Когда солнце взойдёт с запада

      Тома кусает губы.       — Чем бы Вы хотели… заняться? — Тома секунду назад сам закатал ей рукава — приказ Господина.       — Уборкой, — не думая отвечает она, глядя на Тому снизу вверх.       — Что бы хотели убрать? — улыбка посещает его лицо по привычке. — Госпожа, должно быть, не привыкла к работе.       — Справлюсь, — она выхватывает швабру из его рук. — Где кабинет… — она замирает на секунду, — Господина?       Тома едва ощущает дрожь. Она под кожей, по венам, бежит, и Томе внезапно кажется, что мир переворачивается на секунду, и хочется даже опору найти получше, чем деревянный пол. Состояние это она не замечает.       — Простите, — чуть усмехается Тома, почёсывая затылок, — но мы там обычно не убираемся, это место Господина.       — Понятно, — Тома слышит, как она сжимает швабру.       Тома собой бы не был, если бы не коснулся её плеча. И работает ведь — она поднимает на него взгляд, морщинка между бровями разглаживается, и ладони чуть ослабляют хватку.       — Не переживайте, Господин доброй души человек, рано или поздно, он почтит Вас вниманием, — каждое слово, произнесённое рефлекторно, по наитию, тонкой иглой пронизывают горло. Тома сглатывает, замолкая.       — Хочется верить, — она отводит взгляд, — так куда мне…?       — Можете занять коридор, — Тома похлопывает её ободряюще по плечу.       Тома хмуриться, наблюдая, как она чуть ли не замахивается шваброй. И так это его внезапно умиляет. Такая маленькая, кричащая, что полюбила того, кого — Тома клянётся сёгуном — ни разу в жизни не видела. Она полюбила слухи. Его образ — скрывающийся в ночи властный мужчина, ставящий шах и мат в самом начале партии, с состоянием, на которое можно беззаботно жить, с голосом, умеющим играть на разных нотах — слухов столько, что любой в них потеряется, веря в то, что нравится.       Тома любит заходить в ресторанчики, останавливаться в уличных забегаловках и внимать такие слухи. Изредка пропуская смешок, хмурясь или удивляясь — Тома не перестаёт слушать. Осознавать, что что-то из этого — правда, а Тома об этом не знает…       Тома оставляет работницу одну, возвращается к себе в комнату, находит маленькое письмецо, которое так и не отправил.       — Нехорошо, — Господин добавил «Срочно», значит, оно должно было уже дойти и быть прочитанным.

***

      Аято покидает имение Камисато утром, после завтрака. Ему даже не нужно маскироваться — единицы узнают его на улицах.       Лес Тиндзю успокаивает Аято. Он сбегал сюда изредка в детстве, чтобы спрятаться среди цветов и читать любопытные книги, встречать тануки также — изредка, и, посмеиваясь, искать их.       Когда он сбегал сюда в последний раз дождь играл с листвой, цветы поникли, а мир посерел. Аято глядел сквозь крону, одежда липла к телу и… рука, коснувшаяся его, успокаивала, а печальное «Господин» единственный раз сменилось на нежное «Аято».       Инадзума оживает постепенно: блики солнца скользят по брусчатке — в это время в кузнице начинает стучать молот, около десяти улицы наполняют крики зазывал — ресторанчики, издательство, магазинчики выставляют на прилавки лучший товар, к одиннадцати выбегают дети.       Аято прогуливается по улочкам, пробуя местную еду. Это такой ритуал — пройтись раз в месяц по городу, осознать, что всё в порядке, а то, что «не в порядке» — устранить. Когда заканчивается город и начинается «отрада» души любого жителя Инадзумы — сёгунат, Аято невольно поднимает голову вверх, чтобы потом хмыкнуть и переступить порог. Охранник выпрямляется, смотрит мимо, Аято ухмыляется.       Сегодня собрание глав трикомиссии.

***

      Тома находит Итэра на причале острова Рито. Он появляется как всегда внезапно — Тома даже не удивлён.       — Тома! — Паймон замечает его первая и, взмывая вверх, машет ручкой.       — Привет, — Тома подходит к ним, — куда же вы направляетесь в этот раз?       — В Сумеру! — Паймон едва ли дослушивает вопрос. — А что ты здесь делаешь, Тома?       Она наклоняет голову вбок, выжидающе глядя на Тому.       — По правде… — Тома запинается. Как-то грубо получается — искать Итэра только ради исполнения приказа. Но делать нечего, Тома списывает на очередное «повезло». — Ищу вас.       — Нас? Зачем? — любопытство Паймон никогда не знало границ. Итэр к этому уже давно привык, потому просто молча наблюдает за диалогом.       Тома роется с секунду в сумке на поясе, и вынимает письмо.       — Нужно передать это… в Мондштадт, — Тома письмо протягивает неохотно. Что-то тревожит его в этом клочке бумаги. Какое-то странное предчувствие. — Я сам… не смогу.       Тома переводит взгляд на море. Горизонт рябит — качаются волны. Интересно, согласились бы юные Госпожа и Господин Камисато посетить его родину? На пару дней. Преодолеть море, заглянуть по дороге в Ли Юэ, почтить и их культуру. Всё что связано с культурой наверняка понравится и Госпоже, и Господину. А уж Монштадт. Этот город окутал бы их свободой — Аяка бы посетила Церковь, очаровалась бы местной музыкой, Аято сходил бы с Томой в «Долю ангелов», а ночью, встретившись, они бы отведали местной еды.       — Почему не поедешь? — Итэру даже не нужно договаривать. Вопрос даже не ставит Тому в тупик.       — Не могу… оставить это место, — Тома отводит взгляд, улыбается по-доброму, искренне, и Итэр отвечает ему тем же.       — Хорошо-о-о, — тянет Паймон, — мы отнесём письмо.       — Спасибо.       Тома кивает им, дожидается их посадки на Южный Крест и машет на прощание.       Время вернуться.

