P.S. твой любимый Ви/зави.

Тэхен паркуется на подземном уровне своего жилого сектора, но не спешит подниматься. Вместо этого он выходит через боковой выход и долго бродит по пешеходным улочкам ночного города — освещённым мягким, приглушённым светом, который регулируется автоматически в зависимости от времени суток. Воздух прохладный, с лёгкой горчинкой фильтрованных выбросов — система очистки работает безостановочно, но не может скрыть полной стерильности этого пространства. Он идёт как неприкаянный, пытаясь раствориться в холодной искусственной свежести. Его сектор — один из престижных жилых комплексов для сверхлюдей среднего и высшего звена. Семиэтажное здание с фасадом из матового композита, меняющего оттенок от серого к тёплому серебру в зависимости от освещения. В этой архитектуре нет резких линий — только плавные переходы, широкие панорамные окна с интеллектуальным затемнением, балконы, утопающие в вертикальном озеленении. Внутренний двор — не безликая зона отдыха, а продуманное пространство с каскадными клумбами, фонтанами и скамьями из полированного композита. Погружённый в невесёлые мысли, он почти не смотрит под ноги и не сразу замечает, как ноги сами приносят его к центральному входу. Хочется одного: скорее зайти, приложить ладонь к сенсорной панели, закрыть дверь на все блокировки и залезть в горячую ванну. Открыть кран на полную — и просто смотреть, как этот день утекает в водосточную трубу. Но тишина двора разбивается о знакомый силуэт. Неподалёку от центрального входа, опираясь плечом о капот своего электромобиля, стоит Чонгук. Свет фонаря — единственный источник тепла в этом холодном кадре — ложится на его плечи серебром. В животе у Тэхена что-то ухает вниз, перекручиваясь тугим узлом. До мурашек красивый. И этот озноб — вовсе не от ночного холода. Внутри всё встрепенулось. Тэхен только сейчас понимает, как отчаянно ему не хватало его все эти бесконечные часы. Глаза напротив не обманывают — в них та же выжженная пустыня. Тэхен подходит ближе, но всё равно замирает на расстоянии, которое кажется сейчас непреодолимым. Секунда тишины затягивается, становясь почти осязаемой. Тэхен медленно протягивает руку и цепляется за рукав кожаной куртки Чонгука. Держит крепко, словно это единственная опора в мире. Он смотрит снизу вверх — затравленно, грустным тягучим взглядом, безмолвно крича о том, как ему было сегодня тяжело. Чонгук не шевелится, лишь шумно выдыхает. А в следующее мгновение он сокращает дистанцию, рывком притягивая Тэхёна к себе. Объятия выходят почти отчаянными. Чонгук утыкается носом в его висок, закрывает глаза и начинает покрывать его скулу нежными, частыми поцелуями. А после — замирает, тесно прижимаясь своей горячей щекой к щеке Тэхёна, словно пытаясь слиться с ним воедино и уловить малейшее движение его ресниц. Одна его рука плотно удерживает Тэхёна за поясницу, а вторая зарывается в густую копну шёлковых волос, притягивая ещё ближе. В этой тесной «колыбели» из чужих рук Тэхён чувствует себя одновременно и пойманным, и спасённым. Постояв так ещё немного — несколько долгих ударов сердца, — Чонгук молча открывает дверь. Аккуратно, бережно, будто Тэхен может разбиться, усаживает замершего парня в прогретый салон. Они едут в тишине. Не тяжёлой, не чужой — такой, которую не хочется нарушать. Кажется, любое слово сейчас будет лишним. Чонгук накрывает руку Тэхена своей, переплетает их пальцы — медленно, почти благоговейно. Подносит его ладонь к губам и начинает целовать каждый палец в отдельности. Долго. Без спешки. Будто просит прощения за всё, чего не может