P.S. твой любимый Ви/зави.

После того фокуса с перьями мой статус в глазах Чимина официально сменился с «лучшего друга» на «дипломированного волшебника». И, кажется, это пожизненно. — Чимин, даже не проси. Нет. — Ну, пожалуйста, Тэхен-а-а, ну всего один разочек! Маленький! — Я уже жалею, что показал тебе это. Теперь я чувствую себя твоей персональной феей-крёстной. — Ну и ладно, — он демонстративно отвернулся, надув щёки так, будто в них поместилась вся мировая несправедливость. — А вот это называется манипуляцией. — Нет, Тэхен. Это называется «лишить ребёнка последней радости в этой серой жизни». Мне всего-то двадцать два годочка, я в самом расцвете сил и любопытства, — он выпятил нижнюю губу и посмотрел на меня так жалостливо, что даже у любого другого сверхчеловека сердце превратилось бы в лужицу. — Мы на лекции, если ты не заметил, — я постарался придать голосу строгости. — Говори тише. Он придвинулся почти вплотную и зашептал мне прямо в ухо — обжигая кожу дыханием: — Да посмотри вокруг! Разве на нас кто-то смотрит? Все разбились по парам, обсуждают проект, шумят… Мы всё равно всё закончили. Ну, Тэ-э… — Как же тебя много, Пак Чимин, — я потёр переносицу. — И зачем ты только сел со мной сегодня? — Потому что у нас любовь, — он хитро прищурился и расплылся в своей самой обезоруживающей улыбке. — Смотрю, ты уже и в любовь поверил? Я моментально понимаю, что сработал триггер. Слово «любовь» отозвалось в нем совсем не в лучшем смысле. Чимин тут же становится серьезным и отводит взгляд. — Ты сейчас такой из-за Хосока? — я осторожно накрыл его ладонь своей, перебирая короткие пальцы в успокаивающем жесте, — хочешь я с ним поговорю? Чимин продолжал молчать, буравя взглядом точку на столе. Тишина затянулась. Он тяжело выдохнул, и когда наконец поднял на меня глаза, в них плескалась такая вселенская печаль, что мне захотелось немедленно спрятать его от всего мира и никогда больше не выпускать наружу. — Если тебе нетрудно… — едва слышно прошептал он. — Конечно, Чим. Я же вижу, как ты прячешься за всей этой своей непосредственностью. Как за щитом. — Ничего я не прячу, — он попытался вернуть лицу беззаботность, но голос дрогнул. — Я просто не могу быть грустным двадцать четыре на семь. Что бы ни происходило, я должен идти по жизни так, словно ступаю босиком по белому шёлку. — Ты хотел сказать — босиком по битому стеклу? — я сжал его руку чуть сильнее. — Где есть хотя бы капля любви, там есть океан терпения, — мечтательно произносит Чимин, возвращая себе маску напускного веселья. — Ничего, я в порядке. — Притворюшка, — я улыбаюсь ему. — Смотри. Я опускаю руку под стол и виртуозно кручу стилус, не касаясь его пальцами. Чимин реагирует на эту мелочь как на самое настоящее чудо. И я снова превращаюсь для него в «феечку». — Я тоже так хочу уметь, — он прикусывает губу, и в его глазах вновь вспыхивает блеск искренней радости. — Поверь, лучше просто смотреть на это со стороны. Даже у такой мелочи была — и остается — своя цена. И тебе лучше не знать, какая. __________ Сегодня очередной день «Х». Настроение окончательно портится. Тот самый день, который раз в неделю нужно провести в усадьбе Кимов. Пусть в последнее время Джин подозрительно спокоен. Не давит, не лезет в душу и даже не напирает чрезмерным вниманием. Тэхен бы сказал, что с ним в какой-то мере интересно. Он разбирается в науке, много знает о людях — что немаловажно. Огромное количество прочитанной литературы, той самой, землян, — о чём всегда можно поговорить и почерпнуть для себя интересное. Пока между нами нейтралитет, можно не напрягаться. Как было в самом начале. Заезжая в