P.S. твой любимый Ви/зави.

Последствия меня ожидали грандиозные. Из-за своей выходки я стал самой обсуждаемой фигурой в Академии. Профессор Ван был крайне удивлён, как он выразился, моей инфантильностью. Я был первым, кто прошёл такой простой отбор и так эпатажно отказался. Джин настойчиво просил меня вернуться, ну а я яро отстаивал свою позицию. Конечно, я понимал, зачем он это делает, и при любой возможности старался сократить наши встречи до минимума. Сложнее всего было с отцом: он думал, что я всё решу без огласки, но никак не ожидал, что и в его кругах заговорят о выходке сына Ким Сынгу. Пришлось долго выслушивать упрёки и то, какой я невежественный сын. С Чонгуком мы больше не препирались. Делали вид, что вовсе не знаем друг друга. И всё же я иногда украдкой смотрю на него… Что-то притягивает мой взгляд в его сторону. Для меня он остаётся загадкой, которую хочется разгадать. И я стал наблюдать. Мой интерес всё больше рос, а навязчивая идея всё больше не давала покоя и просилась всё чаще — слепить с него образ. А ещё его руки… Это уже как отдельный вид искусства. На вид они сильные, с красивым бронзовым отливом, длинные изящные пальцы, запястья, на которых крепко посажены часы, вены, уходящие под манжеты рубашки. Мне хотелось рассмотреть их ближе, почувствовать каждый изгиб и венку, чтобы я смог детально всё воспроизвести. Один раз я всё же был пойман. Он заметил, как я смотрел на него, и мне захотелось самому себе дать затрещину за неосторожность. Растерявшись, я отвернулся, а в отражении окна поймал его самодовольную ухмылку. И это всё, что произошло за последнее время между нами. На совместных лекциях я убедился в его литературных способностях. Он действительно писал больше чем просто хорошо по меркам сверхлюдей, и в то же время я замечал, как он очень осторожно ступает на этом поприще. Я чувствовал, как его удерживают внутренние тормоза — системы. Родись он в эпоху землян, я уверен, он смог бы стать именитым писателем или поэтом, ну или публицистом с неиссякаемым потенциалом. _________ Шло время, а вместе со временем задолженностей становилось всё меньше. Я сдавал разницу, к удивлению, легко и быстро. Мне помогал в этом Мин Юнги. Мы как-то по умолчанию сдружились, и я видел, как неоднозначно на это реагирует Чонгук. Думаю, всё дело в Сокджине. Ведь он как его цербер — ноздря в ноздрю. Несмотря на то что они с разных факультетов, на перерывах я всегда видел их вместе. Они были весьма популярны, за ними всегда следовала стайка сверхлюдей. Но немногие удостаивались их внимания: они общались в основном с теми, кто входил в их сообщество. Если описать вкратце их позицию в обществе — не смешивались, держали марку. Джин всё чаще искал встреч со мной, несмотря на то что мы договорились видеться раз в неделю. Было очень сложно скрываться от него, когда он знал мой табель. Хорошо, что эти преследования ограничивались только стенами этого корпуса. И всё же у меня получалось избегать встреч с ним, но однажды, неожиданно не только для меня, но и для всего потока, он пришёл на лекцию и остался. Он сел со мной и почти весь академический час донимал: то случайно коленом дотронется, то рукой — и это выбивало меня из равновесия. Казалось, эта ситуация забавляла Чонгука. Один раз он даже обернулся и посмотрел в нашу сторону — именно в тот момент, когда я отпихивал руку Джина подальше от себя, зацепив при этом локтем свой планшет, и тот с грохотом упал на пол. Улыбка у Чона была нахальная, а мне хотелось чем-нибудь увесистым зарядить в него, и желательно своим же разбитым планшетом, да так, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Заезжая во владения четы Кимов, я был захвачен прекрасными пейзажами этого места. Здесь была зона для теннисного корта, поле для гольфа, парк с небольшим прудом и — самое удивительное из всех локаций — лабиринт. С высоты отведённой