Когда солнце взойдёт с запада

      Аято впервые за всю его сознательную жизнь кажется, что кто-то управляет им. Он ощущает это в тот момент, когда она натягивает на него лучшие его одежды и уходит восвояси. Вернее в тот самый момент, когда она без зазрения совести проводила пальцами по его талии, вымеряя верное положение пояса, а он даже отчего-то не смел возразить. Она снарядила по-неместному карету, порывшись перед этим во всех комнатах, до которых ей позволил дотронуться Аято.       Последние дни он даже забывает какого это — хорошо себя чувствовать. Предупреждение о побочных эффектах снадобья не вылезает из головы, но Аято не прекращал его пить, надеясь, что боль пройдёт, останется где-то далеко лишь неприятным воспоминанием. Остаётся ровно день. Всего день и проблема разрешится…       Аято опирается одной рукой на стену, второй зажимает рот. Тошнота настигает его внезапно. Это тоже не заканчивается. Хотя Аято и не придаёт тошноте именно то значение, но страх, что оказанная дорогим другом помощь будет напрасна посещает его всё чаще и чаще, почти навязчиво заедает в мозгу.       Аято вздрагивает и рука соскальзывает со стены, но он остаётся стоять, подперев стену плечом. И как в таком состоянии она собралась везти его к родственникам? Да ещё и куда? Пусть и не в главный, но всё равно — прямо в дом Кудзё. Аято стоило предвидеть подобный исход уже после того, как она прицепилась к нему, словно репей, и почти не вылезала из кабинета. Только сейчас Аято понял, что она попросту готовила всё это. Но Аято не был бы из клана Камисато, если бы подобное не сильно выигрышное положение дел напугало бы его. Вместо этого он приказал Аяке снарядить экипаж его доверенных слуг, и самой принарядиться для его сопровождения. Тому было решено в известность не ставить.       Сердце больно ёкает, стоит Аято воскресить в памяти его образ. Аято тешет себя мыслью, что как только разберётся с этой Госпожой Кудзё, и проведёт чёткую линию между кланами, всё вернётся так как было. Пусть Тома сейчас обижен (а Аято уверен, что Тома именно обижен), Камисато Аято извинится перед ним. Это будет не короткое «Прости», а долгий, долгий разговор.       Предвкушая, Аято кое-как выходит на улицу. Солнце палит точно ему в макушку, приходится даже ставить руку козырьком над глазами. Аяка тихо встаёт рядом, опустив голову, молча ожидая указания брата. Аято невольно бросает на неё взгляд, но кроме напряжённого молчания не находит ничего странного. Главная виновница всей процессии высовывает голову из-за массивных ворот:       — Милый! — её глаза тут же вспыхивают задорным огоньком, и она спешит взять его под руку, чтобы аккуратно подвести к повозке. — А нам обязательно брать столько людей? Мне казалось, мы отмечаем событие в узком семейном кругу.       — Прости, не могу отказать прихоти, они не помешают, — медленно проговаривает Аято, забираясь внутрь кареты-повозки.       «И какое событие ты собралась отмечать?» — Аято сглатывает эти слова со вновь подступившей к горлу тошнотой. Разумеется, Аято давно знал, что ей нужно. Она сама сказала об этом, как только переступила порог его дома, тем не менее, Аято никогда не собирался доводить всё это до такой стадии.       Сейчас же мозг не поспевает за его собственными мыслями. Его явно везут в ловушку — для чего? Клан Кудзё не стал бы действовать так открыто, даже если бы между ними была явная вражда. Что же сейчас? Не может же она просто желать, например, его состояния? Или может?       — Брат, — Аяка ожидаемо усаживается рядом с ним, хватая того за рукав цветастого кимоно. — Я так больше не могу…       Аято видит в её лице такое непреодолимое желание сказать ему что-то, и потому мягко улыбается ей, прося тем самым: «Подожди немножко». Аяка прекрасно понимает этот жест и опускает голову. Тишина дороги прерывается только стуком колёс и едва слышным напеванием какой-то мелодии Госпожой Кудзё.       