***

      — Где твой Господин? — она встречает его с порога.       — Прошу прощения? — Тома отвечает вопросом, приподнимая удивлённо бровь.       — Я спрашиваю: где Камисато Аято? Я не видела его с утра! — она складывает руки на груди.       — Не могу знать, — спешит пройти в комнату с садовыми инструментами. Нужно прибраться в саду, недавние грозы подпортили его вид.       — Как это не можешь знать? — она хватает его за руку. — Мне очень нужно его увидеть! Очень-очень! А управляющий не может не знать, где его господин!       Тому парализует: он понимает, почему она жаждет встречи. Запах мороза щекочет нервы, Тома сжимает зубы, игнорируя расползающийся по телу жар.       — С чего Вы взяли, — отрывисто, выравнивая дыхание, произносит Тома, руку её со своей небрежно стряхивает. Она, не обладая силой, не удерживает, и он не может не воспользоваться этим: наклоняется над ней, и глаза у него горят, — что какая-то слуга имеет право знать о делах Господина?       Тома знает, она не возразит — слишком умна для этого. Шорох рукавов её кимоно отвлекает, Тома отстраняется.       — Прошу прощения, — виновато улыбается Тома, поражая гостью переменой в голосе, — пройдите, пожалуйста, в свою комнату и ожидайте там. Я передам Господину, что Вы его искали.       Она молчит. Но Тома, скрываясь за поворотом коридора, всё равно слышит тихое:       — Спасибо.       К чёрту сад.       Комната пахнет вином. Бутылка храниться всегда под половицей — Господин подарил на прошлый день рождения. Тома позволяет себе такое в самых критичных случаях. В чарке, в тёмно-алом поигрывает пламя свечи. Тома выпивает залпом, зажмурившись в ожидании, когда иной, уже приятный жар разольётся по телу.       — Боже, что это… — упираясь подбородком в ладонь, Тома поднимает взгляд к потолку.       Глубокий вечер — в комнате темнота. Тома за эти два дня толком ничего не сделал, а испытал чувств — будто жизнь заново прожил. Стыд за это своё «ничего не сделал» поднимает его со стула, заставляет вновь пойти на поиски ножниц.       Во дворике имения фонари. Тома под их жёлтый свет подрезает кустики, убирает сорвавшуюся листву. Спокойствие мигом окутывает его. А если ещё убрать веранду, и подмести, и приготовить Господину чай и лёгкий перекус…       Тома заканчивает где-то около двух ночи. Трёхцветные данго с измельчённой фиалковой дыней сделано на скорую руку, но как раз вовремя.       Аято пересекает порог имения — Тома слышит это. Медленные, тихие шаги — значит, работа сделана. Тома бросает всё, спешит к нему.       — Господин… — запах крови ударяет в нос, и Тома забывает дыщать, лихорадочно оглядывая его с головы до ног.       На белых рукавах и воротнике цветут редкие бурые капли, ботинки оставляют чуть заметные следы. Тома подпрыгивает. Ближе! На щеке короткая, засохшая тонкая ранка — наверняка стрелой. Самое поразительное в этом — взгляд сытого шакала.       — Господин, Вы были неосторожны, — Тома сдерживается.       — М? — Аято будто бы просыпается, опускает взгляд вниз, замечая грязь на рукавах, — Да, ты прав.       Он скидывает с плеч фрак — Тома едва успевает поймать его.       — Буду у себя в кабинете, — Аято проходит мимо Томы, ни разу не взглянув на него.       Тома может только проводить его взглядом, вздохнуть, быстро дойти до западной комнаты, закинуть фрак Господина в корзину для стирки, подхватить приготовленные закуски, налить чай и посетить его кабинет. Последнее особенно приятно — шоколадный запах едва ощутим, но Тома выискивает его среди прочих.       — Перекусите? — Тома ставит поднос на подоконник — стол всё равно завален.       — Да-а-а, — тянет Аято, перелистывая страницу.       Тома аккуратно ставит стакан на стол — для него-таки нашлось место, — тарелку с данго держит в руках, а затем, осмотревшись, оставляет её на подоконнике.       — Благодарю, — говорит Аято, продолжая выискивать что-то в бумагах на столе.       Усталость, которую Тома держал на плечах в последние пару дней, дала о себе знать. Он опирается руками о подоконник. У Господина взлохмачена макушка, спина пряма и… голова наклонена так, что Тома покусывает губы. Короткие волосы на плече не закрывают шею. И терпкий запах шоколада находится среди всех.       — А… — Тома прикрывает рот рукой. — Госпожа Кудзё искала Вас…       Он говорит не нарочно медленно — то ли вино даёт о себе знать, то ли общая усталость. Сон накатывает внезапно, Тома позволяет себе прикрыть глаза. Шорох кисти по бумаге, еле уловимый скрип стула и запах. У Томы разом обостряются все пять чувств: шоколад касается ушей, остаётся на коже, запоминается. И Тома не замечает обречённый свой вздох.       Аято замирает.       Сейчас всё соответствует привычному течению вещей: он, Тома, кабинет и ночная работа. Ночь, в общем-то, давно стала единственным временем их тесного общения. Аято откладывает перо. Общение между ним и Томой — пара жестов. А разве между ними должно быть больше?       Тома давно не слуга. Давно ли друг? И друг ли?       Аято прижимает подбородок к рукам.       Он за спиной. Сопит. Мерно дышит. Каждый вздох его оставляет на затылке отзвук присутствия.       Он здесь.       И не просто здесь. И не просто он. Это Тома.       Аято прячет глаза под чёлкой, чтобы вдохнуть и, резко выдохнув, откинуться на спинку стула, чтобы именно этот скрип звучал дольше и громче всех предыдущих, тем самым разбудив Тому.       Тот ожидаемо подскакивает — Аято слышит это по звону тарелки — поправляет одежду.       — Кто меня искал? — ищет повод Аято.       — Госпожа Кудзё. Должна ждать Вас в своей комнате, — Тома опускает заспанный взгляд в пол. Сил вернуть ясность сознания нет.       — Хорошо, — Аято поднимается, чтобы выйти, но останавливается, глядит на Тому. А потом подходит к нему ближе, заглядывает в глаза — Тома слегка отшатывается — и лёгкая полуулыбка касается его лица.       — Иди отдыхать, ты хорошо постарался, — Аято отступает на шаг, уходит.       Тома остаётся в тишине кабинета. Покачивается пламя свечи, Тома заворожённо следит за ним. В голове гудит одно единственное «Останови». Но какое он имеет на это право?       Слуга. Какие бы ни были у них отношения, какая бы связь не была между ними — ничего не выведет Тому из его социального положения. Оно клеймом проследует за ним. Недобрые разговоры окутают и Господина, и его. Преодолеть это — бесполезная трата сил. Придать такой связи огласку — указать врагам на новое слабое место. Скрывать — утонуть в риске и забыть о спокойном сне. У него перехватывает дыхание. Мысль, представившаяся на секунду выходом, изгоняется прочь. Тома прячет лицо ладонями.       Подумать только. Видеть себя в роли законного члена клана Камисато…       Абсурдно.

