P.S. твой любимый Ви/зави.

Месяц спустя. Я ворочался в постели с одного бока на другой. Сбивал одеяло, натягивал обратно, снова сбивал. Даже прятался под ним с головой, старался изо всех сил зажмурить глаза и уснуть — но ничего не получилось. Воздуха под одеялом не хватало, и я вынырнул наружу. Лунный свет заглядывал в окно. А с ним — и тени деревьев. Массивные ветки украсили потолок, а с дуновением ветра заставляли их двигаться из стороны в сторону. Вокруг было очень тихо. Умиротворяющее спокойствие спустилось на этот уголок планеты с наступлением ночи. Но не в мою комнату. Не в мою голову. В душе — совсем неспокойно. Тоска. Каждый день. Методично, безжалостно. Она приходит с вечером и уходит только под утро, когда я уже слишком измотан, чтобы чувствовать. Месяц прошёл. Месяц. А Чонгук так и не вернулся. И никто не знает почему. Никто, кроме Джина. Спросить бы. Взять и спросить. Но я не спрошу. Потому что не хочу видеть его самодовольную улыбку. Не хочу слышать ответ, к которому не готов. Так и буду ломать голову. В который раз. В сотый. В тысячный. Я понимаю, что это бесполезно. Что от моих догадок ничего не изменится. Но разве это можно объяснить… тому, кто внутри? Тому глупцу, который каждый вечер прокручивает последнюю встречу. Она перевернула всё. Вывернула наизнанку. Спрашивается — куда ещё круче? Но оказалось, есть куда. Есть. Иногда накрывает так сильно, что хочется кричать. В подушку. В пустоту. В это равнодушное ночное небо за окном. Потому что когда к кому-то привязываешься — всегда есть риск, что потом будешь плакать. Я не знал, что это так больно. Не знал, что любовь — это не только стихи и звёзды, но и вот это. Ком в горле. Сжатые кулаки. Желание разбить что-нибудь о стену — и сразу же пожалеть. Каждую ночь, перед тем как уснуть, я погружаюсь в свой идеальный мир. Мир, где всё хорошо. Мир, где мы вместе. Нет системы. Нет подавителей. Нет Джина с его холодными глазами и стальными приказами. Есть только самые обычные встречи. Случайные. Не запрограммированные. Там есть правило — глупое, человеческое, невозможное: встретился раз, потом второй, а на третий ты уже знаешь — если увидишь его снова, то всё. Втрескаешься окончательно. И не вылезешь. Глотая непрошенные слёзы злости на самого себя, я могу придумать всё что угодно. Даже поверить в надуманное счастье. Но иллюзия всегда остаётся иллюзией. Кажется, я и правда схожу с ума. — Чёртов сказочник, — шепчу я в темноту, сам себе. Злюсь на себя — за то, что позволил. За то, что не остановил. За то, что теперь не могу забыть его руки, я помню ощущения. Злюсь на Джина — за то, что он есть. За то, что между нами. За то, что я не могу его ненавидеть так, как хотел бы. Потому что ненависть проще. Потому что ненависть не выворачивает внутренности наизнанку каждую ночь от безысходности. Я чувствую себя в ловушке. Выхода нет. Только ждать. Только надеяться. Только смотреть в потолок и слушать, как ветер колышет тени на стенах. С легким ветром пришёл сон. Уводит всё дальше — в царство забвения, где не нужно выбирать, где нет Джина, где Чонгук просто рядом. Под дрожащими мокрыми ресницами мне снится он. Тот самый мальчик. И впервые я так отчётливо вижу его лицо. Сон приходит не сразу — сначала темнота, потом шум моря, потом свет. И вот я уже стою в знакомом месте, где трава мягче, чем в реальности, а воздух пахнет чем-то забытым. И он — здесь. Я смотрю на мальчика. Он улыбается и смешно жмурит носик — так, что морщинки разбегаются к глазам. Он похож на милого кролика. Такие большие глаза — в них можно провалиться. В них уже провалился кто-то очень давно. — Ты пришёл, — говорит он. И в его голосе — столько света, что на миг забываешь, где ты и как тебя зовут. — Я так скучал. Почему так долго? — В его тоне капризные нотки, но не обидные. Скорее — привычные. Как будто он уже сто раз задавал этот вопрос. — Я каждый раз тебя тут жду. А ты приходишь всё выше и старше. Я смотрю на него. Не понимаю. — Ничего не понимаю. Ребёнок смеётся. Светло, свободно — так, что в груди что-то оттаивает. — Ты думаешь, что сходишь с ума, — он наклоняет голову, рассматривая меня как загадку, — но посмотри на меня. Я застрял тут с тобой. Вот только ты меняешься. А я остаюсь таким, как прежде. Он подбегает, обнимает меня за ноги, утыкается подбородком в живот и смотрит снизу вверх. Глаза — две огромные тёмные вишни. — Вот опять, — вздыхает он. — Мне кажется, ты стал ещё чуть выше и старше. — Как тебя зовут, малыш? Он замирает. Смотрит с удивлением — будто я спросил, есть ли у солнца имя. Потом улыбается — ласково, чуть грустно. — Ты такой смешной, Тэхен. Это игра такая, да? — Он щурится, в глазах — хитрый огонёк. — Ты опять что-то придумал. Сумасшедший ты мой тигрёночек. Поиграем опять в твою любимую игру — забывалку? Моё сердце пропускает удар. — Ничего не понимаю, — говорю я. Голос осип. — Я… мы… я знаю тебя? — Конечно, знаешь, — говорит он так просто, будто напоминает, что дважды два — четыре. — Ты всегда приходишь, когда тебе очень грустно. Или когда скучаешь по мне. Даже если потом забываешь. — Он вдруг подпрыгивает, поднимает палец вверх, будто его озарило. — Точно! Я хочу тебе кое-что показать. — И что же? — Сейчас увидишь. Пойдём. — Хорошо, — улыбаюсь я. Мы останавливаемся перед домом. Красивым. Старым. С резными наличниками и окнами, в которых не горит свет. — Это дом? — Ага. — Красивый. — Я прислушиваюсь. — Это шум моря? — Именно оно. Заходи, я хочу познакомить тебя с жителями. Мы идём из комнаты в комнату. Но никого нет. Только тени на стенах, только скрип половиц под ногами. Я заглядываю в ванную. В ней — белые кристаллы, груда, до краёв. Морозный пар стелется по полу. — А что в ванной? — спрашиваю я. Мальчик поворачивается ко мне. В глазах — искра. Будто ждал этого вопроса. — Она наполнена льдом. — Льдом? — я не понимаю. — Зачем? — Там лежит душа, — говорит он спокойно, будто это самое обычное дело. — Лёд замедляет процесс её разложения. Иначе бы она растаяла. Совсем. Я молчу. Комната становится холоднее. — А дальше по коридору? — спрашиваю, чтобы не смотреть на дверь за его спиной. — Дальше — осторожнее. Пол усыпан осколками разбитой надежды. Можно пораниться. — Он смотрит на мои босые ноги. — Ты уже поранился. Давно. Просто привык. — А комната, уже очень давно пустует? — голос садится. — А кто в ней жил? — Там жила твоя мечта. Тэхен тяжело сглатывает. Глаза застилает пелена. В груди — пустота. — От мечты ничего не осталось, да, малыш? Он гладит меня по руке. — Ты просто перестал верить и надеяться. Мечта не умирает. Она засыпает. — А что в той комнате? — я киваю на дальнюю дверь, закутанную тенями. Мальчик замолкает. Долго смотрит. — Там болит. — Что именно? — Сердце. Оно там. Не в грудной клетке. Там. — Он показывает на дверь. — Ты сам его туда положил. Чтобы не мешало. Я смотрю на свои руки. Пустые. — И что? Могу я его забрать? — Можешь. — Он поднимает на меня глаза — огромные, тёмные. — Но тогда придётся почувствовать всё. Каждую трещину. Каждый удар. Каждый раз, когда ты хотел назвать имя — и не назвал. — Чьё имя? Мальчик не