P.S. твой любимый Ви/зави.

Имел ли я право на ошибку? На небольшую трагедию или огромную драму — без разницы. За свои ошибки я всегда плачу. Реальность собирается заново, пиксель за пикселем. Восстанавливается. Сжимается вокруг безжалостными стенами. Нервные окончания накалены, оголены, пронзают тело острой чудовищной болью. Как воздушный шар, который переполнен и вот-вот лопнет, — так и я: наполненный до отказа грязью и пустотой, готов взорваться. Я в чужой постели. Приторный запах — от него тошнит ещё больше. Заворачиваюсь в одеяло. Голову страшно отлепить от подушки — в ней звон разбитого стекла. В голову лезут не самые приятные воспоминания. Джин силком приволок меня в своё поместье. Насильно раздел. А после… даже противно вспоминать. Тошнота накатывает с новой силой. Джин в какой-то момент просто слетел с катушек. Его пальцы впивались в мои бёдра так, что синяки ещё долго будут напоминать о пережитом. Шея саднит от его хватки. Губы пекут, будто в них втёрли перец. Я всё ещё чувствую металлический привкус собственной крови. Меня прошибает холодный пот. Накатывает. Давно такого не было — и вот опять. Если бы меня не вырвало в тот самый момент, страшно представить, что могло случиться. Чувствую себя паршиво. Голова трещит — кажется, вот-вот разойдётся по швам. В глаза будто насыпали песка — любое моргание царапает. Если я их сейчас открою, мозг взорвётся, раскидав ошмётки по всей комнате. Эпично, — усмехаюсь я. Губам сразу становится больно от сухости. Поворачиваюсь на бок, прижимаю колени к животу — хоть немного унять боль в желудке. Один глаз всё же открываю. Сощурившись. В комнате так светло, что больно даже с закрытыми веками. Собираюсь с силами. Как встать, если я с трудом повернулся? Но хочется уйти. Немедленно. Хоть ползком. Лишь бы подальше. Надо же было из множества клубов выбрать тот самый. Где был Джин. Где я поцеловал его же друга. О чём я только думал? Корю себя всеми нелестными словами, которые знаю от землян. Мычу в подушку, скрежеща зубами. Щелчок. Дверь открывается. Чужой взгляд. И это точно не тот псих. Высовываюсь из-под одеяла. Стоит он. Тот самый, кто потащил меня и вручил как трофей. Лучший друг Джина. Чон Чонгук. Урод. Не внешностью — в моральном смысле. Сажусь, опираясь коленями на постель. На мне чужая рубашка. Когда меня одели — не помню. А вот когда раздели… помню прекрасно. Смотрю в его самодовольное наглое лицо. Он даже не скрывает издевательской ухмылки. Меня трясёт от злости. — Тебе смешно, да? Он молчит. Продолжает нагло пялиться. Слегка наклоняет голову. Ударяет языком изнутри щеки. Я хватаю подушку и бросаю в него. Он ловит — и она летит обратно мне в лицо. Злость закипает. Хочется стукнуть чем-то тяжёлым. Я швыряю всё, до чего могу дотянуться. Мне всё равно, что это не мои вещи. Не жаль слышать, как они разбиваются об стены и пол. Хочется ударить чем-то увесистым — это желание сейчас сильнее всего. Но я пока только целюсь мелкими предметами. И как назло — не попадаю. Чонгук уворачивается и с каждым моим промахом улыбается всё шире. Его это забавляет. Меня — бесит. — Ты просто кретин! Бесчувственный! Кричу. А ему хоть бы что. Когда я попадаю в него антикварными часами — попадаю в колено! — меня это взбадривает. Я даже вскакиваю на ноги от ликования. Смотрю на торшер — он так и просится в руки, чтобы стукнуть эту наглую рожу. Но я цепляюсь ногой за одеяло — и лечу на пол. Торшер разбивается вдребезги. Колени — тоже. Чонгук начинает смеяться. Громко, в голос. Запрокидывает голову. Его смех… Я его когда-то слышал. Такой знакомый. И в то же время — нет. Глаза заволакивает пеленой. Взгляд плывёт. Что-то происходит — я не могу это контролировать. «Тэхен? Я так скучал!» Детский голос в голове. Ясный, чёткий — будто рядом. Но кроме удивлённого Чонгука, никого нет. Трясу головой. Лихорадочно тру лицо ладонями. Смотрю по сторонам. Реальность уплывает, становится размытой. Чонгуку больше не смешно. Он замолкает. Понимает — со мной что-то не так. А я будто в прострации. Не реагирую на его голос. Он