поместье Кимов, я замедляю скорость. Меня тянет. Тянет сходить туда. Останавливаюсь на краю обочины. Выхожу. Погода тёплая, но не жаркая, как в тот день. Сейчас я в чертогах своей памяти, воскрешаю события того дня. Теперь я знаю самый короткий маршрут. И вот я здесь. В самом центре лабиринта. Стою. Безмолвно вкушаю тишину с удручающим чувством тоски. Кажется, даже пропала чарующая магия этого места. Сирень больше не цветёт, в беседке — листья, сорванные ветром. Будто даже это место скучает по нему. После той встречи я узнал, что Чонгук тоже любит приходить сюда. Но с того раза мы больше не пересекались — словно невидимый дирижер развел наши графики, заставляя посещать это святилище по очереди.  Я часто находил после Чонгука интересные вещи, оставленные для меня. Самые нелепые — резинки для волос. Сначала я даже злился. А потом почему-то стал их собирать. Я находил питательные батончики. Один раз — лоток с клубникой. А самое удивительное — он подтачивал мои карандаши, которые я случайно забывал здесь. Оказывается, к такому быстро привыкаешь. Удивительно: даже самые тёплые воспоминания могут вызывать грусть. Вот такой парадокс. В нос ударил знакомый запах и я весь напрягся. Какая жалость, не думал, что он меня так быстро найдет. — Тебе грустно? — голос Джина раздался за спиной. Я медленно обернулся, не спеша надевать привычную маску. — Развеселишь? — мой вопрос повис в воздухе, пропитанный неприкрытым вызовом и тоской. — Как всегда, моя любимая заноза, острит. Он делает шаг. Потом ещё один. Подходит без сомнений и — после долгого времени — обнимает. Прижимает к себе то тело, которое так полюбил. Не сдержался. — Не надо, — говорю я. Голос глухой. — Пожалуйста, отпусти. — Не хочу. — Джин не разжимает рук. — Я соскучился. Всего пять минут, Тэхен. Я даю слово: сегодня ближе чем на метр не подойду. Только позволь? Я молчу. Вдыхаю поглубже. И всё же немного расслабляюсь в его руках. — Мне нравится твой запах, — шепчет он. — Ты пахнешь всем, что я так люблю. Его пальцы тянут ворот моей рубашки. Он проводит носом по ключицам, зарывается в яремную впадину, глубоко втягивает запах. — Прекрати, — прошу я. — Пожалуйста. — А то что? — Джин не останавливается. Ведёт носом по щеке, медленно приближаясь к мочке уха. И правда — что он может ему сделать? Кроме как просто стоять и терпеть, стиснув зубы. — Тэхен, — голос Джина становится ниже, почти хриплым. — Я добиваюсь тебя, как птица — семечку. Я хочу быть с тобой ближе, чем сейчас. Я могу коснуться тебя, но это не помогает. — Он замолкает. Пауза затягивается, давит. — Потому что я коснусь только губ, или волос, или щеки, — продолжает он. — Но мне нужен весь ты. Его дыхание у моего уха. — Я не знаю, как мне коснуться тебя. — Джин почти шепчет. — Ты безжалостен ко мне. Разве я не прав? Я не отвечаю. Стою. Смотрю куда-то в пустоту. Чувствую тепло чужого тела, чужую тоску, чужую одержимость. — Разве я не прав? — повторяет Джин. — Прав, — тихо говорю я. — Но это ничего не меняет, — я затихаю, выталкивая из себя тяжелый, рваный вздох. — Наши отношения обречены. Как ты не поймёшь? Он замирает. Это не те слова, которые Джин рассчитывал услышать. Ласка мгновенно испаряется, сменяясь ледяным презрением. Он грубо отталкивает меня, кривя губы в такой гримасе, словно только что прикоснулся к чему-то мерзкому. В одно мгновение из «влюбленного» он превращается в надзирателя. — К ужину будь готов. У нас будут гости. И попрошу: впереди следи за своим языком. Он замер всего на минуту, прожигая меня своим оскорблённым взглядом, и наконец ушёл. Оставил меня одного — того самого «меня», который всё это время почти