P.S. твой любимый Ви/зави.

— Ты долго, — в голосе Джина зазвенели стальные нотки, выжидательно требуя немедленного ответа. — Он поздно пришёл, поэтому пришлось задержаться. Говорит, что гулял… Чонгук старался казаться равнодушным. Но внутри одна за другой накатывали волны тревоги. И он боялся не за себя — а за того, кто так бесцеремонно залез ему под кожу, пуская корни всё глубже и глубже. — Хм, мой женишок умеет удивлять. Ты же видел, какая на улице погода… а он, значит, гулял. — Джин усмехнулся, поднялся из-за стола, подошёл к окну и резко раздвинул шторы. За стеклом, в тяжёлом тёмном небе, не переставая бесновался дождь. — Мерзость. Дождь и ветер, а он видит в этом красоту. Удивительно… — Он продолжал говорить в своей привычной непринуждённой манере, но в улыбке сквозила самодовольная гордость. — У меня на редкость странный мальчишка. Кажется, меня ждёт интересное будущее. Я точно не заскучаю. Чонгук молчал. Он смотрел на хлёсткие струи дождя, бьющие в стекло, и на отражение Джина — призрачное, пугающе уверенное и абсолютно пустое. Внутри всё болезненно сжималось от одной-единственной мысли: Тэхён не заслуживает того, чтобы стать для кого-то лишь «интересным будущим» или очередным трофеем в коллекции. Джин тем временем продолжал вымерять кабинет неспешными шагами. Безупречная осанка, руки в карманах и в каждом его жесте сквозила непоколебимая уверенность хищника, знающего, что жертве некуда бежать. Это было не просто недовольство, а ледяное, завуалированное высокомерие хозяина жизни, который уже всё за всех решил. — Какой, однако же, парадокс, — Джин замирает прямо напротив Чона, вглядываясь в его лицо с ледяным прищуром. — Он впустил тебя. И вы провели наедине слишком много времени. Учитывая его почти патологическую неприязнь к посторонним в студии, ты преодолел этот барьер с поразительной легкостью. Джин делает паузу, и в этой тишине отчетливо слышится его завуалированное раздражение. — Ты распоряжаешься моим временем. Тем, что по праву принадлежит мне, — он чеканит слова, и в его тоне проскальзывает брезгливость. — Не считая, разумеется, его верного дружка. Еще одно досадное недоразумение, с которым я разберусь, но чуть позже. Чонгук молчит, лишь глубже хмурит лоб. Ему крайне не нравится направление, в котором движутся мысли друга. — Каково же было мое удивление, когда в его отсутствие я обнаружил в студии нечто весьма любопытное. Ты имеешь представление, Чонгук, что он пишет в последнее время? — Нет. — Тебя. Исключительно тебя. Ты хоть осознавал, что стал его чертовым вдохновением? — Джин не повышает голоса, но в его низком, стальном тоне чувствуется опасная вибрация. Он подходит вплотную, заставляя смотреть в свои холодные глаза. — Его муза. Какая ирония. Чонгук сжимает кулаки, выстраивая внутри глухую стену равнодушия. Он старается дышать ровно, словно они обсуждают скучный отчет, а не чью-то одержимость. — Что-то мне подсказывает, что ты лжешь своему лучшему другу. Ай-я-яй, — Джин разочарованно цокает языком, и этот звук режет по нервам. — Как некрасиво. Знаешь, я впервые искренне сожалею, что твой организм невосприимчив к сыворотке правды. Я бы с удовольствием поковырялся в твоих мозгах. Он бросает на Чонгука задумчивый, расчетливый взгляд, словно взвешивая его на невидимых весах. — Но в этом есть и свои плюсы. У меня появилась прекрасная возможность. Шанс заполучить этого строптивого сучонка целиком, раз уж он так неосторожно пускает на тебя слюни творчества… Чонгук слушал, но сознание словно выставило защитный барьер, отказываясь переваривать этот бред. Внутри всё застыло в болезненном замешательстве. Мысли превратились в бесконечный тёмный туннель, где не было ни проблеска света. Выныривая из глубин собственного оцепенения, Чонгук был вынужден вновь столкнуться с реальностью и голосом Джина, осознавая всю патовость своего положения. — …Я потерплю, всё ради конечной цели, — произносит Джин с пугающе мягкой, напускной лаской. — И когда он будет сломлен, когда будет окончательно разбит и морально