садится передо мной на колени. Смотрит в глаза. Кажется, я вижу его испуг. Я что-то говорю сухими губами. Качаюсь в разные стороны. Смотрю сквозь него — будто он не из плоти, а из стекла. Я вижу ребёнка. Его руки тянутся ко мне. Улыбаюсь. Мой мальчик. — Тэхен, что с тобой? Он поднимает меня. Укладывает к себе на грудь. «Чувствуешь, как моё сердце бьётся? Оно так бьётся, только когда ты рядом». Я чувствую чужое сердце. Оно бьётся — как птица в клетке. Мне приятно ощущать его биение кончиками пальцев. Я помню этот ритм. Наконец-то я тебя нашёл. Хлопок. Будто дверь захлопнули. Туда нельзя. Там больно. Темнота. Я проваливаюсь в неё. — Джин?! Джин!!! Сокджин влетает в комнату. В его взгляде — недоумение. Он начинает закипать от того, что его Тэхен в чужих руках. — Не нужно так на меня смотреть. Ему плохо стало. Он упал. Джину повторять дважды не нужно. Он понимает: с его Тэхеном что-то случилось. Он подключается к микрону, чтобы вызвать врача, и попутно ловит себя на мысли, что действительно переживает за Тэхёна. Джин забирает его из рук Чонгука, как самую драгоценную ношу, и бережно несёт к постели, подмечая пугающую бледность и сильный жар. Он удивлённо оглядывается на растерянного друга, который застыл на месте, не сводя глаз со своих рук. Казалось, Чонгук сейчас такой же бледный, как и Тэхён. Джин нахмурился и зло рыкнул в его сторону: — Больше никогда, слышишь? Никогда не прикасайся к нему. Я не терплю, когда трогают моё! __________ Очнулся я в клинике. Надо мной — привычный полупрозрачный купол монитора, который сканирует каждую клетку, выводит показатели на голографическую панель. Отец, как обычно, подсвечивал своим любимым стилусом-диагностом — то в один глаз, то в другой. Холодный луч скользил по сетчатке, считывая реакцию зрачков, пульсацию сосудов, миллиметр за миллиметром. Я отвернул голову в сторону. Терпеть это было невыносимо. — Хватит. Голова болит. — Мне нужно знать, что ты накануне ел или пил. — Голос отца ровный, без тени беспокойства. Он отводит стилус, и голограмма над моей койкой перестраивается — новые графики, новые цифры. — Твои анализы — полный коллапс. Такого ещё ни разу не было. Я знаю, что это значит. Каждый датчик, имплантированный под кожу, каждое устройство для забора биоматериала — они трудятся без остановки. Центр знает обо мне всё. Уровень гормонов, плотность костной ткани, активность нейронов. Всё стекается в базу данных, всё сравнивается с эталоном сверхчеловека. Но есть одна деталь, которой нет ни в одном отчёте. Они не могут читать мои мысли. У сверхлюдей — другая природа. Их нейронные сети открыты, прозрачны, как стерильный медицинский инструмент. Система сканирует их разумы без сопротивления — сны, желания, страхи, всё превращается в строки данных. Для этого даже не нужно специального оборудования. Достаточно стандартного протокола наблюдения. Со мной этот номер не проходит. Мои мысли — чёрная дыра для их приборов. Сны — пустота, в которую не может заглянуть ни один сканер. Отец никогда не говорил об этом вслух, но я знаю. По его взглядам, по тому, как он задерживается на моих показателях дольше, чем на любых других. Я — белое пятно в их идеальной системе. Аномалия, которую нельзя считать, но можно колоть, резать, исследовать. И эталон показывает: я сломан. Но сломан ли? Или просто — другой? — Всё как обычно, — говорю я. И не краснею. Врать я научился давно. — Точно? — Абсолютно. Какие-то сложности? — Твой гемоглобин очень повышен. Как будто ты гранатового или виноградного сока упился. Плюс сильное обезвоживание. — Отец откладывает планшет-панель, проводит пальцем по витралу, вызывая дополнительное окно с трёхмерной моделью моего тела. Органы подсвечиваются тревожными оранжевыми контурами. — Точно не хочешь мне ничего рассказать? — Просто голова закружилась, — отмахиваюсь я. — Перегрелся за день на солнце. — Придётся провести дополнительное обследование. — Он замолкает. А потом смотрит на меня поверх голограмм. Взгляд цепкий, сканирующий — как у учёного, который нашёл аномалию в образце. — Тэхен. Что