Глава 3. Внимая слухам
16 апреля 2023 г., 17:03
В первый день её запах заполнил комнату — Тома ощущал его только тогда, когда приходилось мыть коридор. Во второй она резко возомнила себя очень важной, достойной того, чтобы лично явиться к Господину, Томы тогда там не было, но въевшийся в стены кабинета запах выдал её визит вечером, когда Тома принёс Господину ужин. Казалось, что мебель в комнате покрылась инеем, запах отразился в Томе сдержанным рыком и жаром в пальцах. На третий она уже не могла ходить — запах заставлял Тому быть ближе к двери её комнаты.
— Прогуляйся до издательства Яэ, — холодно бросил тогда Господин, утирая пот с виска Томы.
В тот момент Тома даже не понял, отчего именно мир перед глазами поплыл, оставив чётким лишь одно ощущение — касание его руки. Но он послушался и вот уже неделю не возвращался в имение клана Камисато. Одна лишь мысль о едком морозном запахе, расползшемся, прилипшему к каждому миллиметру дома, заставляет раздражённо цокнуть.
Тома кусает губы. Господин знает, что Тома не вернётся до тех пор, пока он не позовёт. Почему же его до сих пор нет? Где он? Работает? С ней? Один?
У Томы голова кругом от всех этих вопросов. Самое забавное в том, что он ничего не может с этим поделать. Сейчас он сидит на полу в издательстве Яэ, в седьмой раз перебирает бумаги. В седьмой раз выносит вердикт: всё хорошо. Когда он собирает разбросанные листы в одну кучу, чтобы снова пересчитать смету, над ухом раздаётся насмешливое:
— Ойя-ойя, — Мико будто нарочно касается его щёк кончиками волос.
Тома почти подпрыгивает, пытается вернуть себе дружелюбное выражение лица. Получается настолько плохо, что Мико не может удержать усмешки.
— Что же так вывело Господина Управляющего? — она проходит вперёд, чтобы быть с Томой лицом к лицу.
Взгляд её хищный проскальзывает Томе в душу.
— А-а-а, всё дело в Господине?
И она понимает, что попала в точку. Понимает по тому, как вытягивается у него лицо, пальцы сжимают бумагу до скрипа, и как теряется на секунду в глазах хлипкая уверенность. Ей не нужно больше ничего говорить. Они оба понимают суть.
— Простите… — Тома всё же отвечает ей в привычной манере, отводит взгляд.
— За что же? — она снова улыбается так, что Тома вздрагивает. Мико это, конечно же, замечает, потому поворачивается к нему спиной, думает с секунду, а потом хватает Тому за руку и выводит на улицу. — Прогуляемся?
Вопрос риторический. Она ведёт его по Инадзумским улицам, игнорируя любопытные взгляды и его идиотские отговорки, напевая себе под нос, а потом внезапно останавливается.
— Возьмёте даму за руку? — отпуская, заглядывая Томе в глаза, спрашивает она.
— Конечно, — стараясь не зацепиться взглядом ни за кого вокруг, Тома аккуратно берёт её под локоть, руки его чуть подрагивают.
Теперь он ведёт её по тени улочек. Ведёт нарочно быстро, чтобы как можно скорее миновать центральную улицу и перейти туда, где будет меньше людей.
— Скажите, — наконец начинает он, когда на горизонте появляются огни знакомого леса. — Зачем Вы это делаете?
— М? — она поднимает на него взгляд, и отпускает его руку. — Если бы я оставила тебя там, ты бы точно что-нибудь спалил.
Мико тихо хихикает, наблюдая, как щёки Томы заливаются едва заметным румянцем, как он потирает шею, отводя взгляд, и ей снова всё предельно ясно. Только это вовсе не её дело, чтобы как-то ему помогать. Разве что…
— Господин Управляющий, — она становиться ещё ближе, заставляя Тому отступать, — как Вы думаете, какие о Вас ходят слухи?
О Томе тоже ходят слухи. Тома об этом прекрасно знает. И то, что он «пёс клана Камисато», и то, что «Тома просто самая преданная шавка», и что «без семейства Камисато так и был бы никем» — всё знает. Есть, конечно, и парочка лестных слухов, но Томе до них нет дела. Пусть лучше он знает свои «слабости». Над слабостью нужно работать, исправлять. Теперь всё это пополнилось ещё одним: «Тома в немилости у главы клана Камисато». Ибо зачем тогда выгонять такого преданного пса?
— Догадываюсь, — отвечает Тома, нервно сглатывая.