не дышал. Воздух с трудом, толчками начал возвращаться в лёгкие. Я прекрасно понимал, насколько опасно балансирую на тонком канате чужого терпения. И был уверен: рано или поздно мы оба сорвёмся вниз. Гостей было много. Я сидел за длинным столом, без малейшего интереса слушая их пустые, напыщенные истории. Терпеливо выдерживал на себе чужие взгляды — пусть украдкой, но я чувствовал их кожей. От всей этой элитарности мне было не по себе. Я смотрел перед собой невидящим взором. Почему-то я думал о них свысока, полагая, что за этими величественными фасадами скрываются лишь расчетливые умы. Я мнил себя глубже этих аристократов, унаследовавших влияние и деньги; считал их праздными, поверхностными существами, чей кругозор ограничен выгодой, а души — абсолютные пустозвоны. От мыслей меня отвлек вопрос главы судебного арбитража, чьего имени я даже не удосужился запомнить: — Так куда же подевался Чон Чонгук? Вилка соскочила с маслины. Я скрипнул по тарелке — не позволительно громко. Тишина на секунду стала вязкой. Джин посмотрел в мою сторону — укоризненно, коротко — и продолжил нарезать кусочки утиной грудки, подкладывая их мне в тарелку. Жест слишком заботливый, чтобы быть искренним. — Он отсутствует по моему поручению, — ответил Джин ровно, по-деловому, положив нож и вилку на тарелку. Посмотрел на судью — выжидающе. — По делу. — И как долго продлится его деловая поездка? — Уже скоро приедет. Отвечая, Джин не сводил с меня глаз, подмечая каждую перемену в моем лице. Мне было сложно скрыть ликующую улыбку, поэтому я спрятал её за бокалом, сделав небольшой глоток и отчаянно пытаясь потушить счастливый блеск в глазах. — Я хотел обратиться к вам с просьбой, — вновь заговорил судья. — О какой именно? — Речь пойдет о Чон Чонгуке. Правда, я ещё не говорил с его родителями, но не думаю, что возникнут проблемы — учитывая положение их сына, им это будет только на руку. А вот с вами договориться куда сложнее. Все знают, насколько близок вам Чон. — Ближе к сути, не томите, — голос Джина прозвучал сухо, прерывая затянувшееся вступление. — Всем наверняка известно, что в нашей семье траур. Моя дочь Соён осталась без пары после того аномального выброса. Её супруг трагически скончался... Я изначально не благоволил этому союзу. Мне становится душно. В груди разливается липкий холод, и тошнота подступает к самому горлу. Плохо вдвойне: от осознания, что по моей вине погиб живой сверхчеловек, и от предчувствия, куда ведёт этот разговор. — …и так как у моей дочери в коде нет даже запасного варианта, не оставаться же ей вдовой до конца дней. Я узнал, что в семье Чон у единственного наследника код вообще ни с кем не совпал. Какая ирония: видимо, для него ещё просто не создали подходящего сверхчеловека. И даже если это когда-то случится, сомневаюсь, что это будет своевременно и гуманно для нашего общества. — Что именно вы предлагаете? — вмешался отец Джина, чеканя слова. — Я считаю прекрасной перспективой воссоединить их в брачный союз. Минутная тишина повисла над столом. Тяжёлая, липкая. Кто-то уже кивал, кто-то переглядывался с одобрением. Тэхен начал бледнеть. Он даже мысли не допускал, что у Чонгука возможна другая пара. Он просто никогда об этом не думал. А сейчас узнал, что он без пары — и тут же ему её нашли. Джин ликовал. Внутри — холодное, хищное удовольствие. Для него всё складывалось куда проще, чем он планировал. Ему всего лишь нужно было немного подтолкнуть — и ждать, когда само взорвётся. Наблюдать за Тэхеном, как тот бледнеет, сливаясь со скатертью стола, — он чувствовал себя садистом, получающим от этого удовольствие. Камень брошен. Посмотрим, как