутри включается само. Инстинкт. Он прижимает Чимина крепче, тянется следом, зарывается пальцами в его волосы — неумело, вслепую, но уже не может остановиться. Чимин мычит, толкает его в грудь, пытается отдышаться — куда там. Мне пришлось их отцепить. Нам же в клуб, а они как пиявки. Ну наконец-то все на одной волне. Чимин перебирает гардероб — сначала у Хосока. Находит подходящие чёрные денимы и тут же прорезает в них дыры на коленках, чтобы ткань не стягивала ноги. Кофту выуживают уже у себя на полке — широченную, горчичного цвета, расшитую пайетками. Она почти спадает с одного плеча, заправленная лишь спереди. Джинсы трещат, кофта сползает. Чимин и Хосок довольно подсвистывают. — Ты выглядишь очень привлекательно, — говорят они. Я закатываю глаза. Искренне не понимаю, что в этом привлекательного, если это так неудобно. Неожиданно ко мне вплотную подходит Хосок. Он старается сфокусировать затуманенный взгляд на моих глазах, хватается за плечи, тянется выше.— Что с твоими глазами? И тут я вспоминаю: вышел без линз.Как объяснить необъяснимое? Просто они у меня такие. Побочка. После всей той химии, что вливали в меня годами, они ещё, можно сказать, нормальными стали. А были вообще блёклые — почти без зрачков, один неуловимый контур. Я тогда был похож на незрячего. Оттенок моих глаз выдаёт меня с головой. Спокойствие — и они светлеют до прозрачной голубизны, как лёд на солнце. Тревога или гнев — и они темнеют, наливаются густой синевой, почти чёрной, как небо перед грозой. Их невозможно подделать. И невозможно спрятать — даже линзы скрывают только цвет, но не этот странный, «неправильный» блеск. — Эти глаза — просто космос, — отзывается Чимин, продолжая рыться в ящиках. — Не понял... Что ещё за «космос»? — Хосок хмурится. — Ну, началось… — я снова закатываю глаза. — Вот представь, что в космосе включили свет, — Чимин наконец оборачивается. — Вот так бы они выглядели. Ты можешь представить звёзды днём? — Нет. — А я могу. Потому что они там есть. — Ничего не понял. Но всё равно очень необычно, — Хосок наклоняет голову набок. — Красиво, я бы сказал. Хоть и чудаковато. Никогда не видел, чтобы пигментация менялась так хаотично. — Ага, только у меня красивее! — ворчит Чимин. — Хватит на него пялиться! Хосок наконец отпускает мои плечи и возвращается к Чимину. — Тэ, забери его, а? — жалобно просит Чимин, пока Хосок снова пытается его обнять. Пока я успокаивал возмущённого Хосока и раз за разом уводил его подальше от Чимина, тот успел очень быстро найти, что надеть. Следом он взялся и за пьяного Хосока. Сказать, что мы выглядели как сверхлюди? Да ничего подобного — мы выглядели как обычные пьяные люди с Земли. Вызвали очередной электрокар и поехали в самый именитый клуб «Somnambula». Очередному водителю мы оставили неизгладимое впечатление: Чимин не специально, но всё же сломал боковое зеркало, пытаясь рассмотреть, не растеклась ли у него тушь. Пришлось опять убегать, оставляя водителя в полном недоумении. Пришло очередное уведомление о списании средств и штраф, но кого это сейчас волнует, когда нам так весело и свободно? Заходим в клуб. И… разочарование. Чимину не нравится атмосфера. «Очень не соответствует внутреннему настроению», — так он сказал. Пока он что-то объяснял диджею, активно размахивая руками, на танцполе заиграла более ритмичная музыка. Толпа сразу оживилась, вокруг нас становилось всё больше и больше сверхлюдей. Цель была достигнута: я хотел расслабиться, и у меня получилось. Но никто не предупредил, что потом придёт похмелье. А вместе с ним — реальность. И тогда я пойму: лучше бы я не пил никогда. _________ Джин сидел в VIP-секторе в окружении немногочисленной компании. Его внимание привлекло необычное оживление на танцполе — атмосфера в заведении внезапно стала нехарактерно яркой, даже музыка зазвучала иначе, перебивая привычный ритм клуба. В то время как Джин всматривался в толпу, Чонгук скучающе развалился на круглом кожаном