P.S. твой любимый Ви/зави.

Джин пообещал, что больше не придёт ко мне в студию. Была ли в этом уловка или чувство вины — не столь важно. Я был рад даже небольшой победе, несмотря на то, что цена оказалась куда существенней. И конечно же, без условий не обошлось: я должен буду раз в неделю, один день, проводить в их поместье, как изначально договаривались. После двух недель самобичевания и унижения мне пришлось вернуться в строй. Эти дни я почти не выходил из студии. Задёргивал шторы, выключал свет, сидел в полумраке, обхватив колени руками. Смотрел на свои руки — на те самые, которые лепили, вырезали, творили. А теперь они просто лежали на коленях безвольные, будто чужие. На коже ещё не сошли следы его пальцев — жёлто-зелёные пятна на бёдрах, на запястьях. Каждый раз, когда я смотрел на них, меня передёргивало. Не от боли — та уже притупилась. От омерзения к самому себе. И от мысли, которая въелась глубже синяков: этот сверхчеловек — мой будущий муж. Система выбрала его для меня. И я ничего не могу с этим сделать. Мне казалось, что я сильный. Что могу выдержать что угодно. Но оказалось, что есть вещи, которые не выдерживают даже самые крепкие стены. И мои просто рассыпались в прах. Пришлось собирать себя заново по кусочкам. Отец звонил несколько раз. Я не брал трубку. Чимин стучался в дверь — я не открывал. Не потому что не хотел их видеть. А потому что не хотел, чтобы они видели меня. На седьмой день я встал под душ. Стоял под ледяной водой, пока не заболело тело. Смотрел, как стекают капли по этим дурацким синякам, и повторял себе: «Ты не сломался. Ты просто устал». Когда я вышел из студии впервые за две недели, солнце ударило в глаза так, что заслезились. Я сощурился, сделал шаг, потом другой. Спина была прямой. Голова — высокой. Никто не должен был заметить, что внутри всё ещё болит. Потому что у сверхлюдей не бывает таких ран. А у меня — бывают. Последующие дни я только и делал, что сдавал хвосты. И ещё пришлось дополнительно записаться на два курса: один обязательный, второй — на выбор. Я выбрал психологию. Очень сильно хотелось сопоставить психологию сверхчеловека и человека с Земли. Если психологию можно было просто наверстать, то филологию придётся ускоренно сдавать. Как оказалось, из одного корпуса в другой бежать не очень-то и близко. Аудитория, в которую я зашёл, ничем не отличалась от остальных в Академии: стерильно-белые стены с матовым покрытием, которое не бликовало даже под яркими лампами. Вместо обычных парт — эргономичные сенсорные панели, встроенные в столы, где каждый студент мог выводить материалы, делать заметки и отправлять их прямо в личный витрал. Голографическая доска во всю стену проецировала тему занятия — крупные синие буквы на прозрачном фоне. Свет в аудитории был приглушённо-ровным, без теней, без уюта. Идеально для работы. Совершенно бездушно. Я зашёл с опозданием. На меня уставился весь поток студентов — человек двадцать пар глаз, и профессор в том числе. — Юноша, вы ошиблись аудиторией? — обратился ко мне профессор. — Не думаю. Мне по расписанию именно сюда. Я ваш новый студент. — Вот как? А меня никто об этом не сообщил. — Профессор стал водить стилусом по электронному журналу, пробегая сверху вниз. — Действительно, есть такой. Ким Тэхен? — Он самый. — Весьма неожиданно, но наслышан. Итак, поскольку вы опоздали — а это неприемлемо, — профессор посмотрел на меня исподлобья, — для всех опоздавших я провожу небольшую тренировку. Не могу себе отказать в таком удовольствии. Я начну, а вы должны будете продолжить мысль. Суть понятна? — По факту, думаю, разберусь, — отвечаю я, подмечая для себя: впредь никогда больше не опаздывать на эту дисциплину. — Что ж, тогда начнём. Утром хорошо просыпается только… Я, недолго думая, отвечаю первое, что приходит на ум: — Только сахар мимо чашки. По аудитории прошёлся гул голосов