уничтожен, я буду ждать. Я широко расправлю для него свои объятия. Буду холить и лелеять его до тех пор, пока рассудок не помутнеет, и он наконец не примет меня как своего истинного. Джин делает паузу, и его взгляд, холодный и расчетливый, впивается в Чонгука: — И в этом, мой друг, мне поможешь именно ты. Чонгук старался контролировать каждую мышцу лица. Но с каждым словом Джина внутри что-то мучительно сжималось. Если он ввяжется в эту авантюру, Тэхён возненавидит его до конца дней. Сможет ли он жить с этим клеймом предателя? Сама мысль о том, чтобы причинить Тэхёну боль, казалась формой безумия. — Ты уверен, что не сделаешь ему только хуже? — голос Чона прозвучал буднично, скрывая бурю за маской безразличия. — А это, дорогой мой друг, оставь решать мне, — Джин даже не обернулся, его взгляд был прикован к дождю. — Чем хуже будет ему сейчас, тем лучше будет мне потом. — То есть ты предлагаешь мне планомерно влюблять его в себя, чтобы потом разбить ему сердце и бросить? — Чонгук позволил себе тень усмешки. — Тебе не кажется, что это слишком банально и… по-человечески? — Я навёл кое-какие справки. Это было непросто даже с моими связями, — Джин медленно повернулся, его лицо было непроницаемым. — Оказывается, моя пара — «тёмная лошадка», засекреченная личность. Но кое-что я всё же выяснил. Он замолчал, давя паузой, и продолжил: — На него не действуют препараты. Совсем как на тебя. Но если ты такой с рождения — атипичная нейрохимия, не поддающаяся стандартной коррекции, — то Тэхён… он результат экспериментов своего отца. Систематическое вмешательство в генетическую и нейромедиаторную структуру. Его порог чувствительности многократно превышает норму сверхчеловека. По сути, он лишён защитного барьера, который подавители создают у остальных. Каждый стимул — звук, свет, прикосновение, чужая эмоция — бьёт по его нервной системе с полной силой. Он не фильтрует. Он чувствует всё. Джин усмехнулся, но в усмешке не было тепла — только расчёт. — Это объясняет его творческую одержимость, его вспышки, его… уязвимость. И я намерен этим воспользоваться. На войне, дорогой друг, все средства хороши. Тем более когда противник даже не знает, что война уже идёт. Чонгук напрягся. Под рёбрами заворочалось холодное, липкое чувство. — А если я откажусь? Джин посмотрел на него в упор. В его глазах не было гнева — только холодная, абсолютная уверенность в своей власти. — Ты не можешь мне отказать. И тебе не нужно объяснять, почему. Ты ведь знаешь, Чонгук, — Джин слегка наклонил голову, и его голос понизился до стального шёпота, — всё очень просто. Я так хочу. Чонгук сжал челюсть. В голове — пустота и звон. Он знал: возражать бесполезно. Джин не слышит никого, кроме собственного желания. __________ Чем дольше Чон думал об этом, тем отчётливее понимал: ему придётся согласиться. Но в одном он был уверен твёрдо — влюбить в себя Тэхена было чем-то за гранью реальности. Это просто невозможно. С точки зрения нейрохимии, влечение Тэхена имело иную природу. Его творческая одержимость питалась не эмоциональной привязанностью, а дофаминовой петлёй «вызов — преодоление — награда». Недоступность Чонгука создавала идеальный стимул: чем сложнее объект, тем сильнее желание его «раскусить», изучить, воссоздать. Перфекционист, живущий в Тэхене, требовал завершённости. Как только форма будет найдена, интерес неизбежно переключится на следующий объект. Как только Тэхен закончит «творить», его внимание неизбежно переключится на что-то или кого-то другого — он и сам не раз об этом говорил. Пока Чон оставался недоступным, это лишь сильнее распаляло чужой интерес, рождая непреодолимую тягу. В Тэхене жил неуёмный перфекционист, чей истинный азарт заключался лишь в одном: лепить, созидать и — подчинять. Но не сверхчеловека. Материал. Форму. Идею. Чонгук понимал это. Принимал. И всё равно внутри кололо — там, где логика не властна. Вот уже десять минут Чон стоял, прижимаясь лбом к двери, и никак не решался позвонить. При других обстоятельствах он сделал бы это