мне комнаты хорошо виден внутренний узор, и он очень похож на узор мандалы. О ней я узнал из источников землян — это символ сложной структуры, который интерпретируется как модель Вселенной, карта космоса. Внутри большого круга — квадрат, в который вписан внутренний круг в форме лотоса. Внешний круг интерпретируется как Вселенная, а внутренний — как измерение божеств. И до центра не так-то легко дойти — нужно пройти множество запутанных переходов. Я подолгу смотрел, водил взглядом по узору, пытаясь хотя бы взглядом дойти до самого центра, но всё тщетно. Каждый раз сбивался. И вот прямо сейчас я направляюсь туда — хочу добраться до самого ядра. Я припарковал электромобиль, вышел и сразу снял обувь. Закатал джинсы чуть выше щиколоток и, зарывшись ступнями в шёлковую траву, стал перекатываться на пятках, получая колоссальное удовольствие от прохлады и мягкости. Жить в моменте — это большая-маленькая радость, и прямо сейчас я пользуюсь такой возможностью. Время обеденное. Джин наверняка уже ждёт, ну а я нашёл хороший способ отсрочить ещё на какое-то время встречу — ведь по факту я приехал, а значит, не нарушил договорённости. Можно сослаться на то, что заблудился, ведь именно в этом и есть смысл лабиринта. На плече у меня сумка — всё, что мне нужно, в ней есть. Телефон я специально оставил в электромобиле, на самом видном месте. И пусть меня ищут, долго-долго, тут есть где потеряться. Пока я внутренне ликовал, я не услышал, как остановился ещё один электромобиль и как этот кто-то последовал за мной. Погода была очень жаркой. Мои волосы немного увлажнились и стали на кончиках чуть больше завиваться, неприятно прилипая к лицу и шее. Я достал резинку и собрал незамысловатый хвост чуть ниже затылка — мне сразу стало легче. Чем ближе я подходил к лабиринту, тем величественней он вырастал передо мной. Стены оказались намного выше моего роста, обросшие пышной зеленью. Я долго плутал по узким коридорам, и казалось, этому не будет конца. Когда я совсем отчаялся, а солнце нещадно палило так, что с меня не то чтобы одна капелька пота стекала — футболка неприятно прилипала к телу, — я, страждущий, наконец достиг своего оазиса, нашёл живительную влагу и тень. У меня получилось. Я дошёл. Стою с замиранием и млею от красоты… Я не знаю, сколько прошло времени и как долго я искал, но это того стоило. У самого родника раскинулась белая сирень, образуя уютную тень. Воздух был наполнен ароматом цветущих цветов и свежей влажной землёй. Тут даже птицы пели — будто я был в лесу. Вдоволь напившись воды, я зашёл в беседку и уселся прямо на пол. Достал альбом, карандаши и стал водить по листу уже такие знакомые линии. Я рисую его руки… пальцы… кисти — снова и снова, но всё не то. Достав из сумки протеиновый батончик, я жевал и злился сам на себя: во мне педант протестует — просит осязать. Я откинул от себя альбом, и из него ковром посыпались наброски. Я стал лениво их перебирать, на некоторые смотрел с особым скептицизмом, а после и вовсе, не задумываясь, разлёгся прямо посреди всего этого творческого хаоса, закинув руки за голову. Прикрыл глаза — и не заметил, как меня тихонько стал одолевать дрёма. Провалившись окончательно в глубокий сон, я так же неожиданно вынырнул из него. Меня что-то определённо разбудило. Я резко сел и стал оглядываться по сторонам. И каково же было моё удивление, когда я увидел самого Чон Чонгука здесь. Он стоял, облокотившись плечом о столбик, и сосредоточенно рассматривал мои наброски. Так, стоп! Мои работы! Ведь там есть наброски и с НИМ! Я подскочил и стремительно быстро подошёл, выхватив листы из его рук. От этого некоторые рисунки стали падать на пол, а некоторые — через перила прямо на землю. В этот момент у Чонгука правая бровь комично приподнялась — он явно не ожидал от меня такой прыти. А я от злости упёрся рукой об этот же столбик и приблизился