на твоём теле? — А что не так? — включаю дурочка. Отлично понимаю, о чём он. Датчики на коже, под кожей, в биожидкостях — они всё зафиксировали. Всё. Каждый синяк, каждый след. — Почему на твоей коже столько гематом? И следы от укусов? Я не сдерживаю сарказм. Он сам напрашивался. — А это, папочка, твой будущий родственничек развлекался. Пока я у него гостил. Прекрасный мне достался женишок, не правда ли? Отец молчит. Отворачивается к витралу. Отсоединяет датчики с моей руки — сухо, деловито, без лишних движений. Только пальцы чуть задерживаются на одном из имплантов. Проверяет, не повреждён ли. Не выведен ли из строя. Я смотрю и жду. Но реакции нет. Как всегда: холодный, расчётливый, безэмоциональный. Ему всегда было всё равно на мои чувства. На мои желания. Главное — чтобы датчики работали. Чтобы анализы были стабильны. Чтобы психика не вышла за допустимые пределы. Сейчас она висит на волоске. — Я запишу тебя на углублённое сканирование завтра утром, — говорит отец, не оборачиваясь. — Не опаздывай. Он не спрашивает, могу ли я. Он не спрашивает, хочу ли. Потому что для него я — контейнер с данными. Единственный контейнер, который не открывается стандартным ключом. И это бесит его больше, чем он показывает. Я не остаюсь в Медицинском центре ни минутой дольше. Меня всё ещё тошнит — от стерильных запахов, от гула вентиляции, от всего, что случилось. Не дожидаюсь Намджуна (отец велел ему провести дополнительный забор биопроб). Ухожу незамеченным через служебный выход — дверь поддаётся после того, как я подношу запястье к сенсору. Система знает меня. Пропускает. Фиксирует уход. Но она не знает, о чём я думаю. Никогда не узнает. Я мну руками белую глину. Пальцы приятно покалывают — наконец-то они заняты делом. Моя скульптура почти готова. В студии играет негромкая музыка. Два этажа высоты, уходящей под самую крышу седьмого этажа. Пространство здесь продумано до мелочей. Спальня — за лёгкой перегородкой из матового стекла: там только кровать, прикроватный столик и торшер с тёплым светом. Ничего лишнего. Гардеробная — узкая, но вместительная, скрыта за глухой дверью, чтобы вещи не мозолили глаза, когда я работаю. Всё остальное — рабочая зона. Стеллажи вдоль стен до самого потолка, заставленные инструментами, заготовками, готовыми работами. На одних — только начатые фигуры, на других — те, кому я уже подарил форму, но ещё не подарил душу. Между ними — узкие проходы, едва достаточные для одного человека. Стол-верстак в центре — огромная плита из тёмного камня, в которую въелась глина, впитались следы резцов и мои бессонные ночи. И везде — скульптуры. На полу, на подставках, на самодельных постаментах. Некоторые накрыты белой тканью, другие стоят открыто — их холодные силуэты угадываются в полумраке. Между ними можно лавировать, перешагивать, обходить. Это не хаос. Это порядок, который знаю только я. Всё со вкусом, без вычурности, без показной роскоши. Просто — моё. Единственное место, где я могу дышать. Сейчас на верстаке — он. Мальчик из снов. Это мальчик, который мне очень часто снится. А в последнее время — почти каждую ночь. Во снах он всегда меня зовёт. Каждый раз при пробуждении я пытаюсь вспомнить его лицо — но тщетно. Оно ускользает, тает, как утренний туман над холодной водой. Остаётся только чувство. Щемящее, сладкое, невозможное. Медленно провожу руками по плечам скульптуры. Они холодные — ведь это глина. И так хочется вдохнуть в неё жизнь. Согреть своим теплом, которого в этом мире и так почти не осталось. Плечи слегка приспущены. Лицо он прячет в согнутых коленях, прижимается к ним лбом. Поза напряжённая — ему страшно, одиноко. Он всегда кого-то ждёт. Кого-то, кто придёт и скажет: «Я здесь. Ты не один». Хочется окутать его большими белыми крыльями. Мягкими, надёжными. Защитить от всего — от холода, от одиночества, от этого мира, в котором даже сны сканируют и превращают в строки данных. Я смотрю на свои руки в глине и думаю: может быть, я леплю его не потому, что он мне снится. Может быть, он мне снится, потому что