и смешки. Профессор улыбнулся и одобрительно кивнул. — Это было несложно. — Он поднял глаза на аудиторию. — Кто следующий? Десяток рук. Все хотят завалить меня в первый же день. Какая прелесть. — Будьте снисходительней, — усмехнулся профессор. — Ещё три вопроса — и продолжим лекцию. Минсок, с тебя начнём. — С удовольствием, — отвечает студент, довольный возможностью. — Почему после монолога и диалога идёт полилог, а не трилог? Я немного опешил. Тут, конечно, призадумался — и всё же нашёл что ответить: — Филологи умеют считать только до двух. А дальше у них идёт «много». Студенты громче заулюлюкали, многие заулыбались, кто-то одобрительно закивал. — Смотрю, юноша, вы заинтриговали моих студентов, — усмехнулся профессор. — Кто следующий? — обратился он ко всей аудитории. — Давай, Джессика. Девушка смотрит на меня своими лисьими глазами и, недолго колеблясь, задаёт свой вопрос: — В некоторых языках двойное отрицание означает согласие. В других — двойное отрицание так и остаётся отрицанием. Но нет ни одного языка, в котором двойное согласие означало бы отрицание. Ну да, конечно, — отрицаю я согласием. — Тэхен, а ты мне нравишься, — восклицает девушка, заулыбавшись до выразительных ямочек на щеках. — Что ж, неплохо, — изрёк профессор. — Кто следующий? Он повёл взглядом по аудитории, выбирая, кого спросить. Я замер. И услышал имя, которое никак не ожидал услышать: — Чонгук. Я пробегаю быстрым взглядом по всей аудитории — и вижу именно его. Того самого. Не просто ещё одного Чонгука. Наша встреча взглядами была короткой. Но я успел заметить, как он изменился в лице — на долю секунды, прежде чем вернуть себе привычную невозмутимость. Интересно, думал ли он когда-нибудь, что встретит меня здесь? Или надеялся, что мы больше никогда не пересечёмся? Вопрос повис в воздухе. Такой же неуютный, как свет в этой аудитории -Да, профессор. Чон Чонгук сидит на самом верхнем ряду, приподняв одну бровь, и смотрит на профессора. Я неосознанно провёл пальцами по губам. Невольно вспомнил тот поцелуй — и стал чувствовать, как загорелись щёки. — Удиви нас, пожалуйста, — улыбается профессор, подмигнув Чонгуку. Понимаю по одному только взгляду, кого тут больше всех выделяют. Взгляд брюнета лениво перетекает от профессора в мою сторону. Он не спеша наклоняется корпусом вперёд, ставит локти на стол, сцепляет пальцы в замок и смотрит на меня. — Ким Тэхен, как ты относишься к стихам? В аудитории наступает тишина. Все внимательно смотрят, выжидают. Ко мне подбирается скребущее чувство безысходности. Я понимаю, что, возможно, провалю тест на смекалку. А так не хочется. — Положительно. — Тогда, если тебе несложно, процитируй нам что-нибудь. Перебираю в голове все стихи, которые знаю, и понимаю, что вот он — мой провал. Ведь я не знаю ни одного, написанного на этой планете. И очень надеюсь, что не создам всеобщего конфуза. Самое первое, что приходит на ум, — стихотворение Пушкина, которое с лёгкостью могу процитировать. Проходят ещё несколько секунд — как вечность. И из моих уст льётся прекрасное, земное: «Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолётное виденье, Как гений чистой красоты. В томленьях грусти безнадёжной, В тревогах шумной суеты, Звучал мне долго голос нежный И снились милые черты…» Пока я цитировал, весь поток смотрел на меня с удивлением, а кто-то — даже с налётом восторга. То, что произошло дальше, удивило и меня. Чонгук зачитал это же стихотворение — вот только в числах: «511 16 5 20 337 712 19 200000 47 3 1512 16025 11 03 15 100006 0 23…» Профессор прокашлялся, будто чем-то поперхнулся. Переводит взгляд на меня, потом на Чонгука. — Хм… Очень интересно. — Профессор призадумался. — Стихотворение подразумевает сложные чувства. Обычному сверхчеловеку трудно понять такой сгусток эмоций. Чон, конечно, умеет импровизировать, к нему вопросов нет. Вопрос у