***

      Аято проскальзывает по коридорам имения быстро. Спокойствие возвращается к нему, стоит только пересечь порог комнаты. Вот же проблема — думает Аято, ускоряя шаг. Тому нужно исключить. Ему уже становится тесно в мыслях Аято, и он пробивается наружу во всех этих нелепых вздохах, резких движениях и бешенном ритме сердца. Аято останавливается перед её дверью. Морозный запах заставляет зажать пальцами нос. Тошнота подкатывает к горлу.       «Он знал?» — почему-то остаётся единственной мыслью.       Он приоткрывает дверь, хватая ртом воздух.       — Господин! — кошачьи зелёные глаза упираются в него, прожигая желанием и тоской. — Вы пришли ко мне, я рада…       Аято ни слова не говорит. Две омеги в комнате. Одна из них, покачивая бёдрами, подходит, укладывает ладони на чужие плечи, кимоно сползает с её плеч, оголяя грудь. Аято сдерживает приступ тошноты.       — Прошу прощения, — выдавливает он, аккуратно снимая её руки с себя, но не отпуская. — Вам стоит быть осторожней в такой ситуации. Я обеспечу Вам безопасность на период течки, постарайтесь не выходить из комнаты. Если понадобиться альфа — скажите сейчас.       — Мне нужен альфа. Очень хочу альфу, — она укладывает голову ему на грудь, прижимается телом к нему. — Будьте моим альфой.       Она поднимает на него зелёные, полные непроглядного тумана, глаза, и Аято легонько подталкивает её одной ладонью в живот, ближе к кровати. Когда они доходят до нужной точки, она с силой дёргает его на себя, заставляя нависнуть.       Аято чуть улыбается, а потом поднимается, легко выпутываясь из её рук.       — Нет! — она хватает его за запястье двумя руками.       Аято лишь дёргает сильнее, чтобы окончательно вырваться.       — Отдыхайте, — кидает Аято, оказываясь у выхода.       Он захлопывает дверь, как только раздаются первые торопливые шаги. Дышать становится легче, и он снова возвращается в кабинет. Тут прежняя тишина. Прежний яблоневый сад. И прежние остывшие чай с данго.       Аято снова хмыкает, усаживается удобней на подоконник, и пробует данго.       Вкусно.