максимально близко к его лицу. Я почти осязал на лице его дыхание. А ещё я вижу мелкие вкрапления в его зрачках. Удивительно — они казались мне всегда такими чёрными, как темнота космоса. И всё же, какого черта он тут делает? — Тебя разве не учили чужое не брать? — я почти шипел сквозь сжатые зубы. На что он всего лишь хмыкнул индифферентно и просто смотрел на меня, я бы сказал — откровенно и нагло. — Они тут были повсюду разбросаны, и я решил их собрать. Ты должен быть мне благодарен. — В его голосе слышалась насмешка. — Ты меня и на этот раз удивил, Ким Тэхен. — И чем же? — Ты много рисуешь. — Все художники много рисуют, — отвечаю немного нервно, но ничего поделать не могу. Всегда так, когда он рядом, — чувствую, как теряю самообладание. — Но не рисуют меня в таком количестве. Ты распилил меня по частям: где-то глаза, а где-то — хоть и незаконченный, но я уверен, что это именно мой профиль, и разворот плеча… и даже моя улыбка… А ещё мои руки… Ты их рисуешь в таком количестве — почти все листы разрисованы, и в каждом я. — Его голос звучал слащаво, словно мёд, намазанный на лезвие ножа. — Зачем ты это делаешь, а, Тэхен? — Я… — начал позорно мяться, отошёл от него в сторону, смотрю растерянно на все свои разбросанные рисунки и не знаю, что в данном случае можно сказать. Ведь он абсолютно прав. И я ничего лучше не придумал, как просто всё отрицать. Ну мало ли что ему там могло показаться, в конце концов… — Это не ты и не твои руки, — отвечаю, а сам позорно отвожу взгляд, чувствую, как начинают гореть щёки. — Врёшь… — с прищуром, цокая языком. — Никогда бы не подумал, что смогу обвинить кого-то во вранье так открыто и по делу. — Ухмыльнувшись, Чонгук поднимает свою руку на уровне моего лица, расправляя ладонь. — Ну признайся, Тэхен: что именно эти руки ты рисуешь? — Нет… — отвечаю, но уже не так уверенно. — Почему ты умеешь врать, Ким Тэхен? Ведь в допусках сверхчеловека нет такой опции. — Меня интересует тот же вопрос. А ты? — Опять вопросом на вопрос… — Не отрывая взгляд, он начинает улыбаться ещё шире, а в глазах всё больше разгорается азарт. — Ты от меня мало чем отличаешься, Чон. Я выхожу из беседки, хватаю с куста уже подсохшую футболку и надеваю на себя. Слышу, как некоторые нитки рвутся. Возвращаюсь в беседку, полностью игнорирую чужой внимательный взгляд и начинаю поднимать все свои наброски и запихиваю хаотично в папку, не смотря на то что некоторые листы мнутся. Действительно, в каждом рисунке я рисовал последнее время только его. И когда я столько успел? Как же глупо… К горлу начинает подкатывать обида. Ещё не хватало этой сырости в глазах. И тогда можно сразу спрыгнуть с этой планеты и об землю разбиться насмерть со стыда. Потому что я не могу найти ни одного аргумента в своё оправдание. Почему именно он и его руки? Всецело он — с ног до головы. — Тэхен, посмотри на меня, — голос хриплый, утробный. Я игнорирую и продолжаю собирать последние разбросанные листы. Нервно стягиваю с волос резинку — хочется хоть как-то спрятать глаза. Наконец собрав все листы, засовываю папку в сумку. Я не смотрю под ноги, обхожу Чона — мне хочется побыстрее выбраться отсюда. Но не успел я сделать и несколько шагов, как Чонгук хватает меня со спины, окольцовывая руками, прижимая плотно к себе. А внутри у меня будто взорвался тихий свет — осторожный, такой, что его хочется сразу спрятать. Моё дыхание учащается — и, видимо, не только у меня. — Прости… не хотел обидеть тебя. — Чувствую, как он незаметно втягивает запах с моих волос, от чего по коже сразу разбегаются мурашки. А внутри будто кто-то старательно щекочет сердце птичьим пёрышком — и отказывается проходить. — Зачем ты это делаешь? — с придыханием спрашиваю, а сам замираю в ожидании ответа. — Что делаю? — Сначала издеваешься, а потом всё это… — Что это, Тэхен? — Извинение просишь. — И это всё, о чём ты хочешь меня