сказать. Чонгук смотрит украдкой, запоминая каждую деталь. Тэхен сидит неподвижно, словно мастерски сделанная, совершенная кукла. От этой отрешённой красоты становится не по себе: прозрачные космические глаза смотрят в никуда, а идеально очерченные губы плотно сжаты, словно за ними больше нет жизни. Чонгука пугает эта уязвимость, эта хрупкость, похожая на тонкий лед. Он снова целует его руку — трепетно, как нечто бесценное. Своё. — Тяжелый день? — голос Чонгука звучит хрипло в ограниченном пространстве машины. Тэхен не поворачивает головы, лишь веки чуть вздрагивают. — Ужасный день… — Причина во мне? Пауза. Тэхен медленно, очень медленно, переводит на него взгляд. В глазах — усталость и ещё что-то, что Чонгук не умеет называть. — В том числе, — говорит он тихо. — Почему ты ушёл? Чонгук сжимает его пальцы чуть сильнее — прежде чем ответить. Гораздо сильнее, чем нужно. Потом ослабляет хватку, но не отпускает. — Я подумал, что так будет лучше. — Для кого? — тихий вопрос режет тишину. — Для меня или для тебя? Чонгук выдерживает его взгляд. Всего секунду. Потом сдаётся первым и смотрит на дорогу — пустую, идеально ровную, подсвеченную сенсорными лентами. — Для нас. Нам нужно было подумать. — Он замолкает, переводит дыхание. — Ладно… — голос становится глуше. — Скажем, мне нужно было подумать. — И что ты надумал? Тишина. Чонгук открывает рот — и закрывает. Пауза становится невыносимо длинной — такой, что можно было бы прожить в ней маленькую жизнь. Он смотрит на дорогу, но видит только профиль Тэхена. Его поникшие плечи. — Я… — он обрывает себя на полуслове. Слово повисает в воздухе, не находит опоры. — Ничего, да? — горькая усмешка едва касается губ Тэхена. В ней нет издёвки. Только усталость. — Могу всё повторить, что тебе сказал ещё днём, — тихо отвечает Чонгук. — Не стоит. — Тэхен осторожно забирает свою руку. Движение мягкое, но окончательное. — С памятью у меня всё хорошо. Роман за закрытыми дверьми. Я это помню. В машине снова становится тихо. Только тихое гудение электромотора и два сердца, которые никак не могут найти общий ритм. — Тэхён, мы не можем позволить себе идти на поводу у чувств. В открытую. Этот мир устроен иначе. К сожалению, эта планета сейчас не на нашей стороне. Тэхён мечтательно улыбнулся и посмотрел в окно. — А мне так хочется нормальных отношений. Чтобы у меня был выбор. — Он делает паузу, и в этой тишине слышно только тихое гудение электромотора. — И любить как человек. Не скрывать себя настоящего. Заявить о своих чувствах в открытую. — Он поворачивается к Чонгуку, в глазах — та самая мечтательная тоска, от которой у Чонгука сжимается сердце. — Тебя любить. Чонгук сжимает руль крепче, чем нужно. Смотрит прямо перед собой. — Тэхен, прости… — голос его садится. — Я не могу дать тебе большего. — Ты бы хотел на Землю? — неожиданно спрашивает Тэхен. — Тэхен… — Чонгук поворачивает голову, в глазах — растерянность. — Мы сейчас говорим о нас. — Знаю. — Тэхен смотрит на него спокойно, даже слишком спокойно. — И я говорю о нас. — Мне всё ещё сложно иногда тебя понять, — признаётся Чонгук. В его голосе нет упрёка. Только усталость и непонимание, как держать того, кто постоянно ускользает в свои миры. — А ты постарайся прочувствовать, — мягко говорит Тэхен. — И тогда ты услышишь меня. Чонгук замолкает. Смотрит на дорогу. Тэхен тоже молчит, глядя в окно. — Видишь тот полукруг в небе? — вдруг спрашивает он. — Земля. — Да, Земля… Как ты думаешь, там есть жизнь? — Не знаю. Возможно. — Мне кажется, она восстановится. И я хотел бы быть участником её эволюции. Но… у меня, по-видимому, другой