меня к тебе, Ким Тэхен. Откуда ты знаешь это произведение? И кто автор? Понимаю: только что из-за своей глупости я очень сильно облажался. Смотрю на сокурсников, на Чонгука. В его глазах вижу любопытство и какой-то задор. Он ждёт, что я отвечу. Понимаю, что с ответом я затянул — пора отвечать. Прокашлял горло, чтобы не выдать волнения. — Очень давно я совершенно случайно наткнулся в городской библиотеке на это произведение и запомнил его. Это был, кажется, сборник стихов разных поэтов. К сожалению, не могу вспомнить, кто автор. — Как ты думаешь, какое чувство подразумевал автор? — Любовь, — отвечаю просто, как что-то само собой разумеющееся. — Любовь?.. — удивился профессор. — Допустим. Как ты пришёл к такому выводу? — Автор описывает тоску и глубокую потерю. В каждом слове — посыл: как он скучает. Слишком много возвышенных чувств. Думаю, это и есть проявление любви к кому-то очень близкому. — То есть ты считаешь, что кто-то написал это, понимая в буквальном смысле эти возвышенные чувства? — Возможно. — Я бы хотел ознакомиться с автором и его творчеством. Если вспомнишь — обязательно мне сообщи. Буду признателен. Я кивнул, чувствуя, как внутри медленно отпускает напряжение. Но краем глаза я заметил, что Чонгук всё ещё смотрит на меня. И в его взгляде было нечто большее, чем просто любопытство. Словно он знал, что я не сказал всей правды. Профессор наконец отпустил меня и дальше продолжил вести лекцию. Поднимаюсь на самый верхний ряд, заприметив одно свободное место у самого окна, и иду целенаправленно туда. Если сяду на нижние ряды, во мне дыру просверлят не одна пара глаз. Как и предполагал, пока поднимался, ловлю на себе взгляды. В то время как Чонгук сидит с непроницаемым видом, слушает профессора и что-то конспектирует в тетрадь. В тетрадь?! Конечно, я удивлён. Все давно ведут записи в модулях — устройствах, очень похожих на ноутбуки, но во много раз технологичнее. Они проецируют голограммы, меняют формат отображения в зависимости от задачи, способны передавать мельчайшие детали с яркостью, в тысячи раз превышающей среднюю яркость объекта. Но никак не на бумажных носителях. Да ещё и шариковую ручку где-то раздобыл. Я и сам люблю рисовать на бумаге. Правда, приходится каждый раз просить отца, чтобы он снабжал меня всем необходимым. В основном все художники рисуют в графических планшетах, а я всё ещё цепляюсь за пережиток прошлого. Люблю бумагу и карандаш, иногда использую холст. Как ни странно, книги в бумажном варианте до сих пор сохранили свою актуальность — но их очень мало, в основном всё на цифровых носителях. А ведь держать книгу в руках куда приятнее. Я всегда поражался, как можно вместить целые эпохи, события длиною в жизнь и всё самое интересное в небольшое вместилище маленькими печатными буквами. Я был вынужден пройти за спиной у Чонгука. У него ни один мускул не дрогнул. Даже когда я случайно задел его плечо — в то время как сам был натянут как тетива. Беглым взглядом цепляюсь за тетрадь, что лежит перед ним, и вижу те самые числа. А в конце — автор: А. С. Пушкин. Оказывается, он знает. А это уже интересно. От лекции я мало что понял. Я всё ещё пребывал в своих мыслях и никак не мог сосредоточиться. Стал замечать взгляд парня с третьего ряда, который при любой возможности оборачивался. Это немного напрягало. Мне совершенно не хотелось новых знакомств. Я сейчас думал о том, как так получилось, что я попал в одну группу с Чонгуком. Я хорошо помню, как этот брюнет вручил меня Джину как трофей. Такое не забывается — когда тебя волокут против твоей воли. А после того столкновения в комнате у Джина мне вообще стало плохо, и я упал в обморок. Что случилось до того, как я грохнулся, — ничего не помню. Но он явно был в этом виноват. Лекция закончилась, и я смог наконец немного расслабиться. Жду, когда все выйдут. А потом замечаю, как тот