отвечает. Только улыбается краешком губ. — Ты знаешь, — шепчет. — Ты всегда знал. ~~~~ Проснулся я не от звука, а от того, что реальность внутри меня начала рваться. Голову сдавило тисками, пульсирующая боль ложилась слой за слоем, выжигая мысли. Я был уверен: тот мальчишка из снов — не плод воображения. Я знал его. Знал каждой клеткой, но память, словно издеваясь, подсовывала лишь пустые черные кадры. Зажав виски ладонями, я закричал, но вместо крика вырвалось лишь глухое, надрывное мычание. Голос отца доносился откуда-то из другой вселенной, пробиваясь сквозь плотный слой вакуума. Слова тонули в гуле, как будто он кричал, стоя на другом берегу бушующего океана. — Тэхен… приди в себя… Тэхен! — Голос прорывался сквозь шум, но не мог зацепиться. — Успокойся! Ты сейчас разнесёшь тут всё! Я не мог. Не мог успокоиться. Всё тело трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Или это не меня трясло? Может, мир вокруг? Может, сама реальность давала трещину? Голос из сна — громче всех. Он перекрывал отца, перекрывал шум, перекрывал боль. «Вспомни моё имя!» Я искал. Лихорадочно, отчаянно, как утопающий хватается за воздух. Перебирал в голове обрывки, тени, смутные образы — и это причиняло ужасную боль. Но я не сдавался. Продолжал. Лез в самые тёмные чертоги своей памяти, туда, куда даже отец не мог заглянуть. И когда нашёл — всё остановилось. Шум стих. Боль отступила. Даже воздух замер. — Тебя зовут... Гуки, — прошептал я, и это имя сорвалось с губ вместе с горькими слезами. — Я вспомнил имя… Я распахнул глаза, и крик застрял в горле. Комната перестала быть комнатой — она стала зоной катастрофы. Сотни предметов, от тяжелого комода до мелких ручек, зависли в мертвой петле воздуха, а в следующее мгновение с оглушительным, костедробительным грохотом рухнули вниз. Пол под ногами разошелся глубокими, рваными шрамами трещин. Воздух искрился: миллиарды мельчайших стеклянных крошек зависли в лучах рассветного солнца, превращая комнату в сверкающее, смертоносное созвездие. Отец стоял у стены, бледный, как полотно. Его грудь тяжело вздымалась, а по щекам, смешиваясь с потом, текли тонкие струйки крови от порезов. Великий, неуязвимый сверхчеловек — сейчас он выглядел беспомощным ребенком, в чьих глазах застыл первобытный ужас. Я впервые видел его в таком замешательстве. Не контроль. Не холодный расчёт. Не план. Растерянность. И в глазах — неподдельный страх. — Ты разгромил не только свою комнату, Тэхен, — голос отца дрожал — впервые в моей памяти. — Как ты это сделал? Я сделал шаг, не чувствуя, как осколки впиваются в босые ступни. Перед глазами плыло. Окна были выбиты вместе с рамами, мебель превратилась в щепки. Я выбежал в коридор, затем на улицу и замер, не в силах дышать. Весь сад, и высокий кованный забор и часть стены дома — всё было искорежено, словно здесь прошел эпицентр торнадо. — И это всё я сделал? — спросил я. Голос прозвучал глухо, будто не мой. Обернулся к отцу. Он стоял на пороге — бледный, потерянный, маленький на фоне разрушенного дома. — Что я такое, отец? — спросил я. Отец посмотрел на меня. Долго. В его глазах — не было ответа. Только то, чего я никогда там не видел: растерянность и страх. — Я уже не знаю, Тэхен, — сказал он тихо. Впервые в жизни. Он не знал. ____________ Конгломерат был собран в считанные часы. Пятнадцать ведущих специалистов — нейрофизиологи, генетики, инженеры систем безопасности — приглашённые из разных городов, застыли в безмолвном ожидании. Глава Совета занимал центральное место, по левую руку от него расположился