спросить? — Зачем ты меня обнимаешь?! — не выдержал я. — Посмотри вниз. — И я смотрю. — Видишь? Ты бы упал в воду. Это называется рефлекс. Ты успокоился? — Да, я спокоен! — отвечаю нервно. — Хм, оно и видно… — ещё один смешок. — Отпусти. — Как скажешь. Он отпускает и отходит. Мои ноги будто приросли к месту, и почему-то так странно тянет внутри: тревожно и сладко одновременно. — Ты прав, это твои руки. — Давлю на переносицу двумя пальцами, а в уме подбираю нужные слова, чтобы больше не возвращаться к этой теме, не давать больше повода для его насмешек. — Мне трудно иногда как скульптору что-то делать, не прочувствовав это на ощупь. Поэтому я всегда рисую, много. Мне нужно довести до идеального. Это моя творческая болезнь. Я и сам такому не рад, но уже как есть. — Так попроси. После недолгого молчания я наконец нашёл в себе силы и посмотрел на него. — Думаю, в этом больше нет надобности. Извини, я не должен был без спроса так себя вести… — Поправив чуть съехавшую лямку кожаной сумки, смотрю на Чонгука. — И ты не единственный, кто меня вдохновляет. Не ты первый и не ты последний. С этими словами оставляю его и ухожу… __________ Чонгук часто видит Тэхена в своей голове. И как бы он ни пытался от него избавиться, тот не уходит. Что-то было в этом парне — весь такой самобытный и абсолютно непохожий ни на кого. Взгляд густой, выразительный — прячет за линзами самый красивый цвет глаз, который он только видел. Веки будто подведены углём, ресницы пушистые — хлопают, трепещут, отбрасывая тень на скулы. Его лицо такое… милое, в отличие от характера. Острые скулы с россыпью родинок на белой коже — будто кто-то кинул сразу горсть и попал в лицо, а он махнул рукой и не стал исправлять, так и оставил. Губы влажные, пухлые, иногда уголки чуть дёргаются в слабом подобии улыбки. Чонгук раньше даже не замечал что-то близко похожее на симпатию, а тут впервые что-то ёкнуло внутри. Красивый — преступно красивый. Этот инопланетный парень, который не только внешне отличается, но и мыслит неординарно, говорит экспрессивно, выражает свои эмоции так ярко, как взрывающийся множеством залпов фейерверк: опасно, и в то же время захватывающее зрелище. В нём будто бушуют страсти из ветров — он порывы эти знает, потому что не раз и на себе их ощутил. Он стал замечать, как Тэхен украдкой на него посматривает. Вот только Тэхен и не догадывается, что Чонгук всё замечает, потому что и сам за ним наблюдает. Невозможно не смотреть… Присутствие этого парня, казалось, даже воздух сотрясает и приобретает плотность: его втягиваешь в себя, а на выдохе обратно ловишь. А ещё Чонгук видит, как Джин слетает в прямом смысле с катушек из-за этого парня. Нездоровое влечение. В то время как Тэхен, казалось, его просто на дух не переносит и всячески избегает. Очень странно, что система подобрала именно их как пару. В этом и был весь парадокс. Возможно, из-за того, что Джин не принимал подавителей, а может, причина кроется в самом Тэхене — и возможно, по той же причине. Чонгук и сам их не употреблял — всё потому, что они на него никогда не действовали. И Джин об этом знал. Он знал, что его друг не такой, как все, ещё когда они были детьми. Система показала, что результаты сильно разнятся от общепринятых норм. Полная противоположность сверхчеловеку. Как любит его мать говорить: дефект, поломка, сломан. К слову о матери. Чонгук сразу направляется в гостиную, откуда доносится симфоническая музыка. Она любит слушать тяжеловесную классику, когда чувствует себя опустошённой. По-другому не умеет и не знает, как заполнить себя. Эта проблема всех сверхлюдей. Иногда Чонгуку кажется, что из-за этого она грустит без понимания об этом. И ему так хочется в такие моменты наполнить её таким непонятным для неё чувством, как любовь. Любовью, которую она никогда не умела принимать. Она считает его бракованным — что на производстве его