незамедлительно, но не сейчас… Сейчас всё было иначе. Прошло ещё пять минут мучительных сомнений. Тянуть больше нельзя. Глубоко вдохнув, он дважды нажал на кнопку звонка. Тишина. Дверь так никто и не открыл. Он надавил в последний раз — настойчиво, долго. И окончательно понял: Тэхена нет дома. В груди что-то болезненно ухнуло вниз, и его накрыло волной облегчения. Организм глупо отреагировал на отсрочку неизбежного — выброс кортизола сменился дофаминовым откатом, и на секунду стало легче дышать. Хотя он прекрасно осознавал: эта отсрочка лишь ненадолго оттягивает неизбежное. Постояв ещё немного, он решил вызвать лифт. Но не успел коснуться сенсорной панели, как двери неожиданно разъехались, и перед ним предстал запыхавшийся Тэхен. — Думал, не успею, — улыбнулся тот. Он с облегчением выдохнул и прижал ладонь к боку, слегка наклонившись вперёд — будто только что пробежал марафон. Щёки раскраснелись, на лбу блестели капли пота, а глаза… в них было что-то живое, настоящее, не поддающееся никаким анализам. Чонгук смотрел на него и молчал. Облегчение ушло. На его место пришло другое — тягучее, тёплое, совершенно нелогичное. И он снова не знал, как это называется. — Давно ждёшь? — Нет, — лукавит Чонгук. — Хорошо… — Тэхен делает глубокий вдох и выдох. — Я переживал, что ты не дождёшься и уйдёшь. — Ты откуда так несёшься? — Виделся с Чимином. Встреча затянулась. Когда посмотрел на время, понял, что уже опоздал. — Ясно… От Тэхена не укрывается напряжение Чонгука, хоть тот и старается вести себя непринужденно. Они вместе заходят в студию. Тэхен закрывает за ними дверь и, пытаясь поймать взгляд Чонгука, который тот старательно отводит, с беспокойством спрашивает: — С тобой все в порядке?— Да. Мы можем начать прямо сейчас? Мне еще нужно успеть собраться, завтра я уезжаю. — Так скоро?.. — Я говорил. Чонгуку всё сложнее держать расстояние. Когда он стоит так близко — просто протяни руку и дотронься. Тэхен — такой загадочный, с глубоким взглядом. Жаль, что он в линзах. Тэхен немного рассеян и растерян — всё написано на его лице. В голосе — подавленность. Вот так просто выдать себя. Удивительно — видеть такого открытого. Чонгука тянет. Тянет подойти и обнять, втянуть запах ветра и дождя. Почувствовать ещё раз вкус его губ. Его переполняет от такого — чувственного, заботливого. Хочется сказать, признаться о сокровенном, рассказать, как он ему нравится. Но вместо этого он спрашивает: — Ты успеешь сегодня закончить? — Я постараюсь. Думаю, успею. — Тэхен смотрит в глаза, и его щёки розовеют. — Чонгук?.. — Почему замолчал? — Чонгук улыбается, подбадривая продолжить. — Я бы хотел потрогать твои руки. Ты не будешь против? И ещё… — он снова замолкает. — Ну же, говори, Тэхен, — Чонгук улыбается, млея от прекрасных розовых щёк. — Сделаем слепок? — Слепок чего? — Слепок твоей руки. Если ты и это позволишь, конечно. — Я не против. Только есть одно условие. Чонгука ситуация и робкие просьбы Тэхена забавляют и к тому же очень поднимают настроение, он забывает для чего он тут. Чувствует задор все еще хочется парня подразнить. — Какое условие? — Тэхен невинно хлопает глазами. — Ты сделаешь слепок моей руки. Вместе с твоей. — Зачем… моя рука в твоей? — Я так хочу. Не спрашивай, просто позволь. — Ладно, — улыбается тот своей невероятной улыбкой, от которой Чонгук окончательно подвисает. — Нереально красивый… — Что ты сказал? — переспрашивает Тэхен, не расслышав тихий шепот. — Говорю — замечательно, — Чонгук прочищает горло. — Раз ты согласен, можем приступать. Чонгук наблюдает за тем, как Тэхен принимается за работу, полностью отрешаясь от всего вокруг. Его перевоплощение поражает. То, что видит Чон, не может не восхищать. Будь он наделен талантом художника, он бы сам написал портрет самого загадочного парня на планете и подписал бы его: «Написано любовью на холсте». — Ты можешь снять с себя рубашку? Чонгук выпадает из своих грёз, часто моргает. Думает, что ослышался. — Чонгук, конечно, твое лицо — это отдельная эстетика, и вчера мы работали именно над ним. Но я скульптор, и мне нужно твое тело.