Сокджин. Его присутствие было формальностью, но формальностью обязательной. — Сегодня зафиксирован аномальный энергетический выброс, — начал Глава без предисловий. — Мы помним аналогичное событие семь лет назад. Тогда потери были незначительными, а радиус поражения ограничился одним сектором. Сегодня же… — он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — Я проснулся от того, что в моём доме разбились все стёкла. Мебель висела в воздухе. Мой дом — как и ваши, как и значительная часть города. Он активировал голографическую карту, подсвечивая зону поражения. — В соседних городах — полная стабильность, что не может не радовать. Зато здесь трясло так, что любой вулканический кратер на Земле позавидовал бы. Есть пострадавшие. Информационная служба разрывает нас запросами — для них это сенсация. — Он перевёл взгляд на Ким Сынгу. — Я собрал всех лучших учёных и академиков этой планеты. И хочу задать вопрос. Почему? И, если позволите, с какого основания?! Сынгу. Может, вы ответите? Сынгу знал: ему и его отделу придётся непросто. Сектор безопасности — его зона ответственности. Формально он должен был предвидеть, просчитать, предотвратить. Но то, что произошло сегодня, не вписывалось ни в один его прогноз. Он вышел в центр, активировал свою панель, вывел графики. — Произошёл массивный выброс энергии, — начал он. — Природа источника на данный момент не идентифицирована. Предварительный анализ указывает на локализованный псионо-кинетический всплеск неустановленной этиологии. Мы изучаем это аномальное явление, собираем данные, анализируем спектр. Образцы деструкции совпадают с предыдущим инцидентом, однако мощность выросла на несколько порядков, судя по масштабу последствий. — Он сделал паузу. — Обязательно разработаем протокол защиты и план минимизации рисков. Глава наклонил голову — жест, не обещающий снисхождения. — Уж постарайтесь. Именно вам я предоставил все условия для работы. Открыл фонд поддержки вашего сектора. Мы не можем рисковать популяцией и закончить как люди с Земли. — Он поднял руку, обводя всех собравшихся. — Хочу получить отчёт по разработкам этого плана. В кратчайшие сроки. Я повторяю — в кратчайшие. Сынгу стоял в своём кабинете, смотрел в разбитое окно. Внизу бригады сверхлюдей занимались восстановлением — слаженно, бесшумно, без лишних жестов. Работа кипела, но он почти не замечал её. В голове крутилось только одно: его проект под угрозой. И это беспокоило больше, чем разрушенный город. В дверь вошли без стука. — Вызывали? — Намджун остановился на пороге. — Да. — Сынгу не обернулся. — И как тебе произошедшее? — Я был… поражён, — Намджун подбирал слово осторожно. — Масштабом. — Масштаб — вторичен. Важнее механизм. Что послужило триггером? — То, чего мы опасались. — Намджун подошёл ближе, понизил голос. — Его мозг подкинул проблему. Нейрокогнитивная разблокировка. Он кое-что вспомнил. Сынгу резко повернулся. — Что именно? Намджун выдержал паузу. — Правильнее сказать — кого. ____________ — Гуки… Гуки… Кто ты такой, маленький Гуки? — шепчет Тэхен, шмыгая носом. Он нервно, почти зло вытирает слёзы тыльной стороной ладони, размазывая их по лицу. Ему было больно. От всего разом. То, что произошло, не поддавалось объяснению. Стены в трещинах, пол в осколках, мебель — почти разбита. И его работы. Те, которым он отдавал годы, которые лепил, вырезал, дышал в них жизнью. Многие из них не подлежали реставрации. Проще сказать — уничтожены. Здесь лежала скульптура Чимина. Та, которую он вырезал ещё на первом курсе — когда только