самый парень с третьего ряда ждёт — и, судя по его взгляду, кажется, именно меня. В аудитории, не считая профессора, мы остались втроём. Я, Чонгук и этот парень. Брюнет по виду тоже никуда не торопился. Но всё же он поднимается и идёт прямо к этому парню, что так мило мне сейчас улыбается. Чонгук ему что-то говорит. Улыбка слетает с лица того парня мгновенно. Он бросает ещё один короткий взгляд в мою сторону — и уходит. А за ним следом выходит и Чонгук. И как это понимать? Что это сейчас было? Я стою в недоумении и смотрю на открытую дверь, куда только что вышли они. — Ким Тэхен, подойдите, — обращается ко мне профессор. Я спускаюсь по ступенькам, перекинув широкую лямку рюкзака на плечо. Подхожу к преподавательской трибуне. Жду, когда профессор закончит печатать что-то в модуле. — Для начала скажу, что я подготовил для тебя материал. Позже внесу его в твой личный табель. Тебе нужно сдать разницу, и постараться сделать это как можно быстрее. Надеюсь, с этим проблем не будет? — Я очень постараюсь. — Я даже не сомневаюсь. — Профессор отложил стилус и посмотрел на меня внимательно. — Тэхен, скажу как есть. Я один из тех, кто входит в комитет студсовета нашей Академии. И я заинтересован в твоей кандидатуре. Нам нужны интересные и талантливые студенты. И, не буду пренебрегать тем фактом — из хороших, влиятельных семей. Я поговорю с коллегами, чтобы тебя приняли по самому упрощённому варианту. Все, кто входит в студсовет, — лучшие сливки нашего общества. Вы — наше будущее. И мы сильно на вас рассчитываем. — Я даже не знаю, что и сказать… Я был наслышан об этом сообществе и никогда не стремился стать его участником. Студенты, которые проходят отбор, отличаются от множества других уникальными способностями. Но правда в том, что туда вот так просто, даже таким, как я, попасть трудно. Нужно быть гением в своём роде. А после — ещё пройти посвящение. И только тогда можно стать полноценным участником. — Профессор, я не совсем уверен, что я подходящий кандидат. Я не заслуживаю этого места. Оно определённо не моё. И мой отец вряд ли останется доволен моим вступлением без его ведома. — Гарантирую, с этим не должно возникнуть проблем. Я прекрасно осведомлён, кто твой отец. И, честно говоря, удивлён, что ты до сих пор не являешься участником внутреннего сообщества. Ведь это и в его интересах — позаботиться о будущем этой планеты. Скажем так — его прямая прерогатива. Я с ним лично поговорю. — Не стоит, профессор. Одним меньше, другим больше. Незначительная разница, согласитесь? — Не соглашусь. Для нас важна каждая единица. Всё, Ким Тэхен. Меньше слов — и больше дела. Сегодня в шесть в лобби тебя будут ждать. И не опаздывай. ___________ Звонок от отца не заставил себя долго ждать после разговора с профессором. — Ты не хочешь ничего мне рассказать? — Не понимаю, о чём речь? — Прекрасно понимаю, но иногда полезно включить дурачка. — Не прикидывайся. Мне позвонил Ким Хюн Шик и спросил, почему ты не входишь в состав членства студсовета, куда ходит и его сын. Не осведомишь меня, почему эта информация дошла до него? — Меня профессор поставил перед фактом. Моего согласия не спросили, — пытаюсь оправдаться, но понимаю, что мне вряд ли вот так просто поверят. — Я говорил ещё до поступления с деканом твоего факультета — не брать тебя в это сообщество. Так почему это вдруг стало проблемой сейчас? — Это с другого кампуса. — Не хочу больше слышать твои оправдания. Реши этот вопрос. Тебе там не место! — Понял. Я решу этот вопрос, — отвечаю сухо. Потому что именно такой ответ он хочет от меня услышать. — Вот и посмотрим, как ты без меня разберёшься. После неприятного разговора с отцом я стал всё лучше и лучше понимать выражение землян: «Час от часу не легче». И суть тут даже не во времени. Потому что время идёт «час от часу», а лучше — «не легче». ___________ Время подходит к шести. Я