Чон поражен. Разве можно так быстро перевоплотиться из робкого юноши в того, кто с задором бросает столь дерзкие слова? И это звучит уже совсем не как просьба. — Я… — Чонгук замолкает. Проводит языком по пересохшим губам. Щёки — предательски теплеют, и он не может это контролировать. — Только не говори, что тебя это смущает? — продолжает напирать Тэхен, склонив голову набок с хитрым прищуром. — Как-то неожиданно, — Чонгук откашливается, внезапно почувствовав сухость в горле. — Извини, вот такой я. Это моя маленькая хитрость: заманиваю парней с красивыми телами и пользуюсь возможностью поглазеть. Когда еще я смогу лицезреть подобные экземпляры?У Чонгука в этот момент не просто культурный шок — кажется, у него в буквальном смысле отвисает челюсть. Тэхен запрокидывает голову от смеха. Смеётся искренне и громко, хлопая ладонью по колену. Чонгук не успевает понять, от чего он больше впадает в просак — от слов или от того, что видит такого Тэхена. То, что сейчас происходит… он ещё никогда не пребывал в таком конфузе за столь короткое время. «Цветовая палитра», — так бы он назвал эти эмоции. Все цвета радуги. — Поверил? Чонгук будто в прострации. Но всё же улыбается — хоть и сдержанно, уголками губ. — Я попался. — Хотел разрядить обстановку. Ты слишком напряжён. Это мешает работе. — Тэхен, ты… — Чонгук замирает на секунду, подбирая слова, чтобы не выдать лишнего. — Я почти поверил. — Расслабься. Ты забыл, кто я? — Тэхен усмехается. — Инопланетный уникум. Результат системы, которую никто до конца не понимает. Даже я. Чонгук смотрит на него долго. В полумраке студии лицо Тэхена кажется вырезанным из камня — слишком чёткие линии, слишком живой взгляд для того, кто должен быть продуктом лаборатории. — Теперь я окончательно в этом убедился, — наконец говорит Чонгук. — Ты не уникум — ты непредсказуемый. Это определение тебе подходит больше. Он усмехается, зачёсывает волосы назад нервным жестом — и тут же себя одёргивает, возвращая контроль, выправляя осанку. Сверхчеловек не должен демонстрировать неуверенность. — Как ты думаешь, если Джин увидит столь откровенную работу, что он подумает? — предупреждает Чонгук. — Я разберусь, — отрезает Тэхен. — Искусство, к сожалению, дано понять не многим. Оно не про нормы и приличие — об этом можно прочесть в учебных пособиях. В искусстве всё иначе. Скульптор обнажает своё творение, и речь не только о теле. Это про откровение. Это голос, который молчит, но ты можешь увидеть всё, о чём он хочет сказать. — Я так и знал, что те две работы — твои. Никто бы не смог так показать то, что никогда не заговорит своим языком и не расскажет о себе вслух. — Чонгук делает паузу. — Они всё ещё молчат, Тэхен. Тэхен улыбается, закусывая нижнюю губу — негласно признавая, что Чонгук прав. В этой улыбке нет ни вызова, ни смущения. Только тихое, спокойное согласие. Как будто они оба давно знали этот ответ, просто не решались произнести вслух. Чонгук медленно, не спеша, начинает расстёгивать пуговицы рубашки. Ткань скользит по плечам, обнажая кожу, и с каждым движением в комнате становится всё тише. Он смотрит на Тэхена, пытаясь уловить его реакцию. Возможно, тот воспринимает происходящее глазами мастера — холодно, аналитично, как форму, которую нужно изучить, измерить, воссоздать. Но для Чонгука всё это кажется слишком интимным. Ему безумно любопытно: что же сейчас в голове у скульптора? Там, за этим внимательным, изучающим взглядом — пустота? Сосредоточенность? Или что-то ещё, о чём Тэхен предпочитает молчать? Тэхен изо всех сил старался сохранять профессиональный взгляд, но, черт возьми, как же это было сложно. Он не прогадал. Кожа с бронзовым отливом и поджарое тело — настоящий античный бог. К нему хотелось подойти и кончиками пальцев ощутить этот бархат. Возникла та самая острая необходимость, когда пальцы начинает ломить, как при работе с глиной. Хотелось коснуться его до дрожи. Никто и никогда не пробуждал в нем таких чувств, как Чонгук. В голове