понял, что этот парень станет ему кем-то большим, чем просто друг. Он тогда долго не мог поймать его улыбку — живую, тёплую, лучистую. А когда поймал — вырезал её в камне навсегда. Сейчас от скульптуры осталась только голова, отколовшаяся и откатившаяся в угол. Улыбка — как осколок. Смотрела в потолок пусто. — Прости, — прошептал Тэхен, касаясь пальцем холодного камня. — Я не хотел. Прости. Рядом, под слоем гипсовой пыли, угадывались очертания другой фигуры. Скульптура Чонгука. Тэхен подошёл медленно, будто боясь подтвердить то, что уже знал. Он лепил её несколько недель — пока Чонгук приходил в студию, позировал, молчал, смотрел своими тёмными глазами. Тэхен тогда старался держать дистанцию — смотреть только как мастер. Но пальцы помнили больше, чем позволяло сознание. Каждый изгиб мышц, каждую родинку, каждую тень под ключицами. Он вложил в эту скульптуру не просто материал. Он вложил в неё себя. Ту часть, которую даже сам себе не решался показывать. Сейчас фигура лежала на боку — без головы, без руки, с трещиной по центру груди, прямо там, где должно было быть сердце. Тэхен опустился на колени. — Ты не должен был пострадать, — тихо сказал он, обращаясь к безмолвному камню. Каждой скульптуре он подарил частичку себя. Относился к ним как к родным. И что теперь? Разбиты. Сломаны почти все. Сердце кровью обливалось, но хуже всего было осознание: всему виной — он сам. Доковыляв до единственного слепка, что чудом уцелел, Тэхен провёл пальцем по надписи на латыни: «Manu mea in manu tua». Слова сами сорвались с губ — тихо, почти неслышно, но они согревали. Работа была прекрасна: его рука в руке другого. Он воплотил то, что хотел. Но теперь даже это казалось насмешкой. Грустная улыбка застыла на губах — комично, нелепо, на заплаканном, растертом до красноты лице. Чимин пришёл ближе к вечеру. Он замер на пороге, не в силах двинуться дальше. Тэхен выглядел так, будто успел побывать на самой страшной войне. Он стоял, опираясь ладонями о дверной косяк по обе стороны, наклонившись вперёд — будто так легче выдыхать воздух. Не пытался скрыть опухшие глаза, растертые до красноты, или сбитое, тяжёлое дыхание. — Чимин… — голос Тэхена прерывался. — Я… прости… я не очень себя чувствую. — Что случилось? — Чимин шагнул ближе, обеспокоенно вглядываясь в лицо друга. — Ты сам на себя не похож. Он мягко затащил Тэхена обратно внутрь — и замер как вкопанный. Масштаб разрушений был чудовищным. — И правда… как после войны, — выдохнул Чимин, оглядывая разгром. — Они почти все… — И твоя тоже, — голос Тэхена был глухим, обречённым. — Твоё состояние… связано с разрушением? — осторожно спросил Чимин. — В том числе. — Тэхен тяжело сглотнул. — Но это капля в море из всего, что произошло. Чимин не стал давить. Он просто начал собирать куски гипса, снимать осколки, наводить порядок. — Я помогу убрать все это, — сказал он спокойно. — А потом поговорим. Ты расскажешь мне всё, что тебя беспокоит. Хорошо? — Хорошо, — шмыгнул носом Тэхен. — И нужно вызвать мастеров — стёкла вставить. Сделать что-то с этими трещинами. — Уже, — Тэхен с трудом выговаривал слова. — Уже вызвал. Пока Чимин собирал разбитые фрагменты, он впервые увидел их хотя бы такими — сломанными, но всё ещё красивыми. Работы, что всё это время были скрыты под полотнами. Он украдкой наблюдал за другом — тот хромал, перетаскивая большие куски мрамора и глины в одну кучу, сгибался под тяжестью, но не останавливался. И впервые за всю их дружбу Чимин задался вопросом: кто на самом деле Ким Тэхен? Он — лучший друг. Но он