стою и разглядываю узоры на каменном полу лобби. Жду терпеливо, когда за мной придут. — Тэхен? Сколько ни беги, всё равно в итоге замкнётся круг. Ну просто чудненько. День полон сюрпризов. Передо мной стоит тот самый парень с третьего ряда, который всю лекцию только и делал, что смотрел на меня. — Я Мин Юнги. Будем знакомы, — он вежливо улыбнулся, но уже не так откровенно, как в аудитории. — Привет, Юнги. Значит, будем. — У меня тут поручение от профессора Вана. Мне нужно привести тебя в наше сообщество и ознакомить со всем распорядком. По правде говоря, я даже не представляю, как это сделать. Каждый из нас проходил специальную спецподготовку с индивидуальной программой. С тобой, сказали, будем импровизировать. И, как видишь, на меня возложили всю ответственность. — Повезло тебе, — усмехнулся я, глядя на озадаченное выражение лица этого парня. И понимаю, что мне необходима любая возможность провалить этот отбор и к тому же выйти из этой ситуации с достоинством. — Расскажи, пожалуйста, как проходит этот отбор? — Пока мы идём, я постараюсь рассказать тебе вкратце хотя бы азы. Суть такая: во-первых, то, что мы из влиятельных семей, — этого недостаточно, так что даже можешь на это не рассчитывать. Во-вторых, нужно быть профи в своём деле, уметь делать это гениально. Вот я технарь, разработчик в сфере IT. Так сложилось, что я оказался лучшим в Академии. Чонгука ты сегодня уже видел и слышал. Литература, риторика, ораторские способности, деловое общение — ему в этом нет равных. Я в этом мало что понимаю, но он в этом определённо силён. Про Джина ты наверняка и сам знаешь. Вот тут-то он очень сильно заблуждается. Я не стал опровергать, подумал, что лучше оставлю всё как есть. Ведь будет совсем странно сказать, что я не знаю, чем занимается мой партнёр, подобранный системой. — Юнги, надеюсь, то, что я сейчас спрошу, тебя не сильно удивит и ты воспримешь это абсолютно нормально. — Я остановился и посмотрел очень внимательно на него, всё ещё колеблясь, но всё же задаю главный вопрос: — Как мне провалить этот отбор? Между нами повисла неловкая тишина. Но после недолгой паузы Юнги с сомнением переспросил: — Ты не хочешь вступить в сообщество? — Да, не хочу, — вот так просто отвечаю. — Значит, мне не показалось, — усмехнулся парень и покачал головой. — Ты о чём? — не понял я. — Ты действительно очень отличаешься. — Лишь потому, что я отказываюсь стать участником клуба? — И поэтому тоже. Я почти уверен, что каждый бы воспользовался такой возможностью. Несправедливо как-то… — парень вздохнул, помотал головой, и я услышал укор в его словах. — Вот я целый год добивался своего места, пока прошёл. А ты вот так просто почти уже вступил — и отказываешься? — Я не хотел никоим образом оскорбить тебя и твоё сообщество. В любом случае, каждый платит свою цену. Ты берёшь своё, а я возьму своё… Всё честно. Мне и без всего этого хватает возможностей самовыражаться, понимаешь? Мне спокойнее биться об собственные скалы, поверь, это тоже совсем не просто. — Я хотел бы тебя понять, Ким Тэхен, но это реально сложно. — Ты и не пытайся. — Я ему подбадривающе подмигнул и похлопал по плечу: — Ну что, пойдём? Мы зашли в большой круглый зал. Всё здесь было в чёрно-серых и белых тонах. Кожаные диваны красного цвета стояли по периметру помещения. В самом центре, под куполом, в журчащем фонтане возвышался очень длинный и широкий столб. На нём были надписи на незнакомом мне языке. И самое удивительное — вырезанные каменные лики лиц с различными эмоциями, свойственными только человеку. Лица были вырезаны внутри самого камня и не портили круглую асимметрию столба. С такого расстояния сложно рассмотреть детали, но это была превосходная работа. Я сразу понял: это творение со времён самого человека. Было очень контрастно видеть в таком месте что-то из рук землян в мире сверхлюдей. На