диване. Он разглядывал зеркальный потолок, собранный из мелкой мозаики: в тысячах стекляшек дрожали его крохотные отражения. Они переливались ядовитыми цветами — и это было самое занимательное, что Чон нашел здесь для себя. Он всегда считал такие заведения бесполезной тратой времени, но сегодня ему, как обычно, пришлось всё бросить, чтобы составить компанию Джину. Чтобы затащить Чонгука в клуб, Джину пришлось проявить всю свою настойчивость, но это того стоило — ему самому жизненно требовалась смена обстановки. Джин краем глаза наблюдал за другом, медленно потягивая из гранёного стакана запретный алкоголь. Глядя на его непроницаемое лицо, он в очередной раз задавался вопросом: о чём тот думает прямо сейчас? Чтобы затащить Чонгука в такое заведение, приходится каждый раз долго его уговаривать, а иногда и проявлять твёрдость характера. Джину необходимо было расслабиться, сменить обстановку, и это место сейчас вполне подходило. Здесь всегда можно снять красивого мальчика или девушку — «экспонатов мадам Тюссо», но сейчас не хотелось даже этого. Он всё это время злился на Тэхёна и едва сдержал себя, чтобы не притащить его силком в своё поместье. С помощью Чонгука он взял себя в руки и дал Тэхёну небольшую отсрочку, чтобы парень привык к грядущим переменам. А они будут — в этом он уверен. Его ждёт настоящая турбулентность. Но тем интереснее. Пока Джин смотрел по сторонам, Чонгук поднялся, подошёл к нему, сложил руки на груди. — Очень нетипичная для такого клуба атмосфера. — Соглашусь. Слишком бурно, шумно и чрезмерно весело. Как будто все под под запрещенкой, тебе так не кажется? Чонгук посмотрел на Джина и усмехнулся: — Я бы сказал, как будто под алкоголем. И именно в этот момент Чонгук находит самое яркое пятнышко на танцполе. Оно стремительно разрастается в огромное поле, в ослепительное, слепящее солнце. Всё вокруг размывается, становясь безликим фоном — остаётся только он один… От его улыбки и смеха хочется улыбнуться в ответ, даже вопреки себе. То, как этот парень лениво прикрывает глаза и так свободно, почти невесомо двигается в танце, вызывает внутри целый вихрь противоречий. Танцующие окружили его со всех сторон, ведь он стал центром этого танцпола. К нему подходит какой-то парень, и «солнце» просто топит его в своих лучах, ярко улыбаясь в ответ. Эти двое ведут себя странно: обнимаются, смеются. Тот, кто подошёл так близко, тянется к чужим губам. Чонгук замирает. И нет, ему не кажется. Солнце закинуло руки на чужие плечи и так блаженно придаётся чужим губам. — А вот и он, — утробно, с едва скрываемой яростью рычит Джин. — Виновник торжества. — Кто? — голос Чонгука звучит непривычно глухо. — Моя пара, — цедит Джин, не отрывая хищного взгляда от танцпола. Чонгук спускается по винтовой лестнице, проходит мимо танцующих. Ему нужно освежить лицо. Его злит, что наречённый Джина — чужой — так сильно его взволновал. Это неправильно. До сегодняшнего дня он держал все чувства под контролем. Все эмоции были наглухо перекрыты. В какой-то момент он даже поверил, что это его нормальное состояние наконец пришло в норму. А теперь какой-то Тэхен нарушил его непоколебимость. И почему именно он? Тот, кто всю неделю заставлял Джина сходить с ума. Чонгуку было почти смешно наблюдать за слабостью друга, советовать ему «держать себя в руках», глядя на его вспышки гнева. Он самодовольно, эгоистично радовался, что избавлен от подобных драм, ведь система так и не смогла подобрать код к его «истинному». Он один такой. Можно сказать, даже радовался этому факту. Зачем ему притворяться, не быть собой с другим сверхчеловеком? Невозможно постоянно носить эту безликую маску. Пусть он, «бракованный», остаётся сам по себе. Никто ему не нужен. Лучше так, чем как у них всех. Лучше никогда и ни с кем. Холодная вода охлаждает не только жар лица, но и пыл души. Душа. Какая ирония. Душа у человека. А он даже не сверхчеловек. Он — брак. В этот момент Тэхён влетает в уборную. Он