далеко разойдутся круги… — Странная просьба, но соглашусь — перспектива заманчивая, — подытожил отец Джина. — Думаю, сначала вам нужно обсудить это с семьёй Чон. Я лично не против. А ты что скажешь, Джин? — Отец, я думаю, мисс Чон будет в восторге от такой перспективы, — Джин растягивает губы в улыбке, которая не затрагивает глаз. — Насколько мне известно, её крайне удручает, что их наследник до сих пор без пары. К тому же… — Прошу меня простить, — нагло перебил я. — Раз уж здесь каждый волен высказывать своё мнение, то у меня оно тоже имеется. Стоило бы сначала спросить у самого Чонгука: а согласен ли он? Я с грохотом отодвинул стул. Звук получился непозволительно резким, режущим слух, но мне было плевать на правила приличия — сил слушать этот торг больше не осталось. — Позвольте откланяться, господа. Приятного вечера. Я чувствовал на себе десятки недоумённых, тяжёлых взглядов, но не обернулся. Мне было всё равно, что подумают эти снобы. Боялся ли я последствий? Нет. Гнев выжег страх до основания. Мне хотелось лишь одного — оказаться как можно дальше отсюда. Я едва успел добежать до уборной. Тошнота накатила с такой силой, что мир перед глазами поплыл. Когда желудок наконец опустел, легче не стало. Я сполз по стене на холодный кафель, подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом. Дыхание было рваным, тяжёлым. Я кусал губу до тех пор, пока не почувствовал солоноватый вкус крови, но в горле всё равно стоял горький ком, словно я проглотил кусок битого стекла. Тихий скрип двери. Я не поднимал головы — не нужно было гадать, кто за мной пришёл. Я кожей чувствовал его присутствие. — Тебе плохо? — раздался над головой его голос. Слышать в его голосе эту напускную, лестную нежность — тошно. Его пальцы, холодные как лёд, бесцеремонно приподнимают мою голову. Джин убирает прилипшие к лицу пряди и смотрит на меня с неприкрытым, почти безумным торжеством. — Почему ты так смотришь на меня? — Как — «так»? — он не убирает рук, игнорируя то, как я пытаюсь оттолкнуть его руку своего лица. — Словно я только что предал всю твою вселенную. — Быть может, так оно и есть… — Я с трудом сглатываю кислую вязкость, заполнившую рот. Слова сами срываются с языка, прежде чем я успеваю их остановить: — Пожалуйста, не соглашайся… — прошу я едва слышно. — Не надо. — С чем именно, Тэхён? С чем я не должен соглашаться? Его ладони мертвой хваткой впиваются в мои щёки, фиксируя голову. Мне до тошноты неприятно. Хочется закричать, что не эти руки я мечтаю чувствовать на своей коже, не эти глаза хочу видеть напротив… Но темнота оказалась милосерднее. Она забрала меня раньше, чем я успел произнести это вслух. __________ — Вы уверены, что с ним всё будет в порядке? Врач не ответил сразу. Он медленно сложил инструменты в кейс. В его движениях не было суеты — только безупречная, стерильная точность. Подавители в его собственной крови работали идеально, превращая лицо в неподвижную маску. Наконец он поднял взгляд на Джина. Холодный. Пустой. — У субъекта произошёл обморок. Реакция нетипичная, — голос врача звучал ровно, как гул работающего прибора. — Учитывая, что в его крови полностью отсутствуют регуляторы, уровень тревожности подскочил до критической отметки. Организм не выдержал перегрузки и просто «отключился». Врач на секунду задержал взгляд на бледном лице Тэхёна, и в этом взгляде проскользнуло нечто сродни научному интересу к дефектному экспонату. — Это редкое явление для нашего общества. Отсутствие химического контроля делает его систему нестабильной. Любой эмоциональный триггер может повторить этот сценарий. — Он закрыл кейс с сухим