путь. На этой планете все только и говорят о звёздах, но никто ими не любуется. О космосе рассуждают лишь в рамках научных концепций. А я хочу оттуда, с Земли, смотреть в небо, загадывать желание на падающую звезду и только догадываться о бесконечных просторах Вселенной. — Он поворачивается к Чонгуку. — Разве это неправильно? Чонгук молчит. Смотрит на его профиль, подсвеченный тусклым светом приборной панели. — Тэхён… — Я мечтатель, знаю, — он загадочно улыбнулся. — И к тому же очень странный. Знаю. Чон крепче прижал ладонь Тэхёна к своей груди: — Ты замечательный. Тэхён прикрыл глаза. — Я забылся. Чаще напоминай мне не забегать так далеко в свои грёзы. Там слишком ярко светит солнце, оно ослепляет меня. — Мне нравятся твои мечты, — Чонгук гладит его ладонь большим пальцем, успокаивающе, бережно. — И ты мне нравишься, Тэхен. Всё будет хорошо. Тэхен открывает глаза. Смотрит на Чонгука долго, пристально — так, будто видит в последний раз. — Ты говоришь, что всё будет хорошо, а я смотрю на тебя и понимаю: когда ты уйдёшь, весь мой маленький мир рухнет. И я лишусь последней мечты. — Тэхён, я не собираюсь уходить… — Чонгук переплёл их пальцы, крепко сжимая ладонь Тэхёна в своей, тёплой. — Я сам опасаюсь, как бы ты не исчез. — Если это и случится — неважно, кто или из-за чего, — продолжает Тэхен, глядя в окно. Голос его становится тише, но чётче. — Я только хочу в таком случае, ступив с края, лишь падения. Потому что я не готов тебя потерять. Наверное, это и есть моё истинное безумие. — Он поворачивается, смотрит Чонгуку прямо в глаза. — Только по-настоящему сумасшедшие позволят себе влюбиться на этой планете. Чонгук не знает, что ответить. Слова застревают в горле. Учитывая все обстоятельства — то, как их потянуло, как закрутило водоворотом и бросило в омут — он может только молчать. Только держать его руку. Только не отпускать. Он сжимает пальцы Тэхена в ответ. И в этом молчании — больше, чем в любых словах. Выезжая за черту города, они погружаются в темноту. Ни привычных светодиодных лент вдоль дорог, ни сенсорных фонарей, автоматически реагирующих на движение. Только свет от фар рассекает чёрную, неосвещённую дорогу. Тэхен задремал — двое суток почти не спал, вот и уснул, не выдержал. Чонгук умиляется, украдкой поглядывая, как голова Тэхена покоится на его плече. Он проводит осторожно пальцами по его лицу, боясь разбудить. Тэхен распахивает глаза — в зрачках ещё блуждает сон, липкий и тёплый. Он оглядывается по сторонам, не понимая, где они. Ни привычных огней города, ни статичных голограмм на горизонте. Ничего. — Где мы? — спрашивает осипшим, сонным голосом. — Выходи — и всё увидишь. Электромобиль стоит почти у края возвышенности. Кажется, глянешь туда, в самый низ — и сорвёшься. На чёрном небе ярко и остро сверкают чистые, ледяные звёзды — не приглушённые световым загрязнением города, а настоящие, живые. У Тэхена перехватывает дыхание. Он бы хотел днём посмотреть на магию этого места, потому что сейчас она чарует, манит призывно, просит расправить крылья и взлететь. Под возвышенностью, там, в самом низу, он замечает разбитый лагерь — несколько палаток, много костров и сверхлюдей, снующих между ними. В воздухе пахнет дымом, а не стерильным озоном. Это пахнет жизнью. — Очень красиво, — выдыхает Тэхен. — Что это за место? — Я привёз тебя сюда не ради этого, — ответил Чонгук. — Если бы я хотел впечатлить тебя красивыми пейзажами, всё было бы иначе. — Тогда зачем? Надеюсь, не для того, чтобы сбросить с обрыва? — Тэхён наигранно, шутливым тоном продекламировал: — «Так не доставайся же ты