диванах из красной кожи сидели студенты небольшими группками и переговаривались между собой. Кто-то сидел в одиночестве и занимался своим делом. Куда ни посмотри — кругом одна деятельность. Почти каждый был увлечён своим делом. Я не мог представить, чтобы я здесь занимался своим ремеслом. И никак не вписывался в эту атмосферу. Стараюсь пройти незамеченным по краю зала, пока Юнги куда-то ушёл, пообещав, что скоро вернётся. Я шёл целенаправленно к полкам с книгами. Высокие стеллажи занимали большую часть помещения. Провожу пальцами по корешкам, читаю названия — и мне сразу становится всё понятно. После того как я вкусил писательские плоды человечества, очень трудно заставить себя читать литературу сверхлюдей, если это, конечно, не учебные пособия. Прохожу чуть дальше, в самую глубь, и замечаю множество скульптур различной абстракции. Это были самые выдающиеся работы, которые я только видел. И всё же в этих работах фонило обыденностью и предсказуемостью, но изделия не были лишены гениальности. Рассмотрев ещё пару скульптур, я углубился ещё чуть дальше и остановился — ошеломлённый. Увидел среди всех прочих свои две скульптуры, которые очень броско выделялись. Почему они оказались именно здесь? Я терялся в догадках. Я помню: ещё на первом курсе, перед самым поступлением, каждый студент должен был продемонстрировать свои умения, и я подошёл к работе со всей серьёзностью. В итоге я добился подозрительных взглядов и множества вопросов — начиная от педагогов и заканчивая вызовом в Академию моего отца в кабинет декана. Больше я так публично не подставлялся. И как же я сейчас удивлён, увидев свои работы именно здесь. Мой отец тогда очень сильно постарался замять, как он сказал, «недоразумение». После этого мои изделия куда-то пропали, мне их даже не вернули. Было обидно. Но тогда я чётко для себя понял: всё, что выходит за рамки их понимания, вызывает разногласия и множество вопросов, на которые им отвечать мне запрещено. Всё это время, пока я смотрел на свою работу, за мной тоже наблюдали. Я знал, что Юнги стоит за моей спиной, и спросил, не оборачиваясь: — А ты что думаешь, глядя на это изделие? — провожу очень плавно пальцами по рваным её краям. — К сожалению, я не знаток в искусстве и не понимаю, что автор хотел этим сказать. Я вижу голову из двух частей. Одна сторона — девушки, другая — юноши, и в то же время они единое целое. Вот только их уродует содранная кожа до костного основания, разделяя на две разные части одного лица. Что этим можно сказать? Я не понимаю данную работу и думаю, многие затрудняются так же, как и я, с ответом. Было, конечно, много предложений. В итоге — ничего конкретного, одна вода. Видимо, в этом и был замысел самого создателя этой работы. Но, как по мне, выглядит весьма жестоко. А ты, Тэхен, что думаешь? Какие у тебя возникают мысли, глядя на эту работу? — Вот значит как… — усмехнулся я. Ведь только я знаю замысел своего изделия. И сейчас готов приподнять занавесу — она так и просится наконец рассказать о себе. Никто не знает автора. Единственное, что выдаёт создателя, — небольшая гравировка в виде латинской буквы «V» в самом низу, с правой стороны, сбоку. Я нахожу её точным движением, провожу по ней пальцем и разрешаю ей говорить. — На самом деле всё очень просто. Череп — символ смертности плоти. В искусстве есть визуальный аналог выражения «memento mori» — «помни о смерти». И в то же время скелет — наш источник формы, стабильности и защиты. Он во многом определяет нашу форму. Мы можем добавить или потерять вес, внести небольшие коррективы, но не можем изменить форму, определённую скелетом. Это наша стабильность. Мы не улитка и не слизняк. У нас есть внутренняя структура, которая позволяет нам ходить на ногах, — это и называется скелетом. Он защищает жизненно важные части: наше сердце, лёгкие, мозг. И всё это скрыто за хрупкостью