щелчком. — Рекомендую изоляцию и покой. Ему нужно время, чтобы его... первобытная химия пришла в равновесие. После ухода врача Джин всё равно не находил себе места. Видя Тэхёна таким обессиленным, похожим на хрупкую фарфоровую куклу, он ощущал, как внутри ворочается тяжёлая, тёмная забота. Джин бережно растирал каждый его палец в своих ладонях, пытаясь согреть. Он вспомнил ту единственную вспышку жизни: радость Тэхёна в загоне с жеребцами, его искреннюю улыбку и смех... — Гуки… — едва слышный шелест сорвался с губ Тэхёна. Джин замер. — Гуки, обними меня, мой малыш… Я тоже скучал. У Джина внутри всё оборвалось. Видя, как Тэхён во сне тянется к его руке, как подставляет щёку под ладонь и сладко улыбается, Джин звереет. Ярость затапливает разум. В эту секунду он хочет только одного: стереть Чонгука из этой реальности навсегда. __________ Я проснулся поздней ночью в абсолютной темноте. Резко поднялся — и мир качнулся, голова закружилась от слабости. Внутри пульсировало лишь одно желание: домой. Меня непреодолимо, до дрожи, тянуло в студию, словно там осталось что-то жизненно важное. Формально я не нарушал договорённостей, поэтому, стараясь ступать как можно тише, пошёл почти на ощупь. Каково же было моё удивление, когда в гостевой меня настиг ледяной голос отца Джина: — Ты куда-то собрался? Я замер, сердце пропустило удар. — Я… — буркнул что-то невнятное. — Мне нужно домой. Отец просил… — Тэхен, не лги мне, — Хюн Шик перебил меня жёстко, без тени привычной вежливости. — Твой отец в курсе твоего обморока и обещал заехать только утром. И если ты не заметил, на улице ночь. Я впервые слышал, чтобы он говорил со мной в таком тоне. В полумраке его черты лица казались высеченными из камня — резкими и неподвижными. Ироничная, покровительственная улыбка застыла на губах, а свет ламп играл на шёлке его галстука. В этом мужчине всё, до последней пуговицы, кричало о власти. — Хочешь отведать со мной вина? — он приподнял бокал с рубиновой жидкостью. Я застыл в растерянности. Сам Лидер всех фракций нарушал собственный закон. — Разве вам можно? Это же под запретом. — Ты удивлён? — Немного. — Справедливо, — он усмехнулся, смакуя глоток. — Но согласись: запретный плод сладок. Я не могу отказать себе в этом маленьком удовольствии. — Вы очень похожи в этом на Джина, — сорвалось у меня с языка. — Приму это за комплимент, а не за упрёк, — он сузил глаза. — Впрочем, о Джине я и хотел поговорить. Внутри всё напряглось. Предчувствие подсказывало: этот разговор не сулит мне ничего доброго. — Иди сюда, сынок, присядь. Хочу видеть тебя ближе, — он по-хозяйски указал на кресло. — На тебя приятно смотреть, ты очень красивый юноша. Признаться, я даже немного завидую сыну. Только не говори ему об этом, — он снова отпил вина и прищурился, глядя на меня, как на редкий экспонат. — Я заметил одну крайне неприятную вещь: ты совсем не жалуешь Джина. Скажи мне честно, что происходит? С ним-то всё ясно — он одержим тобой. Но ты... ты сопротивляешься каждому его шагу. Почему, Тэхен? Я замер, надеясь, что это мой шанс. Если Лидер всех фракций поймёт меня, он сможет всё изменить. — Вы можете помочь мне пройти тест на совместимость ещё раз? — выпалил я, затаив дыхание. Последовала долгая, удушающая пауза. Под его пристальным, нечитаемым взглядом мне захотелось вжаться в спинку кресла и исчезнуть. — Ты усомнился в системе? — его голос стал тихим и опасным. — Мне кажется, произошла ошибка. — Хорошо, Тэхен. Допустим, — Хюн Шик сделал паузу, смакуя вино. — Даже если так, и ты окажешься прав… Какими, по-твоему, будут последствия? — Я думаю, в таком случае всем будет лучше, если