чертовски зол и шумно дышит: в груди всё ещё кипит возмущение, а пальцы мелко подрагивают — вино, танец, Чимин, этот идиотский клуб... Всё смешалось в один деструктивный коктейль. Хочется разбить зеркало. Хочется выть волком от несправедливости — надо же было столкнуться с Джином именно здесь. У раковины стоит парень. Он неспешно вытирает руки, и в каждом его движении сквозит раздражающее спокойствие. Плечи — словно под панцирем, осанка — натянутая струна. Даже для сверхчеловека его поза кажется слишком прямой. Идеальной. Бесячей. Тэхён замирает, буравя взглядом эту безупречную спину. Он поднимает глаза. Медленно. В зеркале наши взгляды скрещиваются, и я чувствую, как время вокруг нас начинает замедляться. — Как тебя зовут? — спрашиваю я, и мой собственный голос кажется мне чужим. Он оборачивается. Целиком. И я зависаю… Лицо — невозможное. Не потому что красивое (хотя и красивое тоже). А потому что в нём нет этой стерильной пустоты. Что-то там есть. Что-то, что он прячет. — Чонгук, — отвечает он. Голос низкий, лишённый всякой интонации, но он резонирует где-то у меня в груди. — И что ты здесь делаешь, Чонгук? — Составляю компанию. Он не уточняет кому. Я не спрашиваю. Мы оба знаем, что в этом клубе никто не оказывается просто так. Смотрю на него в упор. Разглядываю, не пряча любопытства. Челюсть чуть напряжена, губы плотно сжаты, руки в карманах — но поза не расслабленная, а какая-то монолитная, будто он заперт изнутри на все замки. Тотальный контроль. Интересно, что там, в этой глубине, когда никто не видит? Когда маски сброшены? — Ты не под «Импульсом»? — спрашиваю я, нарушая затянувшуюся тишину. — Нет. — И не танцуешь. — Не танцую. — А что же ты делаешь? Пауза затягивается. Он смотрит на меня без единого выражения, но мне кажется, я слышу, как за этой непроницаемой маской что-то щёлкает, перестраивается. — Наблюдаю, — говорит он наконец. Голос звучит ровно, почти механически. Я усмехаюсь, подаваясь чуть вперёд. — И за кем же? Он не отвечает. Но и взгляд не отводит — смотрит прямо, ловя каждое моё движение. Я делаю шаг ближе. Он не отступает. Ещё шаг — сантиметры между нами тают. Теперь я чувствую его тепло. Оно странное, пульсирующее, совсем не такое, как у других. У сверхлюдей запах обычно стерильный, почти прозрачный. А у этого… Я вдыхаю глубже, позволяя аромату заполнить лёгкие. Сладковатый, густой, с чем-то неуловимо знакомым, что заставляет сердце пропустить удар. — Ты пахнешь, — констатирую я. — Все пахнут, — он даже не моргает, но я вижу, как темнеют его зрачки. — Не так. Он молчит. Я смотрю в его глаза — обычные, тёмные, без «чертовщины». И всё равно чувствую: они не такие, как у всех. Мы стоим слишком близко. Я осознаю это каждой клеткой тела, но не двигаюсь. Это смешно. Это опасно. Это… чертовски интересно. Рядом с ним внутри разгорается что-то странное. Не жар, нет. Искры. Мелкие, колючие, они щиплют кожу изнутри, заставляя волоски на затылке подняться. Я не понимаю, что это за чувство. Волнение? Нервозность? Или это вино так странно играет в крови? — Ты дрожишь? — спрашивает Чонгук. Без насмешки. Просто констатация. — Ветер, — блефую я, хотя в помещении нет ни единого сквозняка. Он едва заметно усмехается. Шаги. Кто-то идёт. Я догадываюсь кто это может быть. Чонгук тоже — его лицо мгновенно каменеет, наращивая ещё один слой бетона. Он весь превращается в глухую стену. Но он не ждёт, что я вдруг схвачу его за руку. Не ждёт, что я дёрну его в самую дальнюю кабинку. Дверь захлопывается. Темнота. Теснота. Слышно, как он дышит — всё ещё ровно, но на долю секунды быстрее, чем положено сверхчеловеку. Я прижимаюсь к стене, он — прямо напротив. Всматриваюсь в его лицо, пытаясь разгадать код. — Ты кто вообще такой? — шепчу я почти себе под нос. Он молчит, но его взгляд жжёт кожу. Его глаза… я не понимаю, что в них. Не цвет — он обычный. В них та глубина, которой у сверхлюдей не бывает. Или быть не должно. Я наклоняюсь ближе, веду носом