почти ничего о нём не знает. Вселенская загадка. Хосок был прав: когда перестаёшь принимать подавители, возникает много вопросов. И противоречивые чувства идут в комплекте. Чимин вспомнил сегодняшний разговор с матерью. После той ударной волны, что прошлась по городу, она настоятельно отправила его к Тэхену. Сказала, что тому нужна поддержка. Что он узнает сегодня много интересного о своём друге. Откуда она знала? Чимин никогда этого не понимал, хоть и привык к её странностям. Его родители определённо были не от мира всего. Он посмотрел на Тэхена — тот стоял у слепка, одной рукой придерживаясь за стену, другой — водя по застывшим латинским буквам. В его глазах была такая пустота, что Чимин поёжился. — Тэхен, — тихо позвал он. — Ты как? Тэхен повернулся. Улыбнулся — криво, болезненно. — Я не знаю, Чим, — сказал он. — Я вообще ничего не знаю. Чимин подошёл, положил руку ему на плечо. И они вместе уставились на гору обломков, в которой ещё угадывались очертания былой красоты. — Ничего, — сказал Чимин. — Разберёмся. С тобой — разберёмся. А работы — ты новые сделаешь. Ещё лучше. — Не в этом дело, — Тэхен покачал головой. — Они были частью меня. И я сам их убил. Чимин не нашёлся, что ответить. Он просто стоял рядом и смотрел, как его лучший друг рассыпается на глазах. — Тэхен? Тэхен поднял голову. Смотрит молча — устало, но внимательно. — Я тут… хотел рассказать. Короче, я перестал пить подавители. Казалось, Тэхен совсем не удивлён. — Я заметил, — сказал он, продолжая собирать отломанные куски. — Как?! — Чимин округлил глаза. — Твоё поведение изменилось с самого твоего приезда. — Тэхен выпрямился, стряхнул с ладоней гипсовую пыль. — Тебе лучше вести себя как обычно. Это может быть опасно для тебя. Ты и так сильно отличаешься от всех — без подавителей ты очень открытый и яркий по сравнению с ними. А сейчас… фонтанируешь ещё больше. — Что ты имеешь в виду? — Системе не нужны те, кто похож на людей с Земли. Иначе мы для них — угроза. Чимин зацепился за одно слово: — «Мы»? — Да, мы. И я в том числе, — Тэхён на мгновение сжал в руке осколок, но тут же разжал пальцы. — Приходится мимикрировать. Быть как все. — И как давно ты… не пьешь их? — С самого начала. Тэхён поднялся во весь рост, глядя на ошеломленного друга. — Они просто на меня не действуют, Чимин. Не было смысла травить себя. Ты ведь знаешь, кто мой отец. С самого детства со мной происходят вещи, которые нельзя объяснить логикой. Думаю, я просто любимая подопытная крыска в его личной лаборатории, — он произнес это с такой обреченностью, что воздух в комнате, казалось, похолодал. Чимин не нашёлся, что ответить. Внутри всё перевернулось — от жалости, от непонимания, от горького осознания, как мало он на самом деле знал. — Почему ты мне раньше не говорил? — голос Чимина дрогнул. — Говорю сейчас. — Тэхен выпрямился, сжал в руке осколок стекла, посмотрел на него — на то, как в нём ломано отражается свет. — Поверь, сейчас самое подходящее время. Ко всему приходит свой момент. Вот он и пришёл. Чимин отвернулся. Провёл рукой по лицу. — Оказывается, мы не были настолько близки, — сказал он глухо. — Мне неприятно. — Это чувство называется «разочарование». — Тэхен не стал его утешать. Только объяснил — спокойно, почти как диагноз. — Если ты и дальше не будешь принимать подавители, ты ещё много интересного ощутишь. Приятного и не очень. Чимин опустил плечи. — Я думал продолжить их пить. С Хосоком стало очень сложно, мне тяжело. Первые недели было невыносимо. Столько всего ощутил… думал, что больше не