никому!», как в самой драматичной пьесе. Чонгука позабавила драматичная шутка — он улыбается. Трудно не ответить на такую яркую, живую улыбку. — Я привёз показать тебе их, — он указывает в сторону лагеря, где между кострами движутся тени. — Мы спустимся, и ты всё поймёшь. — Какой ты серьёзный, Чон Чонгук. — Тэхен смотрит на него, щурясь от холодного ветра. — Это не опасно? — Нет. — Чонгук смотрит ему прямо в глаза, и голос его становится твёрже. — Я не стал бы рисковать твоей жизнью. У Тэхена внутри разливается тепло. Словно в него засунули целую стаю бабочек — таких же живых, неправильных, неуместных в этом мире. Услышать столь заботливые слова, произнесённые спокойным, поставленным голосом, как нечто само собой разумеющееся, было очень приятно. Он идёт за Чонгуком, держит крепко за ладонь, улыбается и чувствует себя дурачком. Наверное, именно так выглядят безумно влюблённые. Сказать, что Тэхен удивлён, — значит ничего не сказать. Здесь все знают Чонгука. Приветствуют, улыбаются, жмут руки — этим древним, почти забытым жестом, который сверхлюди официальных секторов давно заменили на кивок или голосовое приветствие. На Чонгука смотрят с уважением, а кто-то — даже с благодарностью. Тэхен поражён. Он смотрит на Чонгука с немым вопросом. Эти сверхлюди — другие. Они не принимают подавители. Тэхен чувствует это сразу — по живым, незамутнённым взглядам, по громким голосам, по искренним улыбкам, не отмеренным по протоколу. Они похожи на людей с Земли. Слишком похожи. Тэхен чувствует себя среди них странно комфортно. Как будто в своей стихии. Здесь не нужно притворяться, не нужно быть «как все». Здесь можно быть собой. — Чонгук? — шепчет Тэхен, оглядываясь на костры и тени, пляшущие вокруг них. — Кто они? — Они — те, кто отказался от системы, — тихо говорит он. — Те, кто не пьют подавители. Те, кого официальный мир называет «поломка системы» — Он переводит взгляд на костёр, где двое сверхлюдей смеются — громко, свободно, совсем как люди. — Они выбрали свободу. И заплатили за неё изгнанием. Тэхен молчит. Внутри у него всё переворачивается. — Теперь они живут здесь, — продолжает Чонгук. — Сами по себе. Сами для себя. У них нет ни статуса, ни привилегий, ни защиты. Зато у них есть… — он ищет слово и находит: — есть вот такая жизнь. Они бунтари, выбравшие добровольное отшельничество. Они не вписываются в идеально откалиброванный мир, где эмоции дозированы, а чувства — под подозрением. Тэхен смотрит на огонь, на лица, на руки, сплетённые в жестах, а не застывшие по стойке смирно. Он чувствует, как что-то внутри него щёлкает. Не как переключатель — как замок, который наконец открыли. — Почему ты мне раньше не сказал? — голос Тэхена почти не дрожит. — Потому что это опасно. Для них. Для меня. Для тебя, — отвечает Чонгук. — Но ты хотел знать правду. Вот она. Тэхен смотрит на огонь, на этих сверхлюдей, на их потрёпанную одежду и усталые, но живые лица. В горле пересыхает. — Видишь молодую пару? — Чонгук кивает в сторону костра, где женщина с тёмными волосами кормит с ложки мужчину. — Их зовут Эльза и Алекс. У них есть сын — Роберт. Замечательный, красивый малыш. Он настоящий, рождённый, их родной ребёнок. — Пауза. — И он болен. Если бы не я, который привожу ему вовремя медикаменты, они бы его потеряли. Вот что даёт жизнь вне системы. Опасность. Тяжёлую, полную лишений жизнь. Тэхен чувствует, как внутри что-то обрывается. — Зачем ты мне всё это говоришь? — спрашивает он. Голос почти не дрожит. — Я хочу тебе показать, на что ты нас толкаешь. — Чонгук поворачивается к нему, и в его глазах — не упрёк, а усталая