я должен его слепить. Звонок в дверь. Так и иду открывать — руки по локоть в глине. Ну кто бы сомневался. Чимин. Отпираю дверь — и на меня прямо с порога начинают отчитывать. — Тэхен, ты просто… — Чимин кроет меня разными нелестными словами на языке сверхлюдей. Брань безобидная, почти ласковая — у них даже ругательства стерильны. Я забавляюсь, слушая. — …ты почему нас бросил? — Чим, я не бросал. Если бы ты знал, что мы выбрали из множества клубов тот самый, где прохлаждался с друзьями Сокджин… ничего этого бы не было. — Ты встретил Джина? — Я только что сказал. — Иду обратно к скульптуре. Сажусь на высокий стул, беру лопатку. Провожу по крылу — делаю небольшой надрез для пера. — И что потом? — Лучше не спрашивай. Это было адово. Провёл ночь у него в поместье, а после попал к отцу в клинику. В общем, отлично провёл время. — Это всё твоё вино! — Чимин обречённо вздыхает. — Я понял. Это всё оно. Ты бы знал, что со мной случилось, когда ты пропал… Я откладываю лопатку, поворачиваюсь к нему. Он упирается об подлокотник стула. — Мы с Хосоком танцевали. А потом его вырвало. Всем содержимым. И всё это на меня. — Он вздыхает так трагично, что я с трудом сдерживаю улыбку. — В электрокаре он вылизывал мне щёки всю дорогу. Говорил, какая я вкусная булочка. А самое страшное началось дома! — Что же? — подыгрываю я, продолжая работать. — Его агрегат просто тыкался в меня всю ночь! И Хосок умолял ему помочь. А помочь, по всей видимости, должен был я, понимаешь?! — Понимаю, — серьёзно киваю. — Вот только как? — Чимин заламывает руки. — Я думал, он меня проткнёт им! А целоваться он научился, конечно, отменно. А дальше… — Он смущённо опускает глаза. — А дальше? — Мне пришлось ему… — Чимин мнётся, смотрит исподлобья застенчиво. — Я даже не знаю, как это объяснить. Он отщипывает пальцами кусочек влажной глины, растирает её между пальцев. Медлит. Краснеет — я вижу, как розовеют его щёки даже в полумраке студии. — Ну… это… туда-сюда… — Не понял? — усмехаюсь я, хотя уже догадываюсь. — Ну вот так, — он показывает. Туда-сюда. Имитирует. И с каждым движением становится всё краснее, а глаза всё больше напоминают два огромных блюдца. Меня взрывает. Я ещё никогда так громко и долго не смеялся до слёз. Опускаю лопатку, хватаюсь за живот. Эхо моего смеха разлетается по студии, отражается от высокого потолка, заполняет собой все углы. Чимин сидит, надув губы, но в его глазах уже тоже пляшут смешинки. — И что дальше? — выдыхаю я наконец, вытирая выступившие слёзы. Тяну его к себе. Целую смущённого и недовольного друга в покрасневшие щёки — сначала в одну, потом в другую. Еле сдерживаюсь, чтобы снова не засмеяться вслух от умиления. — Ну… потом он мне… — Чимин зарывает лицо в моё плечо. — И опять я ему… И так до утра. Я не сомкнул глаз. Всю ночь, — ноет он. — Короче, можно я посплю у тебя пару часиков? Хотя зачем я спрашиваю — я пошёл. Чимин уже стягивает обувь на ходу — но сегодня хотя бы не швыряет, а аккуратно ставит у стены в прихожей. Идёт за стеклянную перегородку, в спальню, падает на кровать лицом вниз, не разбирая, на какой стороне. Натягивает на себя одеяло. Вздыхает. Закрывает глаза. Потом затихает. Я ещё долго работаю под его ровное дыхание. В студии — тишина, нарушаемая только поскрипыванием моего стула и редкими вздохами спящего Чимина за перегородкой. Скульптуры вокруг — молчаливые свидетели. Странное дело: алкоголь действует как афродизиак — так же, как на людей из старых фильмов. Ещё одно открытие приблизило меня к пониманию о людях. Мы не так уж далеки, как нас пытаются убедить. Просто у них это было живым, хаотичным, настоящим. А у нас — запрещённым, не изученным, но таким же жадным до тепла. Чудное пойло, всё же это вино, усмехаюсь я. И продолжаю свою работу. Руки в глине. Пальцы помнят каждую линию. Рядом, за стеклянной перегородкой, — друг, который спит на моей кровати. Единственный сверхчеловек, который почти как я. Почти живой. Хоть кто-то. Чимин проснулся, когда уже стемнело. Я всё бился над своим творением, доводил его до