испортили. А ему до сих пор больно. Больно любить мать вопреки и получать взамен одно лишь презрение и абсолютное пренебрежение. Вот и сейчас сидит в своей изысканной манере и смотрит задумчивым взглядом в окно. Ему даже кажется, что в её глазах застывшие слёзы, которые никогда не прольются. Но ситуация в корне меняется, когда он подходит ближе и видит у неё в руках блокнот. Всё сразу становится понятно… Это расстраивает, потому что это личное, интимное, сакральное — ни для кого, даже не для него. Это поток, что льётся из его сознания, а после просится наружу, чтобы опустошить себя для очередного наполнения. Чонгук смотрит на застывшую позу своей матери, которая уже знает, что он стоит за её спиной. Только пальцы выдают напряжение — они слегка подрагивают. — Ты вызываешь неприятные ощущения вот тут, — её ладонь ложится на грудь, в область сердца. — И эти строки… я знаю, кому ты их посвятил. — Её пальцы лихорадочно перебирают листы, а когда находят нужную страницу, она начинает монотонным голосом читать, превращая стихотворение в пустую оболочку: «Я бы свитером твоим бы стал. Согревал тебя каждый день. Если сердце грызёт тоска, разыщи меня и надень…» — Я помню тот день, когда ты накрыл меня пледом и попросил посидеть рядом — и просто молчал… Ты всегда был странным, и меня до сих пор это беспокоит. Скажи мне, Чонгук: что с тобой не так? Или что с нами всеми не так, раз ты такой, а мы все — не такие? Всегда было трудно отвечать на её провокационные вопросы. Потому что приходится каждый раз соглашаться с её словами — что он ущербный и не такой, как все. — Зачем спрашивать, если ты и так знаешь ответ? Я брак, поломка и дефект. Разве не ты мне всегда об этом твердила? Красивая статная женщина, холодная как лёд, расправила плечи и пренебрежительно бросила блокнот на стеклянный столик. Затем разгладила ладонью складки на своём платье и посмотрела острым взглядом на него. — Как жаль, что я не смогла тебя вернуть. Детей, к моему сожалению, не возвращают. Это негуманно для нашего общества. Но в одном я всё же могу на тебя положиться: ты можешь казаться одним из нас. Так будь любезен, кажись таким и дальше. Ты знаешь, как важно для нашей семьи поддерживать статус и репутацию. С этими словами красивая статная женщина встала и ушла под будоражащий окрестности аккомпанемент. И который уже раз она сделала это с лёгкостью. Вдавила обратно в тело выпирающее из-под лопатки остриё. Теперь оно снова у тебя в сердце. Вот теперь порядок. В комнате полумрак. Раскрыть шторы и наполнить комнату заходящим солнцем нет сил. Он так и сидит устремив взгляд в одну точку, а внутри волнение: неприятное, до тошноты противное. И так после каждого разговора с матерью. В голове он перебирает воспоминания: а были ли в его жизни яркие и счастливые моменты, касаемо семьи? Но очень быстро понимает, что нет. Таких не было. Тяжело вздохнув, он поднял взгляд и наткнулся на небольшую фигурку, что стояла на его столе. Почему-то она всегда откликалась чем-то родным и грела таким привычным теплом — вот как сейчас, когда так холодно. Он помнит, как нашёл её, ещё когда был ребёнком, на дне своей сумки, бережно замотанную в вещах. Фигурка необычная и очень красивая. Откуда она там взялась — вот этого он не мог вспомнить по сей день. Иногда ему кажется, что в прошлом он оставил кого-то очень важного для себя. А может, это был просто сон, и он невольно поверил в его реальность. Вот только эта небольшая фигурка была даже очень реальна. Два больших крыла, а внутри сидел ребёнок, уткнувшись в колени лицом. Крылья будто защищали его от всего плохого. А на кончике самого длинного пера был крошечный символ в виде галочки — «V». Это был определённо подарок со смыслом из прошлого. Кажется, она появилась ещё в самый первый раз, когда он попал в медцентр — похожий больше на лабораторию, чем на учреждение для больных. Его