правда. — Я реалист. Я вижу последствия именно такими. — У нас не могут быть детей, — усмехается Тэхен, стараясь разрядить напряжение. Усмешка выходит комичной, но безжизненной. — Если ты об этом. — Да, не могут. — Чонгук не отводит взгляда. — Но куча других проблем вместо этой — возникнут. Тэхен чувствует, как внутри закипает — не гнев, а что-то более горькое. Слово срывается с языка с острой шпилькой: — Я тебя понял. Что дальше? Пройдёмся по всем? Чонгук не отступает. Вместо этого он делает шаг вперёд — предельно близко. Берёт лицо Тэхена в ладони — осторожно, будто держит что-то хрупкое. Вглядывается в его глаза, потом начинает целовать — точечно, невесомо: щёки, глаза, подбородок. Пальцами ласкает линию челюсти. — Что ты делаешь? — смущённо, но без страха спрашивает Тэхен. — Ты порывистый, — тихо говорит Чонгук. — И как будто весь состоишь из острых углов. Хочу сгладить. Моя цель — не оттолкнуть. А наоборот, Тэхен… — Всё нормально, — перебивает его Тэхен. — Правда. Всё в порядке. Я понимаю. — Хочешь, познакомлю тебя с моими друзьями? — Чонгук обнимает его за плечи, целует в шею и вдыхает его запах — глубоко, будто боится забыть. Тэхен скромно улыбается, прикусывает губу. Молча кивает. — Хочу. — Хорошо, — Чонгук берёт его за руку, переплетает пальцы. — Пойдём. Старик, сидящий в кругу двух женщин и детей, замечает их первым. Он дружелюбно машет рукой, подзывая к себе. Улыбается — тепло, по-настоящему, с добродушным светом, которого не встретишь в идеальных, стерильных лицах сверхлюдей системы. В его морщинах, в мудрых, уставших глазах — отпечаток трудной жизни. Но за этой усталостью — сила воли, твёрдый стержень, непоколебимость духа. То, что не выжечь подавителями. — Чонгук, сынок, — его голос — низкий, рокочущий, — это кого ты к нам привёл? Неужто, своего возлюбленного? Чонгук не отвечает сразу. Смотрит на Тэхена — долго, пристально, куда-то глубоко, туда, куда ещё никто не добирался. В этом взгляде — вопрос. Разрешение. Тэхен молча, едва заметно кивает. Позволяет. — Он самый, — спокойно, без тени сомнения, говорит Чонгук. — Мой единственный. Не ожидая такой откровенности, Тэхен сглатывает. Смущённо отводит взгляд в сторону — но руку не убирает. Пальцы Чонгука сжимаются чуть крепче. — Судя по твоим влюблённым глазам, ты счастлив, — старик довольно смеётся — громко, грудным, настоящим смехом. — И он красивый. — Он смотрит на Тэхена с одобрением. — Ваши коды совпали? — Нет… — честно признался Чонгук и украдкой взглянул на Тэхёна. — По закону Вселенной это абсолютная случайность. Старик замолкает. Смотрит на них долго, пристально. Потом качает головой — но не укоризненно, а с каким-то древним, мудрым пониманием. — Сынок, случайностей не бывает. Как говорится в известном афоризме: случайность — это псевдоним Бога, который пожелал сохранить инкогнито. Тэхену очень понравились друзья Чонгука. Он выдохся, устал, но был совершенно счастлив. Говорил со всеми, смеялся — будто попал в другую параллельную вселенную. Пусть это и сверхлюди, и, судя по обстановке, им живётся тяжело. Но они были свободны. В эти минуты Тэхен чувствовал себя бескрайне счастливым, почти одухотворённым. Больше всего он удивлялся Чонгуку. Тот был абсолютно другим. Тэхен ни разу не видел его таким лёгким — в движениях, в жестикуляции. Чонгук не боялся обнять, мимолётно поцеловать, держать его ладонь в своей руке, согревая дыханием. Он подолгу смотрел в глаза такого вольного и открытого Тэхена, желая сказать без слов: «Отпусти себя. Не бойся, я поймаю». От тепла костра Тэхена окончательно разморило. Чонгук с усмешкой поднял