— О-о-о? — тянет она, продолжая наступление. — А если я спрошу, почему ты неделю сидишь у меня в издательстве?
— Это… — «неправда» тонет в тишине. — Прошу меня простить, я сейчас же покину Издательский дом.
— Кто он тебе?
Тома замирает. Пока она не называет имени, ему можно ответить непониманием. Она ему, конечно, не верит. Ему, конечно, всё равно.
— Я не обязан… — выдыхает Тома.
— Вот как? Тогда немедленно покиньте моё Издательство, — и улыбка гаденькая у неё на лице, и нечего возразить.
— Простите…
Он чуть кланяется и уходит. Яэ смотрит ему в спину, прикрывает ладошкой рот. Она довела его почти до самого имения Камисато, но он даже не подумал о возвращении. Чутьё звериное Яэ не подводит.
— Что-то интересное намечается, — проговаривает она нарочно громко.
***
Аято удивлённо глядит на перевёрнутую чернильницу. Чёрная змея чернил ползёт по только что подписанным бумагам, бежит по столу и застывшими каплями остаётся на белых брюках. — Я заменю, — её зелёные глаза пронзают насквозь. — Не стоит, — Аято глядит на неё исподлобья, так, будто бы надеясь взглядом прогнать её. Взгляда она, видимо, не понимает. — Госпожа Кудзё… — Вы же знаете моё имя… — перебивает она, сжав посеревшую тряпку в руке. — Почему? — Госпожа Кудзё, не могли бы Вы оставить меня одного? — он опирается подбородком на скрещенные ладони, не скрывая выжидающей улыбки. Она морщиться, фыркает, но уходит молча, выпрямив спину. Теперь Аято может вздохнуть спокойно. Вернее, ему так кажется. Она оказывается в его кабинете незваным гостем ближе к полуночи. Пробирается аккуратно, на цыпочках, чтобы протереть стол. Она говорит ему это в оправдание. Аято слабо верит. «Её навязчивость когда-нибудь меня убьёт» — думает глава клана Камисато, потирая двумя пальцами переносицу. Он замечает продолжающие течь чернила, укладывает ладонь поверх измазанных листов. Вязкая жидкость проникает сквозь перчатки не сразу, но как только влага касается кожи, Аято смахивает стопку на пол. Листы укрывают пол, Аято обречённо выдыхает. Это Тома во всём виноват. Это он ютился у комнаты течной омеги. Это он пускал на неё слюну. Это он… Аято поджимает губы. Какое ему дело? Для Томы подобное, должно быть, нормально. Он же те самые другие буквы, которыми Аято никогда не сможет себя назвать. — То-ма, — по слогам проговаривает он, вычерчивая измазанными пальцами буквы. Нужно успокоиться и позвать его обратно. Нужно, но… Беспокойство прокрадывается по телу, заставляет вздрогнуть. Видеть Тому отчего-то страшно. Где он? Чем он занят? Аято не помнит дня, когда бы он не знал о том чем живёт Тома. Аято ладони складывает, прижимает к губам, упирает взгляд в потолок. Работа давно закончилась, даже самые «забавные» её элементы. Аято фыркает, поднимается резко, задевая длинными рукавами кисти, смахивая их со стола, оставляя следы ботинок на разбросанных листах. Час от часу не легче. Он минует коридоры, игнорируя расцветший морозный запах, ставший чересчур навязчивым за последнюю неделю. Так, что приходится нос зажимать. Через пять минут он оказывается на заднем дворе, вдыхая свежий воздух. Ночь касается горизонта, расходится по небосводу темнотой. Звёзды не украшают этот вечер, Аято всматриваться в небо перестаёт. Затем выдыхает тихо, снимает пиджак, бросает его на землю. Аято разминает шею, прежде чем войти в небольшой сарайчик и выудить из собранного там хлама старый истёртый лук. Он касается его аккуратно, будто боясь, что ветхое дерево, едва шершавое на ощупь, рассыплется. У него есть лишь три стрелы, но этого хватит. Через полчаса он оказывается в лесу. Полметра по тропинке и свернуть влево. Река встречает его тихим журчанием, поглощаемым шелестом листвы. Аято закатывает рукава. Когда вода оказывается по лодыжку, он останавливается, заведя ладони над ней. Та говорит с ним. Внемлет просьбе и поднимается вслед за его движением. Он будто берёт её за руку и, воплощая скульптора, лепит из неё фигуру, не похожую ни на мужскую, ни на женскую, но человеческую. Когда подрагивающие водные