совершенства. Измотанный и уставший, я мечтал снять напряжение в теле. Быть может, поможет горячий душ. Неожиданно я почувствовал, как на мою талию легли пухлые пальцы Чимина. Они прошлись по моей груди — медленно, спускаясь по торсу. Дыхание участилось. Это было очень… очень волнительно. Я запрокинул голову ему на плечо и раздвинул ноги — призывно, не думая. Его пальцы продвинулись глубже, за кромку моих штанов. Он взял уже стоявшее в руку и провёл по нему вверх, а потом вниз. Я вытащил его руку, обильно облизал слюной его ладонь и просунул обратно — показывая, как бы я хотел, чтобы он это сделал. Это его «туда-сюда» снесло голову напрочь. Я вздыхал и закатывал глаза, раскрывал губы в чувственном дыхании. Вот только я не ощущал Чимина за собой. Перед глазами стоял чужой образ — с глазами цвета обсидиана. Я всё ещё помнил терпкий вкус его губ… и его запах. Меня накрыло. Тело конвульсивно дёрнулось, и я издал протяжный стон, утонув в собственном экстазе. — Тэхен, ты прекрасен, — услышал я шёпот за ухом. Горячие губы коснулись кожи. — Я хотел сделать тебе приятно. Показать, как бывает телу хорошо. Ты научил меня целоваться — вот я и вернул должок. Но это первый и последний раз. Чимин поцеловал меня в шею, улыбнулся как хитрый лис и ушёл в ванную. Он спешил к Хосоку. В отличие от меня, у него есть с кем изучать все запретные границы. И самое главное — по обоюдному желанию. А я остался сидеть посреди студии, чувствуя, как медленно возвращается реальность. Где-то за стеклянной перегородкой спальни всё ещё хранил тепло его тело. Но в голове уже был другой. Тот, кого я не должен хотеть. Тот, кого не могу забыть. ________ Ближе к ночи ко мне пришёл Джин. Не успел я открыть дверь, как он молниеносно обнял меня и впился болезненным поцелуем в губы. Я не сопротивлялся — себе только хуже. Но и не отвечал на его дикое желание. Он целовал мои ключицы, больно кусал шею, впивался губами везде, где только видел оголённый участок кожи. Его трясло. Ему будто было мало. Этого я и боялся — его животного желания. Пока он терзал моё тело, я стоял безвольной куклой. Он начал меня трясти, чего-то требовать. Его разум был помутнён похотью, мой — парализован страхом. — Тэхен, почему ты такой? Что с тобой не так?! — Он продолжал трясти меня за плечи и одновременно хаотично целовать лицо. — Я могу дать тебе всё! Проси что хочешь. Подарю тебе всю эту планету, сделаю тебя королём. Только попроси! Я слушал его безумные речи и не мог вспомнить: было ли такое у землян? Как себя вести в такой ситуации? Что сказать, чтобы успокоить? Я попросту не знал, что делать с его безумием. Когда он стал стягивать с меня вещи, я не стерпел. Упёрся ладонями в его грудь и начал отпихивать. — Мне всё это не нужно. Я не хочу быть с тобой. Скажи, что сделать, чтобы я не чувствовала себя так скверно? Глаза Джина сверкнули нездоровым блеском. Это было безумие. — Я тебя заставлю! Ты полюбишь меня! Надо будет — мозг твой вскроем и переделаем. Я смогу — и ты полюбишь! О любви я читал только в старых земных книгах. И нигде не было сказано, что можно заставить, насильно влюбить в себя. Он реально не понимал, что говорит. Было страшно видеть его таким — это больше походило на одержимость. Я смотрел на него и думал: чем я заслужил это? Чем я заслужил того, кто хочет меня сломать? И того, кто смотрит так, будто я — единственная реальность в его пустой жизни. Джин тяжело дышал, впиваясь пальцами в мои плечи. Его зрачки расширились, дыхание сбивалось. Он не контролировал себя — и это пугало больше, чем его сила. Потому что сверхчеловек, который теряет контроль, перестаёт быть сверхчеловеком. Он становится... просто опасным. — Ты не любишь меня, — сказал я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Ты хочешь обладать. Это разные вещи. Он замер. На секунду — всего на секунду — в его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность. А потом безумие вернулось. Схватив меня за волосы, он потащил меня за собой. Я отбивался, пока он не бросил меня на постель, повалившись сверху. Он стал