Когда солнце взойдёт с запада

      Ему бы подошла арфа — думает Тома, наблюдая в щёлку двери за Господином. Тонкие пальцы будто стали ещё тоньше за последние дни. Его голос для Томы стал чем-то немыслимым — он не слышал его настолько долго, что едва может его вспомнить. Отдавать приказы через Аяку — Тома хмыкает — вот уж действительно высшая степень бегства.       Прижаться спиной к двери, задержать дыхание. Тома знает, что Господин его давно услышал, заметил, но почему-то не подал виду. Тома думает, чья же это вина? Он уже сбился со счёта, в который это всё раз.       — Господин… — произносит Тома, надеясь услышать привычный ответ.       Но могильная тишина нарушаемая лишь скрипом бумаги отвечает в разы красноречивее.       В имении Камисато всё так же темно и тихо. Слуги снуют туда-сюда, но Аято нет до этого дела. Кабинет пропах воском тающей свечи, кто-то зажёг благовония. Он проводит рукой по первой странице одной из стопок на столе. Финансовый отчёт «Издательство Яэ». Знакомый прямой почерк останавливает Аято ровно на секунду, а потом он опрокидывает эту стопку на пол. Шелест бумаги проносится по коридору. Тома вздрагивает — Аято слышит это, и прежняя мысль врезается в мозг: «Что делать с Томой?»       Аято замирает.       — Почему? — он опускает голову, слегка мотает ею и упирается взглядом в пол.       Это уже принятое решение. Нечего обдумывать. Чтобы всё получилось, нужно держать Тому подальше. Чтобы все поверили, Томы не должно быть рядом. Чтобы были пути назад, Тома должен остаться. И…       — Я всё понял и решил… Понял и решил… — повторяет Аято как мантру.       Никогда ему ещё не требовалось так себя убеждать. Сомнений, в общем-то, в своих решениях у него тоже не было. Но не в этот раз. «Этот раз» — очередное моральное испытание. Аято даже думает, что вряд ли к нему готов, но время не обладает волшебном свойством паузы и бежит вперёд.       Близится время ужина. Кто-то должен позвать его. Наверняка эта будет она. Уж с её-то идиотской настойчивостью. И вот Аято усаживается за рабочий стол, спину делает прямо, чуть прикрывает глаза так, чтобы было похоже на сон, и вслушивается. Аято отсчитывает ритм до трёх чуть слышных стуков. Сердце, кажется, пытается уподобиться этому звуку. Оно уже всё осознаёт. Разум Аято за Сердцем не успевает.       — Господин?       Голос его пронзает, режет слух, словно тонкая нить.       — Ох…       Аято слышит, как медленно он переступает на носочках. Раз, два, три, четыре — короткие шаги и… ти-ши-на. Короткая, но разрушаемая мгновенно шорохом бумаги. Он всё собрал! Каждый лист! Аято слышит стук костяшек по дереву — он кладёт на стол. Неужели это всё? Не разбудит? Уйдёт?       Вновь расцветшая тишина проводит холодом по щеке. Аято вздрагивает и невольно задерживает дыхание. Так давно не виделся с ним, так душа болит.       Ничего не происходит.       Аято остаётся один, обманутый ожиданием с тихим скрипом двери, звонким эхом оставшимся в голове.       Ужин стынет в трапезной. Аято думает пропустить.