тогда долго проверяли, «исправляли», но так и ничего не смогли исправить. И он научился быть как они. Это было сложно, но у него получилось. Для того чтобы это всё прекратилось, ему пришлось очень тщательно скрывать все свои чувства и эмоции — в первую очередь от собственных родителей. И он почти разучился плакать. С каждым разом их было всё меньше и меньше… Если и подступало, тому была всегда виной его мать. Её слова всегда очень метко били, но он старался и терпел, продолжая быть как все. Джин появился в его жизни внезапно, на одном из званых вечеров — там они и познакомились. Он сразу понял, что с Сокджином можно быть по-другому. Он оказался не такой, как все, но и не такой, как он. Если Джин что-то хотел, это незамедлительно становилось его. Уже тогда он проявлял свой нестабильный характер. И неважно, кто это или что это — главным было его желание. Его отец потакал ему во всём. А спустя несколько дней за Чонгуком приехали и увезли в семейную усадьбу Кимов. И прежде чем допустить к Джину, его долго проверяли специально обученные сверхлюди, которые стали проводить различные тесты. И самый главный тест, как оказалось, Чонгук провалил. Тогда его посадили обратно в электромобиль, чтобы отвезти домой. Но на дорогу выбежал разъярённый Джин и потребовал немедленно выпустить его. С того дня и началась их странная дружба. Они часто проводили время вместе. Сказать, что Чонгуку Джин беспрекословно нравился, было бы неправдой. И то, что они лучшие друзья, тоже не скажешь. Они просто друг друга дополняли. Сокджин был единственным, с кем можно было поговорить обо всём, что придёт в голову. Они поднимали такие сложные темы, на которые Чонгук не решился бы с кем-либо ещё обсуждать. Ну а он мог контролировать и обуздывать нрав Джина, чтобы тот не наделал глупостей. Вот такой неравный, но взаимно выгодный обмен. Годы шли, и Джин вовлёк его почти во все дела семьи. Дал возможность пользоваться некоторыми запрещёнными архивами. Вот оттуда Чонгук узнал многое — на уровне лидеров этой планеты. Он много прочёл человеческой литературы. А после появилась и у самого страсть к писательству. Но, к своему сожалению, приходится большую часть своих работ скрывать. Может быть когда-нибудь и его творчество заживёт свободно и в полную меру. Но, к сожалению, так открыто мыслить — значит навлечь на себя проблемы. Он часто оставался в поместье Кимов — можно сказать, что он там почти жил. Здесь он чувствовал себя спокойнее, потому что мог спрятаться. Но иногда, в редких случаях, как, допустим, сегодня, он был обязан принять участие на званом ужине, который организовали его родители. А в груди расцветало маленькое, но упрямое чувство, очень похожее на томительное ожидание. Он ждёт Джина. А Джин точно придёт не один. Когда часы пробили ровно пять, Джин с Тэхеном зашли в зал. Чонгук забывает, как дышать. Он жадно хватает воздух слегка приоткрытыми губами и разглядывает Тэхена так, будто видит впервые: внимательно, отмечая про себя каждую деталь. Задерживается на его волосах, которые непривычно прямые, но которые ему чертовски идут. Мельком бросает взгляд на его рубашку, которая наглухо застёгнута, и деловой пиджак, который так похож на пиджак Джина. И хочется почему-то незамедлительно его снять и расстегнуть самую верхнюю пуговичку. Придать тот вид, что так ему к лицу. Свободный… дерзкий… и не такой, как все. И напоследок, как вишенка на торте, смотрит на его глаза. И как жаль, что он опять в этих линзах. Но внутри всё равно стало скручиваться приятным узлом. Если этот парень вдруг на секунду на него сейчас посмотрит и задержит взгляд, то он точно не выдохнет. Так и замрёт в самом глупом виде. Он прекрасно понимает, что так нельзя. И, честно, с каждым разом всё труднее с собой совладать. И пока он морально готовится подойти и поприветствовать гостей, его опережает мать. — Джин, как я рада