срывать с меня одежду, как голодный, дорвавшийся до пищи. Кусал и впивался в каждый доступный оголённый участок моего тела. Сначала я сопротивлялся, пытался отбиться, но потом понял: его это заводит ещё сильнее. Я понимал, что сейчас случится то, чего никогда не делал сверхчеловек, но делал человек. Насилие. Было больно везде. Он бил меня по щекам, чтобы я хоть как-то начал реагировать. Я кусал губы, чтобы не дать ему получить удовольствие от моих болезненных стонов. Раздвигая мои ноги шире, он облизал свои два пальца, обильно смочив их слюной, и всунул в меня — это было невыносимо. Мою душу будто вынимали, а тело кромсали, изводили и пытали. Больно тянуло внизу живота. У Джина глаза горели похотью. Он стал лихорадочно раздеваться — ему было жизненно необходимо чувствовать моё тело своей кожей. Как только он скинул всё с себя, он прижался ко мне всем телом, имитируя пошлые толчки и закатывая от удовольствия глаза. Утопив меня в мокром поцелуе, он безудержно ворвался внутрь. Проглатывая мои крики боли, он вколачивался в меня как безумный. Непроизвольные слёзы катились из глаз градом. Я бил его руками по спине, вырывался, царапал, рвал его волосы и кусал за плечи, оставляя на его коже длинные борозды от ногтей. А он, в свою очередь, набирал темп всё увереннее, издавая хлюпающие звуки. Его судорожные стоны разносились по всей студии... Я мог только мычать от боли и унижения. Эта пытка продолжалась, казалось, вечность. На белых простынях расцветали кровавые маки — куда ни глянь, поле из красных цветов. Что он только ни делал, как только ни изводил моё тело. Голодный дорвался до своей пищи: рвал большими кусками и глотал всё себе. Когда всё закончилось, я перестал понимать, где реальность и в ней ли я нахожусь. Может, это кошмар и мне просто снится страшный сон? От болевого шока я был в полуобморочном состоянии. Он отнес меня в ванную на руках, искупал, как безвольную куклу, обтёр досуха и снова отнес обратно в постель. Накрыл тёплым одеялом, и я тут же провалился в глубокий, тревожный сон. Проснулся я от того, что стало невыносимо жарко, а в горле пересохло. Тело ощущалось так, будто я прошел через мясорубку. Внизу живота всё еще сильно тянуло, а между ног пульсировала тупая боль. Я был не один: мой садист крепко прижимал меня к себе. Даже во сне я оставался под его контролем. Кое-как выбравшись из его хватки, я на полусогнутых, трясущихся ногах дошел до кухонного островка. Выпил залпом два стакана воды, и меня тут же замутило — вчера я так ничего и не поел. Хотелось есть, но я знал: после случившегося кусок в горло не полезет. Я открыл балкон, но мне всё равно было душно. Легким не хватало свежего воздуха, а внутри начала нарастать паника. Я стоял, вцепившись в балюстраду трясущимися руками. Укутанного в одну лишь простыню, меня начало знобить, но вряд ли от холода. Ночная прохлада постепенно успокаивала, и паника начала отступать. Небо всё еще было полно звезд, сияющих холодным мерцанием. Глаза наполнились предательской влагой — слезами злости. Я ненавидел эту слабость; я хотел видеть себя сильным, а еще больше — чувствовать себя таким. Но одиночество длилось недолго. Джин тихо подошел сзади и обнял меня, прижимаясь всем телом. — Ты замёрз. Пойдём внутрь. Странно: в его голосе я услышал нотки сожаления. Но для меня он всё равно садист. — Если ты не уберёшь свои руки, я за себя не ручаюсь, — рыкнул я. — Прости меня, — он зарылся носом в мои волосы и обнял ещё крепче. — Я сорвался. Ты правда сводишь меня с ума. Я чувствую себя больным рядом с тобой, не могу контролировать себя. Я обещаю, — последовал лёгкий поцелуй в шею, — больше такого не повторится. Без твоего согласия я никогда… — Ты же понимаешь, что ты меня изнасиловал? — я перебил его ненужную исповедь. — Поздравляю, — я зло искривил губы в ухмылке, — ты первый сверхчеловек, который это сделал. Кажется, пошёл сбой в системе, заповедь нарушена… Идеальный мир дал трещину. Освободившись от тошнотворных объятий, я оставил его одного — застывшего, с искажённым и сконфуженным лицом.