выдержу. — Он поднял глаза на Тэхена. — Но сейчас понимаю: не хочу. Чувствовать и понимать — куда интересней. Я хочу быть на вашей волне. Если я вернусь в прежнее состояние… я потеряю вас. Может, не фактически. Но по-другому. — Он сглотнул. — Не хочу. — Это грусть, — тихо сказал Тэхен. Он улыбнулся — тепло, по-настоящему — и притянул Чимина в объятия. — Ты грустишь сейчас, Чимин. — Тэхен гладил его по спине, пока друг утыкался носом ему в плечо. — Все хорошо. Ты вправе сам выбирать, в каком состоянии тебе быть. — Мне сейчас понятней, — прошептал Чимин. — Как будто всё стало наконец на свои места. Пусть и крутит непонятно, болезненно иногда внутри. Честно сказать… — он сильнее прижался к Тэхену, — такое себе ощущение. — О-о-о да, — Тэхён рассмеялся — уже по-настоящему, искренне. — Как я тебя понимаю. Хочешь фокус? — Он хитро вскинул бровь, и в этом жесте было столько уверенности, что Чимин невольно затаил дыхание. Чимин отстранился, вытер глаза тыльной стороной ладони. В его взгляде мелькнул озорной огонёк — первый за сегодня. Настоящий Чимин, не придавленный химией, всегда был жадным до чудес. — Вот этого я и боялся. Ты совсем не жалеешь мою нервную систему, — нервно хихикнул Чимин. Тэхён медленно разомкнул объятия. Чимин тут же протестующе заныл, инстинктивно потянувшись руками обратно, словно пытаясь вернуть утраченное тепло. — Ох и лиса же ты, Чимин, — Тэхён ласково качнул головой. — Откуда в тебе одном столько жажды ласки? Подожди секунду. Крушить так крушить. И он схватил пуховую подушку, уцелевшую в погроме, и без тени сомнения рванул наволочку. Белоснежный вихрь перьев брызнул в стороны, мгновенно заполнив студию невесомым снегом. — Я, конечно, поражен твоим радикализмом, но… Тэхён! Нам и так работы по горло, что ты натворил?! — Чимин возмущенно всплеснул руками, хмуря брови и оглядывая засыпаную пухом комнату. — Да замолчи ты хоть на мгновение, — отмахнулся Тэхён, загадочно улыбаясь. Он замер, прикрыв глаза, и пространство вокруг них вдруг натянулось, как струна. В следующую секунду воздух пришел в движение. Пушинки, только что покорно падавшие вниз, подхватило невидимым потоком. Они закружились, сплетаясь в сложные узоры, и внезапно застыли — прямо в воздухе, вопреки всем законам физики. У Чимина буквально отвисла челюсть. Он застыл, часто хлопая ресницами, и начал медленно вращаться вокруг своей оси, боясь даже дышать, чтобы не разрушить эту хрупкую магию. — Как… как ты это сделал? — выдохнул он, не в силах скрыть детский восторг. — Потому что я волшебник, — Тэхён подмигнул ему. Чимин, теперь похожий на большого восторженного ребенка, начал бегать между застывших «снежинок». Он дул на перья, пытался ловить их в ладони, смеялся и то и дело чихал от лезущего в нос пуха. Тэхён наблюдал за ним, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. Теперь он знал: его сила умеет не только крушить кости и выбивать окна. Она может созидать красоту. Он напомнил себе: когда мир рушится, нужно цепляться за что-то светлое. За восход, за шепот ветра или за Чимина, который в этот момент был его личным маленьким солнцем. Радость — это сеть для ловли душ. И одну такую душу Тэхён только что поймал в ловушку из пуха и смеха. — Чимина-а-а! Ну прекрати, — со смехом прикрикнул Тэхён, когда друг в азарте едва не снес уцелевший торшер. — Ты сейчас окончательно тут всё разнесешь! Чимин замер на полшага, облепленный перьями, с виноватой, но счастливой улыбкой. И Тэхен вдруг подумал: вот ради кого стоит уметь не только разрушать. Ради таких мгновений — жить.