мы с Джином разойдёмся. — Ты правда так думаешь? — в его голосе проскользнула вкрадчивая, опасная мягкость. — Я абсолютно уверен… — Тэхен? — он оборвал меня на полуслове. И в этот миг я осознал: я совершил самую большую глупость в своей жизни, затеяв этот разговор. — Ты действительно полагаешь, что я позволю тебе бросить моего сына? — на его лице заиграли желваки, ноздри хищно раздувались. Видеть Главу в таком состоянии было жутко. Хюн Шик со звоном поставил бокал на столик — звук разбившейся тишины ударил по нервам. Он поднялся рывком, неожиданно легко схватил меня за отворот пиджака и вскинул на ноги, словно я ничего не весил. Я замер, чувствуя себя в пасти у льва. — Запомни! — прошипел он мне в самое лицо. От его дыхания пахнуло терпким вином и сталью. — Никто и никогда просто так не уходит из семьи Кимов! Ты будешь удовлетворять потребности моего сына так, как он того захочет. Будешь послушной тенью, во всём потакая его прихотям. Если я ещё раз увижу, что Джин расстроен по твоей вине, или это хоть как-то отразится на делах семьи… я превращу твою жизнь в нечто невообразимое. Ты меня понял?! Хюн Шик отпустил меня так же внезапно, как и схватил. Он принялся заботливо разглаживать невидимые складки на моей одежде — словно только что не угрожал мне уничтожением. — А сейчас ты свободен, — он вернул лицу маску притворной доброжелательности. — Тебе нужно отдохнуть, сынок. Я не мог оставаться здесь ни секундой дольше. Выбегая из комнаты, я задел что-то на ходу. Сзади послышался звон чего-то бьющегося — но я не обернулся. Плевать. Главное — убраться отсюда. Я ехал на автомате. В голове по кругу проигрывался разговор с Хюн Шика, принявший опасный, почти смертельный оборот. Я могу сопротивляться сколько угодно, но пока Ким-старший видит во мне собственность своего сына, покоя мне не будет. Только припарковавшись в подземке, я позволил себе первый полноценный выдох. Поднимаясь на этаж, я чувствовал себя окончательно выпотрошенным. Сил оставалось только на то, чтобы дотащить своё тело до душа и рухнуть в кровать. Створки лифта разошлись, и я вышел в коридор, еле волоча ноги. И тут я замер. Не поверил глазам. Я начал подходить — медленно, затаив дыхание. Если это морок или галлюцинация от усталости, я готов остаться в ней навсегда. Облокотившись на мою дверь и запрокинув голову, спал Чонгук. Я тихо опустился на корточки рядом. Эмоции захлестнули меня с головой. Только в эту секунду я осознал, как дико скучал — до дрожи в коленях, до сбоя в ритме сердца. Грудную клетку изнутри царапало нечто живое, требующее выхода… к нему. Я знал, что не сдержусь. Пальцы сами зарылись в его густую копну волос. Дышать стало невыносимо трудно. Облизав пересохшие губы, я подался вперёд и припал прохладным ртом к его тёплым, пахнущим сном губам. Я двигался смелее, углублял поцелуй, и этот температурный контраст сводил с ума, рвал душу в клочья. Чонгук не растерялся. Он узнал меня даже с закрытыми глазами. Ответил с жадным, голодным отчаянием. Его рука резко вцепилась в мой воротник, вжимая в себя, язык толкнулся навстречу, сминая мои губы в неистовом ритме. Когда он с неохотой отстранился всего на миллиметр, его шёпот обжёг мне лицо: — Я скучал… Я молчал, глядя в его глаза — бушующий ураган. Чёрные зрачки, расширившиеся от желания, затягивали в ледяной океан, лишали рассудка. Этот взгляд кромсал меня на части. Моя улыбка, я уверен, была измученной и просящей. Мы снова впились друг в друга. Долго, чувственно, до колючих мурашек. Я чувствовал, как сознание затягивает пелена возбуждения, и, не желая выдавать свою беспомощность, первый мучительно отстранился. — Ты