по его шее, вдыхая аромат. Он не отшатывается. Замер. Перестал дышать. — Я тебя знаю, — выдыхаю я. — Этот запах… я его помню. Откуда? Мы встречались? — Не думаю, — голос звучит низко, с едва уловимой хрипотцой. — Зато я знаю, кто ты. Я поднимаю глаза. В полумраке мои зрачки становятся темно-льдистыми. Я чувствую, как цвет меняется, выдавая меня с потрохами. Спокойствие сгорело. Осталось лишь любопытство — острое, голодное, пугающее. Он смотрит на меня в упор. Не отводит взгляд. — Красиво, — произносит он тихо. — Цвет индиго. Я замираю. Это опасно. И мне это чертовски нравится. Кто-то зашёл. Шаги — тяжёлые, уверенные. Чонгук узнаёт их даже по звуку дыхания. Так дышит Джин, когда злится. Сейчас он в такой ярости, что, кажется, слышен скрежет его зубов. Чонгук не хочет в этом участвовать. Он годами дрессировал себя, учился тотальному контролю не для того, чтобы сейчас «растечься лужицей» и всё испортить. Эта внезапная нежность причиняет почти физическую боль — острую, точную. Она идёт рука об руку с тревогой. Голос в его голове звучит безжалостно: «Это должно закончиться. Сейчас же». Чонгук берётся за ручку двери. Ему плевать, что подумает Джин — он найдёт объяснение. Но в следующий миг Тэхён перехватывает его руку. Смотрит просяще, почти умоляюще, взволнованно кусает губы. Он боится. Но почему? Что именно его так пугает? Чего Чонгук точно не ожидал, так это того, что чужие губы прижмутся к его собственным — ровно в тот момент, когда Джин, чертыхнувшись, неожиданно быстро выходит из уборной. Одна секунда — и полная капитуляция. Наслаждение накатывает лавиной. Губы Тэхёна мягкие, пухлые, сладкие, с едва уловимой виноградной кислинкой. Сначала Чонгук замирает, безвольный и ошарашенный, но через мгновение сам втягивается. Впивается. Остановиться уже не в силах. Он приходит в себя лишь от резкого укуса и ладоней, упирающихся в его грудь. Не сразу понимает: Тэхён сопротивляется. — Хватит!.. Остановись… На Чонгука смотрят невероятные глаза. Удивлённые. И снова — испуг, но на этот раз — по его собственной вине. — Ты первый начал, — бросает Чонгук с вызовом, пытаясь скрыть за грубостью бешено колотящееся сердце. — Всё, забудь, — Тэхён резко отворачивается. — Прости. Я виноват. Я ничего лучше не придумал, чтобы тебя остановить... Это был просто импульс. Тэхён хочет уйти, но Чонгук не даёт. Он вглядывается в эти необычайные глаза, в эти эксклюзивные самородки. Запоминает. Впитывает каждую деталь, как в последний раз. То, что происходит сейчас внутри, пугает. Почему этот парень кажется таким до боли знакомым? Раньше он никогда его не видел. Если бы увидел — точно не забыл бы. Таких, как он, не забывают. — Ты сейчас пойдёшь со мной, — голос Чонгука становится твёрдым, как гранит. — И давай без глупостей. Тебя ждут. — Я не пойду! Отпусти! Чонгук дёргает его за руку, сокращая расстояние между их лицами. Говорит почти шёпотом, но в каждом слове — ледяная угроза: — Как думаешь, Джин обрадуется, узнав, насколько его наречённый пылок с другими? По лицу Тэхёна пробегает гамма чувств: смятение, злость, жгучая обида и снова — парализующий страх. Словно бегущая строка. Чонгук чувствует, как между ними разверзлась пропасть, и он, не задумываясь, толкает парня прямо туда. — Вот я дурак… — на губах Тэхёна играет горькая усмешка. В глазах — ледяное презрение. Чонгук приводит его к Джину. Тэхён упирается, сопротивляется, как может, но другого пути нет. Если бы Джин узнал правду — а он бы узнал, здесь повсюду камеры, — последствия были бы катастрофическими. Чонгуку пришлось переиграть ситуацию именно так, чтобы спасти обоих. И сейчас Чонгук чувствует себя последним куском дерьма. «Но так правильно», — успокаивает он себя. Это послужит уроком. Слабостям в его жизни нет места. Это не его код. Не его пара. У него изначально не было прав на этого парня. Просто мгновенное помешательство. Очередной дефект. Его поломка снова напомнила о себе. В этой системе он — не идеален.