бренной плоти. За хрупкостью всегда скрывается крепкий стержень — и так почти во всём. Это наглядный пример. И я не вижу никакой жестокости в этом произведении. Одна лишь голая правда, обнажённая до основания. Юнги смотрит на меня с каким-то неподдельным восторгом. Переводит взгляд на портретную скульптуру — будто впервые по-настоящему увидел её только сейчас. Подмечаю ещё один странный момент — тишину в зале. Настолько было тихо, что я услышал журчащий фонтан. И когда повернулся, сразу понял: прямо сейчас я провёл презентацию собственного изделия. На нас — а вернее, больше всего заинтересованно смотрели на меня. Я просто молодец. Мысленно иронизирую и аплодирую себе стоя. Какая беспечность с моей стороны. Так ещё и процитировал латинский — мёртвый язык. Отец прав, когда многократно твердит мне: «Во всём нужен контроль». Я могу в элементарных вещах выдать себя. Возможно, из всех присутствующих только я могу видеть и ощущать, опираясь чаще на свои чувства и эмоции. Очень сложно соответствовать канонам этого общества и не выдать себя, что ты не такой, что у тебя слишком много того, что «нельзя». — Может, ты и являешься автором данного шедевра? — По лестнице спускался Чонгук. — Признайся, это же твоя герма? — И откуда такие домыслы? — задаю встречный вопрос. Вскидываю дерзко голову, вкладываю в свой взгляд вызов. Чонгук на мой вопрос только хмыкнул, наклонившись корпусом вперёд и схватившись за перила. Так и не спустившись до конца, смотрел будто в глубину своими бесконечно холодными глазами. Вижу, как другие шепчутся, и слышу их надменные смешки в мою сторону. — Вопросом на вопрос — признак дурного тона, — руки Чонгука соскользнули вниз, и он спустился, обходя лестницу. Он стоял напротив, сложив руки на груди. Я заметил, как блеснули его белоснежные зубы в насмешливой ухмылке. — Я отвечу на твой вопрос. Как ты и сказал: всё очень просто. Так детализированно мог рассказать только сам автор. Мне кажется… — Мне кажется, — перебиваю и заканчиваю за него, — я всё, что хотел, уже сказал. А сейчас разрешите, — обвожу всех взглядом, — откланяться. Мне пора. У Чонгука издевательская ухмылка так и не сходит с лица — будто я гладиаторскую битву только что проиграл. Он именно этого и добивался: моего отступления. Толпа студентов заинтересованно наблюдает, кругом слышен только шелест голосов. — Ты не можешь вот так просто уйти, — Юнги держит меня за локоть. — Почему не могу? Могу. — Освобождаю свою руку из его цепких пальцев. — Если ты сейчас уйдёшь, у тебя больше не будет возможности вернуться и стать одним из нас, — невозмутимо соглашается Чонгук с Юнги. — Жаль тебя расстраивать, но одним из вас я никогда не буду. Я предпочитаю быть лимитированной коллекцией, уникальным образцом. — Тут я вспомнил цитату землян и подумал, что будет к месту. — Я понял, в чём ваша беда, — театральным голосом обратился ко всем, обводя взглядом. — Вы слишком серьёзные. Умное лицо — это ещё не признак ума, господа! Все глупости делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа! Улыбайтесь. Мои шаги отдавались эхом по залу, разбивая тишину. Сказать, что я почувствовал облегчение, — нет. Сожаление — тоже нет. Я, как всегда, импровизировал, импульсивно, и, кажется, достиг нужного эффекта. В последний раз я обернулся, чтобы посмотреть на своё второе изделие. Оно прекрасно. Пусть все эти гении вечность ломают свои головы — им никогда её не увидеть по-настоящему. Она для них молчит. Она шёпотом говорит только со своим создателем. Возвращая взгляд к Чонгуку, я вижу в его глазах куда больше. Взгляд жгучий, в нём плещет шторм — и это всё под маской. Театр одного актёра. Только в этой пьесе появился ещё один актёр. Когда игра заканчивается, король и пешка всегда падают в одну коробку. В этой игре нет победителей, подумал я прежде, чем выйти и закрыть за собой эту дверь. Навсегда.