видеть тебя, мой мальчик… — простой этикет и, как всегда, безупречные манеры. — Миссис Чон, премного рад присутствовать на вашем приёме. Спасибо за приглашение, примите мои поздравления, — отвечает Джин формально, но с теплотой в голосе. Джину всегда льстило, что миссис Чон относилась к нему лучше, чем к родному сыну. — Какой интересный молодой сверхчеловек. Не представишь нас? — Конечно, представляю. Это мой наречённый — Ким Тэхен. Тэхен, это миссис Чон, мать Чонгука. Миссис Чон смотрит с интересом, будто сканирует. В то время как сам Тэхен вежливо, но очень сдержанно улыбается, поклонившись в знак уважения. — Здравствуйте, миссис… — не зная имени, ждёт, когда ему подскажут. — Называй меня миссис Дауль, милое дитя, — улыбнувшись, миссис Чон похлопала Тэхена по руке. — Миссис Дауль, очень рад с вами познакомиться, — произносит Тэхен. — Повезло тебе, Джин. У тебя очень красивая подобранная пара. Я бы хотела, чтобы у Чонгука был такой же красивый и воспитанный сверхчеловек. Но, к сожалению… Чонгук ускоряет шаг и вклинивается в разговор, пока мать не наговорила лишнего. — Миссис Чон, позвольте пригласить гостей к столу, — губы Чонгука разъезжаются в блёклой, почти безликой улыбке. — Джин, Тэхен, — обращается к новоприбывшим гостям, — добро пожаловать. Перекинувшись парой фраз, он повёл гостей к столику. Чонгук исполняет отведённую ему роль. Ходит от одного столика к другому, общается с гостями. Его это очень сильно утомляет. Ещё он чувствует, что за ним всё это время наблюдают. И кто это — он вычисляет очень быстро. Он замечает, как Тэхен отводит взгляд, когда Чонгук смотрит на него. У Чонгука такой жест вызывает улыбку. Тэхен неумело показывает свою незаинтересованность, в то время как Джин ведёт дискуссию с главой семьи Чоном-старшим и ничего не замечает. Заиграла ненавязчивая музыка. Гости что-то обсуждали, перемещаясь по периметру большого зала, от одной группы к другой. Чонгук в это время краем глаза замечает, как Тэхен, незаметно для Джина (пока тот увлечён беседой), выходит на террасу. Полупрозрачная штора колышется под порывами любезно приглашённого ветра из настежь открытых дверей. Оттуда доносится какофония стрекочущих цикад, режущих благодатную спокойную тишь. Чонгук стоит за его спиной. Не рискует подойти ближе — когда так хочется, намного ближе. — У тебя очень красивый дом и гостеприимные родители, — Тэхену не нужно было смотреть, чтобы понять, кто стоит за его спиной. — Мне здесь никогда не нравилось… Тэхен не стал спрашивать почему. Он понимает, что навряд ли это будет уместно сейчас. — А я смотрю, ты всё так же следишь за мной? — его голос прозвучал мягко, почти лениво, но в нём сквозила нарочитая насмешка. — Было такое выражение у землян: «То, что мы делаем для себя, умирает вместе с нами. Всё, что мы делаем для людей, живёт вечно». — Ты, как всегда, избегаешь прямых ответов и говоришь загадками. — Нет, Чонгук. Я говорю с тобой между строк. В нашем случае можно только так. — После небольшой паузы Тэхен поворачивается вполоборота и смотрит не так, как всегда, а куда глубже. — Ты мне сказал тогда в лабиринте, что если я захочу, то смогу попросить. И я прошу, Чонгук… Чонгук смотрит в ответ. Запретно. Невозможно. Не наглядеться. Во всей вселенной такой один — и он прямо здесь, перед ним. С бескрайними, как космическое пространство, глазами на фоне заходящего солнца. Но он всё ещё молчит… Просто смотрит… запоминает. Страшно сделать шаг, двинуть рукой, вдохнуть слишком громко… — Что ты здесь делаешь? Джин прервал между ними такое интимное молчание. — Я здесь дышу, — не отрывая взгляда от Чонгука, отвечает Тэхен. Так и не взглянув на Джина. А через мгновение возвращает свой взгляд куда-то вдаль, за горизонт, ловит в зрачках оранжевые лучи прекрасного заходящего солнца… И Чонгук понимает: рядом с Тэхеном хочется дышать. Всё, как он любит. Всё между строк.