не представляешь, насколько ты сейчас красивый, — Чонгук обхватил мои горящие щёки ладонями, заставляя смотреть прямо на него. — Нам не нужны оправдания. Достаточно того, что мы оба этого хотим. Ты — совершенство. Я мечтал о таком… Нет, — он принялся покрывать поцелуями всё моё лицо, — о таком я даже не смел мечтать. Мой запретный. Мой невозможный. Мы одновременно потянулись друг к другу, понимая: теперь не остановимся. Суть была не в том, чтобы просто оказаться в одной постели, а во всём том, что неизбежно вело нас к ней все эти долгие, мучительные дни. Мы целовались взахлёб, не успевая сделать вдох, натыкаясь на стены в темноте, не в силах разорвать этот контакт ни на секунду. Когда одежда была сброшена, и Тэхен остался перед ним полностью обнажённым, Чонгук на мгновение отстранился. Ему нужно было увидеть. Запомнить. Сохранить в памяти каждую линию этого тела, уверенную полуулыбку и тот самый пронзительно-красивый изгиб между шеей и плечом. В этом свете Тэхен казался воплощением совершенства. — Тэхен, ты мне доверяешь? — голос Чонгука сорвался, дыхание было тяжёлым, а в умоляющем взгляде читалось нетерпение. — Как самому себе, — выдохнул я, глядя ему прямо в глаза. Слова больше не были нужны. Чонгук обошёл меня со спины и коснулся губами выступающего позвонка у основания шеи. Я затрепетал в его объятиях, рефлекторно запрокидывая голову ему на плечо, подставляя кожу под новые поцелуи. Я и не догадывался, насколько чувствительной может быть эта зона. Возбуждение стало одновременно приятным и болезненным. Я невольно застонал, когда пальцы Чонгука коснулись моего естества. Внутри всё горело. — Включи свет, — прошептал он мне в ухо. — Хочу видеть тебя. Я смог лишь кивнуть и сделал два хлопка. Комната наполнилась неяркой, интимной подсветкой от пола. — Солнце, мне нужен крем или какое-то смягчающее средство... У тебя найдётся? — Зачем? — я едва соображал, вопрос казался максимально неуместным в этом пламени. — Нам это понадобится. Всё ещё не до конца понимая, я протянул руку к прикроватной тумбе и нащупал тюбик крема для рук. После работы с глиной кожа всегда сохла, и я привык держать его под рукой. В полном недоумении я протянул его Чонгуку. Он перехватил мою руку, притягивая ближе, и посмотрел так глубоко, что у меня перехватило дыхание. — Тэхен… ты же понимаешь, к чему всё идёт? Тэхён с ребяческой улыбкой, чуть стесняясь, кивает. Кажется, он действительно понимает — или очень хочет понимать. — Ты так и будешь со мной сегодня говорить одними жестами? — усмехается Чонгук. Он прижимает Тэхёна крепче, покрывая его лицо мелкой россыпью поцелуев. — Слова больше не нужны, — шепчу я, глядя ему в глаза. — Хочу говорить с тобой только телом… Чонгук в миг становится серьёзным. В его взгляде вспыхивает нечто тёмное, жаждущее, чего я никогда не видел прежде. Одним рывком он подхватывает меня на руки, и я инстинктивно обхватываю его шею, чувствуя кожей его сбивчивое дыхание. Он несёт меня к кровати и опускает на простыни, которые кажутся ледяными по сравнению с жаром его тел. Он нависает сверху, блокируя любые пути к отступлению, превращая весь мой мир в пространство между нашими лицами. — Сладкий, обратной дороги нет, — с этими словами он жадно впивается в мои губы. Он напирает, требуя полного подчинения. Этот жёсткий поцелуй клеймит, причиняя вполне ощутимую боль, но я лишь сильнее вжимаюсь в него. Укусив в ответ, я наслаждаюсь металлическим вкусом крови на языке. Его руки больше не ласкают — они требуют, подчиняют, лишают воли. — Хочу сам… можно? — выдыхаю я, пытаясь перехватить инициативу. — Нужно… Ловя его дыхание ртом, я чувствую, как