его и потянул за собой. На возвышенность они поднимались молча — каждый думал о своём. Перед тем как уехать, Тэхен захотел взглянуть ещё раз с края, запомнить это место и эту необычную ночь. Он был здесь и сейчас. В моменте. Но противный писк в голове всё жужжал, нашептывая то, что он пытался игнорировать всё это время. Тараканы в его голове шуршали, и с каждым их движением в животе умирала по одной бабочке. Он ощущал за спиной волны напряжения, исходящие от Чонгука. Тэхен зажмурился, прикусил нижнюю губу. Он не готов был это услышать. Но у Чонгука, видимо, были другие планы. — Тэхен?.. «Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой», — горько подумал Тэхён. — Я так и знал, что этим всё не закончится, — фальшиво, наигранно и совсем невесело рассмеялся он, разворачиваясь к Чонгуку. — В первую очередь я хочу попросить у тебя прощения. — Звучит серьёзно. Есть за что? — Да… есть. — Говори, не томи. — Джин знал, что у тебя есть ко мне чувства. В отличие от меня. И у него созрел план. — Вот оно что. И что за план, раз ты чувствуешь себя таким виноватым? — Я должен был влюбить тебя в себя. И разбить тебе сердце. — Каким образом? — Бросить… или как-нибудь ещё. Главное — побольнее. Тэхен молчит. Тишина становится вязкой. — Ты привёз меня сюда именно для этого? — Я сначала так и хотел. — Чонгук опускает взгляд. — Но потом всё изменилось. — Для чего Джину такой план? — Чтобы залечить твои раны. — Чонгук усмехается — невесело, горько. — Кажется, он в своё время дешёвых романов начитался. Тэхен молчит. — Почему ты молчишь? — Чонгук делает шаг в его сторону. Тэхен отступает. Два шага назад. — Стой там, где стоишь, — просит Тэхен бесцветным, пустым голосом. — Я… просто дурак. — Рваный вздох. — И ты согласился? — Мне пришлось. — Ты и вправду разбиваешь мне сейчас сердце, Чонгук, — голос Тэхена обиженный, затравленный, почти детский. — Нет, Тэхен. Всё не так. Ты вправду мне очень нравишься. Тэхен мотает головой. Он борется сам с собой. Сейчас — тот самый момент, как со стеклянной вещью, которая падает из рук: ты понимаешь, что должен бы её подхватить, но ни за что не успеешь, и сейчас она разлетится вдребезги. Слёзы не успевают сорваться — скапливаются в уголках глаз, ресницы намокают. Тэхен сдерживается. Он слишком уязвим сейчас. Больше так нельзя. — Тэхен? — Не подходи. Стой, где стоишь! — Тэхен… не поступай так с нами. Я уже не смогу без тебя. Слушать этот бред Тэхён больше не мог. Он резко развернулся, намереваясь сбежать. Шаг, другой… Тэхён считал себя быстрым, но Чонгук оказался быстрее. Он перехватил его, почти грубо дёрнул за руку, вжался всем телом в спину и яростно задышал в самое ухо. Тэхён испуганно сглотнул. Стало по-настоящему страшно. Он ощущал позади себя твёрдое, напряжённое тело, сильную руку, намертво зажавшую его поперёк живота, и обжигающее дыхание. Голова пошла кругом, словно от сильного дурмана. — Далеко собрался? — Подальше от тебя… — Тэхен, не будь глупцом. Ты так ничего и не понял? — Я не понял?! — возмущённо выкрикнул он, умудрившись повернуться к Чонгуку лицом. — У меня не было выбора! — Чонгук почти кричит. — Как ты не поймёшь? Он замолкает, переводит дыхание. — Тебе рассказать, как я стал его другом? — продолжает он тише, но жёстче. — Это была его прихоть. Он захотел. В этом весь Джин. Если что-то будет не по его… лучше не знать, что будет после. Пауза. — Когда я не прошёл проверочные тесты… Проверку на безопасность, скажем так, меня отправили домой. Но он вернул меня. — Чонгук судорожно сглотнул. — Спустя много лет я узнал: тех, кто проводил аудит… их просто