контуры приобретают чёткость, Аято оставляет эту фигуру, делает пару шагов в сторону и создаёт ещё одну. Она чуть ниже предыдущей, округлые формы выдают в ней женщину. На третью фигуру уходит чуть больше времени. Аято всматривается в неё, силясь прогнать возникший образ. Затем он разворачивается, отсчитывает семь широких шагов. Вдох-выдох. Навести стрелу на фигуру. Та оказывается женской. Хватает полсекунды, чтобы брызги от стрелы, прилетевшей фигуре прямо в голову, рассыпались на водной глади вместе со злостью, вложенной в этот выстрел. Аято цыкает, направляя ещё одну стрелу на самую первую фигуру. Мир отчего-то плывёт, стоит только взглянуть на неё. Аято поджимает губы. Прикрывает глаза. Он чувствует, как подрагивают руки, но натянутая тетива остаётся таковой. Он распахивает глаза, когда стрела срывается внезапно даже для самого Аято. «Рана» фигуре приходится на щёку тонким разрезом. Аято выдыхает, не отрывая взгляда от чуть подрагивающего силуэта. Собравшись, он снова взводит лук. Его навыки стрельбы никогда не были хороши. Холодное оружие всегда было ему ближе. Третья фигура вышла самой чёткой, потому Аято не составляет труда прицелиться. Но выстрел случается лишь через минуту. Глава клана Камисато — обычно холодный и непоколебимый — едва нашёл в себе смелость сделать это. Дышать становится трудно в момент, когда Аято осознаёт: фигура не дрогнула. Стрела вонзилась в ближайшее дерево, соседнее с тем, где оказалась прошла стрела, «ранившая» ещё одну водную скульптуру. Вдох-выдох. Достаточно взмаха руки, чтобы две оставшиеся стоять фигуры рухнули обратно в реку. Одна из стрел отправилась вниз по реке — у Аято даже мысли не возникает искать её. Две другие вынимаются из дерева. — К чёрту, — шепчет Аято, устремляя взгляд к небу. Тихо-тихо мерцают звёзды.***
Тома не может спокойно спать. Да ему, в общем-то, и негде. Гудзё Яэ ясно дала понять, что ему больше нет места в её издательстве. Разве не прекрасная возможность вернуться? Холод ночи прокрадывается по ногам, телу, окутывает. Тома вздрагивает, но не встаёт. Усевшись на пороге одного из местных ресторанчиков, он вновь внимает слухи. — Кудзё снова возникают… — Что-то против «этих» готовят. — Последнее слово снова за Кудзё. — Говорят, глава Камисато согласился объединить кланы. — Серьёзно? Тома больше ничего не слышит. Приглушённые голоса продолжают обсуждать красоту новоиспечённой избранницы Камисато Аято. Тома слышит гул ветра. Это он ему шепчет: «Он с ней, а ты здесь». Тома вертит головой, отгоняя мысли. Официального объявления об отношениях не было. А его не могло не быть. Господин не выказывал ей симпатии. Что же переменилось за неделю, раз пошли такие слухи? Тома покусывает губы. Узнать. Мотив согревает его, и он мчится по едва освещённой улице, через лес, домой. «Дом» — чёрный фасад и черепица, тишина и… ничего. — Тома? — собственное имя проходится током по телу. Он оборачивается. — Не зайдёшь? Аяка смотрит на него снизу вверх взглядом, переполненным детским любопытством. А потом из-за её спины появляется поочерёдно две головы. — Вы уже вернулись? — Тома находит в себе силы вернуть прежнее выражение лица. — Да! — Паймон вылетает из-за спины Аяки, вслед за ней выходит и Итэр. — Мы провожали Аяку до дома! — Спасибо, — всё, что может вытащить из себя Тома. Паймон говорит что-то ещё. Голос её остаётся фоном его собственных мыслей. Вот сейчас, вместе с Госпожой, он может зайти. А дальше? Тома думает, что его выдержки не хватит. Он сорвётся. Сорвётся в его кабинет. Не найдёт там — умчится в комнату. Если и там его уколет пустота, то где угодно. Можно начать с заданий — вряд ли Господин ничего не делал — и ещё… — Тома? — Аяка аккуратно тянет его за край куртки. — Всё хорошо? — А… — её чистый взгляд не оставляет мыслей. Тома вздыхает, силясь успокоить себя тем самым. — Прошу простить. Господин будет рад вас видеть. — О, Аято у себя? — Паймон даже не дожидается ответа, улетает внутрь дома. — Идём? — Аяка снова заглядывает ему в глаза. Тома чувствует — она что-то знает. Только в какой мере? И что именно? Он чуть приоткрывает губы, но вовремя останавливается. Не стоит спрашивать. Это только взволнует её. — Идём. Аяка ведёт Итэра и Паймон, Тома остаётся чуть позади. Морозный запах настолько лёгкий, несложно понять, что течка давно закончилась. — Так почему? — Тома произносит это неосознанно, вслух, и ловит на себе вопрошающие взгляды. — Что почему? — Аяка прикрывает веером рот, останавливается. — Ты, наверное, устал. Дальше мы сами. — Как я могу оставить работу на Вас? — усмехается Тома, давя в себе желание согласиться. — Я провожу вас до комнат, а потом отдохну. Аяка сдавленно хмыкает, но не возражает. Гостевую комнату приходится приводить в порядок. Попутные рассказы Паймон о делах Мондштадта, споры о том, что посетить Аято им лучше завтра и бесконечные разговоры о еде отражаются в Томе слабой полуулыбкой, и становится как-то легче. — Тома, — останавливает его Аяка, когда они остаются наедине. — Пожалуйста, не взваливай на себя слишком много. Ты такой же человек, как и все остальные. Если у тебя есть проблемы, ты всегда можешь рассказать о них. И если это касается брата… Не принимай близко к сердцу, он слишком поздно начинает задумываться о чувствах других. Тома слушает её, уперевшись взглядом в пол. Говорить с ней о случившемся… — Ох, нет… — не думая, выдаёт он, а потом, опомнившись, добавляет, — Вам не о чем беспокоиться. Он находит нужным уйти. Тома чувствует, как контроль над самим собой становится тонкой иллюзией. Она смотрит ему вслед, ждёт, пока он не скроется за поворотом, а потом разворачивается, отстукивая каблучками. Итэр впускает её к себе.***
Тома забывает, как дышать, когда оказывается у двери его кабинета. Тусклый тёплый свет, пробивающийся в щели двери, говорит ему: «Он здесь». Тома думает, стоит ли войти. Конечно, стоит. Иначе, зачем он пришёл сюда? Или всё же лучше не показываться Господину на глаза? Он ведь так и не призвал его обратно. Стоит ли подбросить монетку? Или вытянуть спичку? Как ему найти лучший способ убедить себя? В один момент он заносит руку, чтобы открыть дверь, но останавливается. Сердце ухает где-то у горла, мешает дышать. Щёки горят, Тома касается их прохладной ладонью, надеясь, что это поселит в нём хоть каплю уверенности и спокойствия. Он толкает тихонько дверь. Она открывается не полностью, и Тома выжидает томительную секунду, прежде, чем просунуть голову внутрь. Разбросанные листы — почти ковёр для этой комнаты. Тома едва находит место, чтобы поставить ногу. До стола он доходит в три широких шага. По пути он насчитал на столе семь неровно сложенных стопок, оказавшись ближе — три кисти для каллиграфии, две из которых переломаны пополам. Чёрные капли чернил дорожкой оставшиеся на поверхности и листах, заставляют Тому вопросительно изогнуть бровь. Он решает убрать лишние листы и протереть стол — так спать будет удобней. Все принадлежности остались ещё с уборки гостевых комнат, потому он приступает к уборке сразу. Стопок в момент становится на три больше — Тома искренне старается не шуршать — а засохшие чернила он справедливо решил убрать завтра. Но те, что у лица Господина нужно совершенно точно устранить. Тома медленно проходится тряпкой по поверхности, стараясь не касаться лица Аято. Тот, уложив голову на сложенные руки, посапывает слегка. Тома не может сдержать улыбки. Нужно чуть убрать его руки. Тома позволяет себе это. И замирает. Чернилами по столу четыре буквы: «Тома». Мир пошатывается перед ним. Он наклоняется чуть вперёд, оказавшись над Господином. Когда тихий шоколадный запах касается его нюха, Тома уже ощущает тепло его тела. Он успевает опомниться, когда до чужих губ остаются считанные миллиметры. Спокойное дыхание опаляет нос, Тома хочет отшатнуться, но нахлынувшее чувство опьянения подталкивает его ближе. Лёгкое касание лбом чужого. Жар это Господина или его собственный — Тома не знает. Всё что он может, тихо шептать одно единственное — «Простите». И уйти, ничего не оставив за собой.