завывали сирены, не давая нацепить маску безразличия. Тэхен не выдержал. Шаг. Ещё шаг. Они стоят так близко, что можно пересчитать удары чужого пульса — если бы сердца не колотились слишком громко. Они смотрят друг другу в глаза. Не отводят. В этой тишине — больше, чем в любых словах. Руки Тэхена тянутся сами. Медленно. Почти несмело — будто боятся спугнуть. Он касается ключицы кончиками пальцев — легко, как ветер. Замирает на секунду. Смотрит на свою руку, словно спрашивая разрешения. Чонгук не двигается. Только глаза чуть темнеют. И тогда Тэхен позволяет себе больше. Пальцы скользят по плечу, спускаются к груди — там, где сердце. Останавливаются. Чувствуют, как бьётся — часто, сбивчиво, не по графику. Тэхен хочет оставить на этой коже паутинки из прикосновений. Тончайшие, почти невидимые. Чтобы остались — даже когда он уберёт руки. Ладони плавно опускаются на корпус, исследуя каждый миллиметр, каждую родинку, каждую впадинку. Они как звёздная карта — ждущая своего первооткрывателя. Он мнёт литые мышцы, пальцами — как глину, которая поддаётся, не сопротивляется. — Ты… — шепчет Чонгук. И замолкает. Потому что слова — лишние. Тэхен не отвечает. Он ведёт носом по изгибу шеи, вдыхает — медленно, глубоко, будто пробует на вкус. Чонгук прикрывает глаза. Дрожит — мелко, почти незаметно. В комнате тишина. Только дыхание. Только шорох кожи под чужими пальцами. И тогда Тэхен начинает говорить. Тихо. Почему-то глядя не в глаза, а на свои руки — на то, как они движутся. — Я всегда считал, что звёзды — как сверхлюди, — голос его — шёпот, почти неслышный. — Белые звёзды — обычные. Похожие друг на друга. А синие — холодные, равнодушные. Их много. Пауза. Его пальцы замирают на запястье Чонгука. — Но есть ещё красные, — он поднимает взгляд. — Истинные звёзды. Как люди с Земли. Их почти не осталось. Их путают с другими — по ослеплению чувств. Он переплетает свои пальцы с пальцами Чонгука. Сидит так — секунду, две. Смотрит на их руки. — Скажи, Чонгук… ты из каких? Чонгук не отвечает. Только смотрит. В его глазах — тьма, в которой горят далёкие огни. Он медленно, очень медленно, сжимает ладонь Тэхена в ответ. И выдыхает: — Я — бескрайняя звёздная даль. Тэхен замирает. На секунду — неподвижно. А потом отшагивает. Резко, будто обжёгся. Отворачивается, закатывает рукава, смотрит в пол — только бы не встречаться взглядом. Он позволил себе больше, чем должен был. Больше, чем имел право. Голос Чонгука — тихий, чуть хриплый: — Может, скажешь что-нибудь? Тэхен выдыхает — звучно, глубоко. И говорит, всё ещё глядя в сторону: — Я победил мрамор. Сделал его пластичным — как воск. Он поворачивается. Смотрит прямо. — Но ты… ты даже не мрамор, Чонгук. Ты сам потёк. В моих руках. Без сопротивления. Чонгук молчит. Под его грудной клеткой скребётся — словно сердце перемотано десятком ремней. Ремни сжимаются и при каждом вздохе вонзаются всё глубже. Одних высекают из камня. Других лепят из воска. Но Тэхен в этой роли — алхимик. Он делает всё наоборот. Превращает мрамор в воск. А воск — в нечто, чему нет названия в их языке. Потому что вопрос не природы. Вопрос убеждения. — Я не знаю, что ты со мной делаешь, — наконец говорит Чонгук. Тихо. Почти беззвучно. — И боюсь спрашивать. Тэхен смотрит на него. Не отводит взгляда. В его глазах — что-то, чего нельзя назвать. Не нежность. Не желание. Что-то глубже, древнее — то, у чего нет имени в их языке. — Тогда не спрашивай, — отвечает Тэхен. — Просто стой. Чонгук стоит. Не двигается. Даже дышит через раз — осторожно, боясь нарушить этот хрупкий баланс. Тэхен не подходит. Не касается. Он смотрит — и этого достаточно. Его взгляд скользит по лицу Чонгука медленно, почти ощутимо — будто невидимые пальцы проводят по скулам, по губам, по линии челюсти. Задерживается на родинке под глазом. На тени от ресниц. Чонгук чувствует это — чужое внимание, тяжёлое, горячее, невыносимое. И не может пошевелиться. Тэхен тянется к нему снова — но уже только глазами. И почему-то это страшнее, чем если бы он протянул руку.