нет. Этих сверхлюдей больше не существует. Он стёр их с лица планеты. Ликвидировал. Понимаешь? Результаты испытаний были полностью сфальсифицированы. И вот теперь я его друг. Самая любимая, ручная зверушка. Он смотрит Тэхену прямо в глаза. — Теперь скажи мне: как я могу ему отказать? — Голос срывается. — Я знаю: если откажу, он придумает для тебя что-то более изощрённое. И это будет куда хуже. Я не хочу этого. Только не для тебя. Ты не выдержишь, Тэхен… Ты просто не знаешь его. Не знаешь, на что он способен. Тэхен молчит. Внутри — пустота. И страх. И что-то ещё — тёплое, живое, что отказывается умирать, несмотря ни на что. — Зачем ты мне это говоришь сейчас? — наконец спрашивает он. — Зачем, если уже всё решил? Чонгук не отвечает. Только сжимает его крепче. И не отпускает. Тэхён дышал громко, надрывно. Он не знал, как принять всё это и что ему теперь делать с этой чудовищной правдой. Душевные терзания и сомнения не шли в сравнение ни с одной известной ему физической болью. Это был тупик. — Отвези меня домой, — попросил он уставшим, безжизненным голосом. — Хорошо, но пообещай, что не натворишь глупостей. Я обязательно что-нибудь придумаю, слышишь? Только, пожалуйста, не пытайся выяснять отношения с Джином. Я знаю, что на эмоциях ты способен на всё. Пообещай мне, Тэхён! — Чонгук сорвался и слегка встряхнул его за плечи. Когда они приехали, была поздняя ночь. Тэхен обессиленно вывалился из машины. Чонгук хотел помочь — Тэхен отказался. Сейчас его точно не нужно трогать. — Мне уйти? — тихо спрашивает Чонгук. — Или позволишь остаться? — А ты как думаешь? — Я бы хотел остаться с тобой… — Чонгук, поезжай домой. — В голосе Тэхена — усталость и горечь. — Сегодня метафорически убит я. А завтра будешь ты. Хотя кто знает — может, тебе и понравится. — Ты о чём, Тэхен? — Об этом я ещё с утра хотел поговорить. Но мы увлеклись выяснением отношений. И вот — довыяснялись. — О чём ты? — Чонгук не понимает. — О том, что скоро в твоей жизни появится девушка. Соён. — Милый, ты бредишь. — Чонгук берёт его за щёки, заглядывает в глаза. — Разреши остаться. Я заварю тебе чай, уложу. И если ты всё ещё не захочешь, чтобы я остался… я уйду. — Чонгук, — Тэхен смотрит на него пустым взглядом. — Доброй ночи. Чонгук видит этот взгляд — не живой, не мёртвый. Он отпугивает холодностью тёмных вод и стеклянным отблеском. Чонгук чувствует: он теряет прямо сейчас своего космического мальчика. Он обессиленно опускает руки. Душу придавило гранитом. Если сейчас уйдёт — весь их хрупкий мир посыплется как карточный домик. — Я всё равно буду здесь, поблизости, — тихо говорит он. — На одной с тобой планете. Ждать тебя. Тэхен… только позови. — Пауза. — Скажи, что позовёшь? Тэхён ушёл, так ничего и не ответив. Как только он переступил порог студии, сенсорная панель терминала доступа за его спиной погасла, и дверь закрылась с тихим шипением — этот звук, герметичный и окончательный, отрезал его от внешнего мира. Он сделал несколько шагов по тёмному коридору, миновал раздвижную перегородку спальни и прошёл мимо стеллажей с инструментами. И только оказавшись в самом центре своей мастерской, посреди полумрака Тэхён остановился. Ноги подкашиваются. Он валится на пол. Прямо здесь, среди незаконченных скульптур и набросков, разбросанных по полу. Спиной к холодной поверхности, лицом в темноту. Сжимает голову руками, чувствует себя распятым — между своим желанием и чужим страхом, между утренним теплом и этой ледяной тишиной. Холодными губами, почти не разжимая их, он пронзает тишину: — Чем шире были мои объятия — тем проще было тебе меня распять.