уплываю, распадаясь на молекулы. Растекаюсь податливым воском, и Чонгук жадно пользуется этой слабостью. Его взгляд затуманился, потемнел, стал по-настоящему голодным. Резким движением он переворачивает меня на живот. Я вскрикиваю, утыкаясь лицом в подушку. Чонгук помогает мне прогнуться в пояснице, властно приподнимая за бёдра. Я чувствую, как его пальцы сначала дразнят, поглаживая снаружи, а затем медленно, неумолимо проталкиваются внутрь. От неожиданной резкой боли я инстинктивно подаюсь вперёд, пытаясь ускользнуть. Но Чонгук лишь сильнее тянет меня за бёдра назад на себя, погружая палец ещё глубже. — Тэхён, я знаю… сначала будет больно. Потерпи, — шепот Чонгука обжигает кожу. — Мне нужно подготовить тебя. Расслабься, малыш. Обещаю, скоро тебе будет очень хорошо… Я до боли зажмуриваюсь, пытаясь привыкнуть к чужеродному, распирающему ощущению внутри. Чонгук действует осторожно: увлажняет, растягивает, одновременно лаская меня спереди. Я сам не замечаю, как инстинктивно начинаю подаваться назад, насаживаясь на его пальцы, требуя большего. Его дыхание щекочет шею, зубы то и дело прикусывают нежную кожу, и в этот момент я окончательно отпускаю контроль. Вдох. Стон. Рваный выдох. Его присутствие порабощает мой слух, заполняет всё пространство вокруг. Мне безумно, до дрожи хорошо. — Малыш, я больше не выдержу… — голос Чонгука срывается. Он на грани безумия от одного только вида моей податливости. Что с ним будет, когда он наконец вкусит этот запретный плод — ему страшно даже представить. — Да, вот так… двигайся для меня… Его руки блуждают по моему телу, губы клеймят каждый позвонок. Я чувствую вибрацию его голоса всем своим существом. Накрывает. Чонгук входит медленно, с трудом преодолевая сопротивление мышц. — Тэхён, расслабься… — он сжимает челюсти до скрежета зубов, боясь сорваться раньше времени. — Малыш, ты такой… ммм… — Чонгук, больно… — вскрикиваю я, впиваясь пальцами в простыни. — Я знаю, солнце. Сейчас… сейчас привыкнешь… Он входит на всю длину — плотно, до невозможной тесноты. Я чувствую, как мои мышцы жадным кольцом сжимаются вокруг его плоти. Ему слишком хорошо в моей глубине. Скольжение назад — и снова резкий толчок, выбивающий из меня гортанный стон. Ещё. И ещё. Вперёд-назад, в самую суть, пока Чонгук окончательно не теряет над собой контроль. — Пожалуйста… — умоляюще срывается с моих губ. — Чонгук, не останавливайся… И тогда Чонгук начинает двигаться в полную силу — мощно, ритмично, неукротимо. Я в его руках — как трепетная струна, нетерпеливая и жадная, натянутая до самого предела. Ещё мгновение, рывок — и тишину комнаты разбивает мой сильный, протяжный стон. Мы сорвались в эту бездну почти одновременно. — Ты великолепен, Тэхён… — выдыхая и вдыхая жадными глотками, сбивчивым голосом шепчет Чон. Тэхён был не в силах сопротивляться этому шёпоту; он начал целовать Чонгука, пока тот гладил и крепко обнимал его, сплетая их пальцы в крепкий замок. — Понимаешь, как дорого это стоит? — продолжаю шептать в самые губы, не прекращая их целовать. — Что именно? — То, что сейчас пробивается на свет между тобой и мной. — И что же это? — Драгоценный росток… росток правды. Нам больше нечего скрывать друг перед другом. — И в чём же твоя правда, малыш?.. — В том, что я больше не смогу без тебя. Моя правда в этом. Я ложусь ему на грудь, лениво вырисовывая пальцами невидимые узоры на коже. Прямо сейчас я проживаю все времена сразу. В моей голове звучит симфония из любви, злобы, страха, радости и печали. И среди этого хаоса я отчетливо слышу голос той самой «куропатки». Это была именно она — la petite mort. Моя маленькая смерть.