***

      Она приходит на следующий день к обеду. Аято едва успевает положить кисть. Её стук громче, чаще, без этого чистого «Господин». Томы сегодня нет под дверьми. Аято задыхается в морозе, когда она заходит. Она делает это намеренно. Намеренно оставляет на нём свои следы. Будто это приблизит её к тому самому «он мой». Аято сдерживается, чтобы не хмыкнуть. Почему-то даже мысли не получается допустить о том, что она может быть абсолютно искренна. Так на нём сказывается опыт. Доверие — самое страшное, что может случится с Камисато Аято.       Каждый её шаг читается так легко: она подходит, наклоняется так, что Аято чувствует её дыхание на носу и долго-долго вглядывается в его лицо. Аято готов поклясться, что если она продолжит, его тело сведёт судорога. Но внезапно она решает придвинуться ещё ближе — теперь жар её дыхания становится попросту невыносим. Аято едва удаётся оставаться неподвижным, не сжимать плотнее губы и дышать чуть медленнее, чтобы она продолжала верить в его сон. Её запах душит в тот момент, когда она касается его кожи. Невесомо, мягкими подушечками пальцев.       — Что ты делаешь? — Аято играть перестаёт.       Его взгляд исподлобья заставляет её отшатнуться, запнуться о стол и упереться в него руками, чтобы не упасть. Бумага мнётся под её ладонями, Аято глядит на скомканные листы, а затем на неё. В зелени глаз не находится ничего. Ни смущения, ни ненависти, ни удивления — ничего. Она пусто вглядывается ему куда-то в ключицу и молчит.       — Ну? — Аято приподнимается, ставит руки по обе стороны от неё, оказывается несколько выше. — Помнится, я не разрешал тебе заходить.       — Виновата, — она опускает голову.       И снова молчит. Аято наблюдает за ней с минуту: уголок губ её отчего-то дрогнул, на лбу выступают капельки пота и резкость в движениях селится. Она отдувает прядь, чтобы в глаза не лезла, и тихо фыркает, осознавая, что нужно наконец-то что-то сказать.       — Слуга виновата, — повторяется она, — стоило дождаться разрешения. Больше не повториться.       Она смотрит ему в глаза, как не дозволено провинившемуся слуге. Это выдаёт в ней знатную особу. Её уважительный тон не такой аляпистый и грубоватый, какой свойственен всем «новоприбывшим». И если бы не запах, Аято никогда бы не смел подумать, что женщина эта такая же как он — омега. И тем не менее, она не скрывает своей такой особенности, наоборот, прекрасно пользуется для достижения своей цели.       — Я не злюсь, — улыбается Аято, касаясь пальцами в перчатках локона её волос. Она снова в чёрном траурном своём кимоно, и для Аято теперь это не пустое, оно имеет смысл. — Не хотите выйти в город?       Он «представит» её народу. Если с ним что-то случится, все будут знать из-за кого. Появившаяся так внезапно, она обратит на себя их взгляды. Жадные, завидующие, радостные, умиляющиеся… Они сложат о ней мнение. Не составит труда узнать какое. Да и слухи мгновенно поползут. Аято даже дышать на секунду перестаёт, предвкушая то интересное, что грядёт.       — Не думаю, что слуге дозволено покидать дом в сопровождении Господина, — она отводит взгляд.       — Тогда Вы сопровождайте меня. Как Слуга Господина, — у Аято взгляд охотника, «жертва» вот-вот попадёт на крючок.       — Хорошо, — отвечает она через пару минут раздумий.       — Отлично, жду Вас у ворот через полчаса, — он отстраняется, позволяя ей уйти.       Когда она скрывается за дверью, Аято облегчённо выдыхает. Играть такую непривычную роль ему ещё не приходилось. Сможет ли он показаться искренним? Что значит «искренность»? Аято мотает головой. Возраст, в котором задумываешь о подобном давно прошёл, но мысли отчего-то селятся в голове именно сейчас. И глупости творить он тоже начал именно сейчас. Он возвращается вновь к тому самому вечеру. Руки Томы на талии — воспоминания жаром обволакивают тело, Аято опасливо касается ладонью живота, прикрывает глаза. Над ухом его тяжёлая хрипотца зазвучащая так ярко, будто бы Аято действительно оказывается там. «И почему все мысли сходятся по итогу к тебе?» — Аято чувствует, как горят щёки, как оказывается в комнате мало воздуха, чувство такое, будто он сгорит сейчас заживо.       — Господин… — приглушённое из-за двери.       — Вот же, — шепчет сам себе Аято, — совсем сошёл с ума…       — Господин, — чуть громче вновь слышится из-за двери.       Аято глаза распахивает шире. Не мерещится. Он здесь. Воспоминания запирать приходится глубоко в душе, успокаивать дыхание — всё так сложно, у Аято не получается.       — Входи, — разрешает он, не замечая, как голос дрожит.       — Господин, — Тома замолкает. Аято видит его вот так, лицом к лицу, впервые за долгое время. — Пожалуйста…       Его голос внезапно ниже обычного, едва отличим от рыка. Он зажимает ладонью рот, набирает в лёгкие побольше воздуха. Аято не хочет думать, он опускает голову, смотрит на Тому исподлобья.       — Умерьте пыл, — он умоляет. Аято этот тон жадно запоминает. — Вас слышно… по всей округе. Держаться… сложно.       Он сжимает в руках подол куртки. Аято невольно следит за этим движением. И всё понимает. Разум сдаётся Сердцу, Аято задерживает дыхание. А потом подлетает к Томе ближе. Мысль о том, что тот самый вечер может вот так просто повториться. Вот сейчас, в момент, когда Аято вспоминал о нём.       — О чём ты? — Аято вопрос задаёт нарочно тихо. Чтобы заставить его оказаться ещё ближе.       — Ваш запах, — он опускает голову, Аято замечает его дрожащие колени, — он везде.       — Да? — доводы рассудка остаются звучать фоном в голове.       Тома жмётся спиной к двери, нужно выйти — не выходит. Он постанывает, осознавая собственное желание никуда отсюда не выходить. Господин перед ним всё такой же: по-своему милый, по-своему странный и жестокий. Тоже по-своему. Как иначе объяснить его поведение? Тома не дурак. Тома понимает.       — Господин, — Тома снова взывает к нему, и Аято это даже слышит, — Вы себя раскроете, все поймут, успокойтесь…       — Как? — с придыханием выдаёт Аято, делая пару шагов из-за стола.       У Томы глаза вмиг становятся больше — Аято усмехается. Ещё ближе. Это Тома.       — Тома, — он касается чужих широких плеч, повинуясь желанию прижаться, — Что мне делать?       Аято будто выключается, когда Тома резко отталкивает его ладонь, стягивает с себя куртку и накидывает её Аято на голову, а потом поспешно уходит, не оборачиваясь.       Аято не чувствует в себе биение сердца. Окрепший запах яблок вокруг не позволяет взору проясниться. Он овладевает им, заставляет опуститься на колени, стащить куртку с головы и просто бесконечно вдыхать родной и знакомый запах.       Что же он наделал?       Он не сдержался. Не сумел.       Это всё Тому оттолкнёт. Наверняка. Аято кусает губы, когда эти мысли проскальзывают в голове. Раньше такого не было. Раньше Аято всегда контролировал себя. Для течки ещё слишком рано, прошлая была не так давно. Почему именно Тома пришёл? Почему он оказался здесь? А с другой стороны, хорошо, что Тома. Не надо никого ещё. Это и не мог быть кто-то ещё. Они ведь верят, что их уважаемый Господин — альфа. Даже если бы учуяли — не пришли.       Аято хочет подняться, но тело противится ему. Имеет ли он право бежать следом? Аято хочет обернуть время вспять, но подобного нет в его власти. Но стоит ли? Аято хочет, чтобы в тот момент Тома просто прижал его к себе и… Аято прикрывает глаза.       Оттолкнул. Сбежал. Значит, ему нет дела до Аято? До своего Господина? Он ничего не чувствует? Он не хотел той ночи?       Аято снова вздрагивает. Становится холодно и трудно дышать. В голове роем проносятся разные мысли, перебивая друг друга, убеждая. Это паника?       Аято теряет счёт времени в размышлениях. За окном небо давно устлано чёрным.       — Ах, — тихий вздох разбавляется нервным смешком, когда настырный, но аккуратный стук, пропитанный раздражением, отвлекает Аято.       — Господин? — в этот раз она стучится, смиренно ждёт разрешения. — Простите, но… Я чувствую… и не могу сдержаться.       Аято теряется. Жар ещё не сошёл со щёк, колени мелко подрагивают. Паника опускает его на колени, и он молчит, не зная, кому, что и зачем говорить. Аято ладонь поднимает на уровень глаз. Ничего на ней не свидетельствует о том, что случилось. Потом его взгляд опускается на куртку, и он прижимает её к груди так, будто это Тома.       — Господин, я могу помочь? — Аято слышит, как она напирает на дверь, что та аж скрипит.       — Спокойно, — шепчет сам себе Аято, дрожащими руками отнимая куртку от груди,       Встать стоило ему неимоверных усилий. Покачиваясь, он доходит до стола, укладывает куртку на стул, чтобы заходящим не было видно, а потом возвращается в центр комнаты, чтобы усесться на колени и выбросить из головы всё, что его тревожит. Это тоже стоило ему немало. Надоедливое «Господин» повторялось ещё несколько раз, пока не сошло на шёпот, а потом и вовсе затихло, оповещая Аято — ушла. Он тяжело выдыхает. Губы подрагивают.       Задача на сейчас — выйти. Прогуляться всяко лучше, чем задушить себя раздумьями, к которым он определённо вернётся.       Она встречает его у ворот, в прежнем виде, неловко мнётся на месте. Аято переключает на неё внимание.       — Прошу прощения, — начинает Аято, отдышавшись, — моя вина, как я могу искупить её?       Воодушевление в ней играет, улыбка на её губах едва ли заметна для Аято сейчас.       — Давайте немного прогуляемся, — она протягивает ему руку, — до пристани.       — Хорошо, — он улыбается мягко, берёт аккуратно её ладонь и укладывает на свой локоть. — Чем Вы занимались, прежде чем прийти в мой дом?       Забить голову.       — Ох, — она думает полминуты, — люблю выращивать цветы. Дома у меня был свой сад. Однажды мне привезли пару семян из Сумеру, — она осекается, глядит на Аято потерянно, и, после его короткого кивка, продолжает, — мне сказали, что выращивать их нужно в водной среде. Такого мне ещё делать не приходилось. Я будто была в бреду. Излазила все библиотеки, искала, как правильно их сажать. Измазалась в грязи, но у меня всё получилось.       — Цветы, значит… — повторяет Аято шёпотом.       — Вам, наверное, интересней послушать о том, как неплохо я стреляю из лука? — она наклоняет голову, оказываясь чуть впереди.       — Пожалуй, — Аято потухший свой голос старается вновь разжечь, но ничего не выходит.       — А Вы, я слышала, неплохо управляетесь с копьём? — озорство, непривычное для неё, ничуть не напрягает Аято. Наоборот, в ней он находит воплощение того самого «отвлечься». Пусть рассказывает, а он будет внимательно слушать и запоминать, интересное подмечать.       — Отнюдь. Оружие в целом и в общем не моё, для защиты всегда есть слуги, у них-то абсолютный интерес к оружию, — врёт Аято, — я посещаю уроки каллиграфии, провожу время в Сёгунате. Ничего интересного для дам.       — Отнюдь, — передразнивает она его, — Вы очень видный молодой господин. О Вас столько разного говорят, потому, когда я пришла к Вам в имение, не знала, как вести себя. Говорили, Вы жестокий, злой, и я подумала, что если покажусь похожей, Вы замете меня…       — Не стоило, — Аято чуть замедляет шаг, когда граница городских улиц возникает у них под ногами. — Пройдём по главной улице?       — Конечно, — она внезапно делается милой. Зелень глаз теплеет, холод тела приятен коже. — Но положено ли это слуге?       — Полно Вам.       Она второй рукой обхватывает его. Такая маленькая. Аято ведёт её, ловя непонимающие взгляды. Не так уж и много людей знают его в лицо, но те, кто знают, уже запускают глухую линию из самых разных слухов.       «О, Архонты, кто это?»       «Неужели, город скоро будет гулять?»       «Ах, а как же вторая госпожа?»       Аято хмыкает тихонько, наклоняет голову так, чтобы нечаянно коснуться её губами. Где-то что-то разбилось в эту минуту, кто-то невольно ахнул, кто-то побежал искать фотоаппарат. У Аято в голове нет ни единой мысли.       — Мы почти дошли, — её голос пронзает его, увлекает.       И вот она пристань, тянется вдоль берега. Сплошная темнота над водной гладью сегодня без луны и звёзд. Волны шумят, омывая берег, Аято стягивает с себя пиджак, укладывая на её хрупкие плечи. И тихо прыскает, замечая, как она подпрыгивает от этого, и почти закутываясь в него.       — Я хотела сказать, — начинает она, опуская голову, — возможно, Вы не помните, но спасли меня как-то раз от мучителя. Я… хотела поблагодарить. Думала, если Господин в поиске, то смогу удовлетворить его, но… Вы даже не смотрите на меня. А я всё равно говорю Вам спасибо, — она быстро кланяется, чтобы снова выпрямиться и смотреть ему в глаза, — Можно и дальше остаться с Вами? Ваш запах… пленил меня.       Она подходит ближе, укладывает резко ладони на его щёки.       — Этот запах спелых зелёных яблок, — шепчет, опаляя дыханием губы.