Аято снова решает оглядеть её. Волосы собраны в высокий пучок, пронзённый позолоченной шпилькой, щёк впервые за долгое время касается румянец, а с губ не сходит улыбка. Аято неожиданно для себя улыбается краешком губ. Как рада она тому, что делает…       Дорога проходит тихо, Аято даже позволяет себе вздремнуть. Сон крадёт его на каких-то пятнадцать минут. В нём он снова возвращается в свой почему-то пустой кабинет. Он сидит на полу, колени давно подрагивают от усталости, но взгляд поднять он не спешит.       — Господин? — он слышит это так ясно и чётко, будто грань между реальностью и сном стёрта.       — Да? — собственный голос растворяется на языке, Аято надеется, что Тома прочитает его ответ по губам, и просто ждёт, что последует дальше.       Вопреки ожиданиям «дальше» всё не наступает, и не наступает. Аято хмурится, но всё же спрашивает вновь одними только губами, будто лишившись голоса:       — Почему ты ничего не спрашиваешь? — Аято хотелось задать этот вопрос на протяжении всего последнего месяца.       Для него до сих пор остаётся загадкой, почему Тома ни разу не пришёл к нему после «ссылки». Яэ постаралась? Тома, как самый верный, отчитывался перед Аято сам. Будь то письменные отчёты, или устные рассказы — всегда лично. А сейчас он пропал. Будто его никогда и не было. Сколько Аято пытался убедить себя, что всё нормально, и он разыщет Тому как только всё закончится, — не было ни дня, когда ему не хотелось бы рвануть за ним. И только здесь, в царстве сна, он может быть с собой честен.       — Вы не давали команды, — начинает Тома, вызывая у Аято неподдельное удивление.       — Что?       — Мне же для любого действия приказы нужны. Вы захотите — я буду спрашивать, не захотите — молчать. Захотите отправить меня подальше — пожалуйста, захотите вернуть… а впрочем Вы ни разу не удосужились не просто вернуть меня домой, так даже проверить времени не было, а, вопросы же разрешены. Сколько раз вы с ней уже кувыркались?       Аято вспыхивает, испытывая вперемешку праведный гнев, поражающий шок и непреодолимый стыд. Тон Томы набатом звучит в голове. Грубость, въевшаяся в родной голос, чуть ли не убивает Аято морально.       — Что ты такое… — губы чуть подрагивают, а мозг порождает новые воспоминания, меняя локацию.       Вот пирс, вот цветут диковинные лотосы, озаряя его и девушку, притягивающую его одной рукой за шею. И её фраза, произнесённая так сладко, что впору было только причмокнуть:       — Этот запах спелых зелёных яблок… — Аято прошибает пот. Только ему дозволено знать об этом запахе. — Отчего же Вы скрывали его раньше?       Она прижимается к его груди, руки укладывая на шею.       — Неужели я наконец-то стала Вам интересна? — и именно тут он решает играть.       — Вы наконец это поняли, — стараясь повторить её тон, говорит Аято, аккуратно приобнимая её, и, пользуясь случаем, ощупывает карманы и рукава кимоно. — Ах, не хотите ли прогуляться ещё или вернуться?       — Зачем же возвращаться так рано? Давайте ещё погуляем под луной! — она подпрыгивает и почти мчится по песку, обрадованная неясным происшествием.       — Идите, я догоню через пять минут, — он отворачивается, не дожидаясь её ответа, и выискивает её. — Выходи.       — Ойя-ойя, — Мико делает ровно два шага из тени улицы в полуосвещённую границу пляжа. Аято тут же переводит взгляд на её руки. Фотоаппарат. — Умеете Вы, Господин Камисато, выбирать места для поцелуев.       Она мимолётно проводит языком по нижней губе, и впивается заинтересованным взглядом в Аято, ожидая дальнейших действий. Тот только тихо усмехается.       — Вы же можете… — он подходит к ней вплотную, прежде чем продолжить, — напечатать побольше этих фотографий?       — А-а-а, — тянет лисица, прижимая фотоаппарат к груди, — и не жалко Вам сердечко бедного мальчишки?       Аято на миг забывает, как дышать, оценивая положение вещей и стараясь понять, о чём она говорит, и Мико замечает это, посмеиваясь в ладошку.       — Он так скучает по своему родному Господину, который так нагло шпыняет его по заданиям, не удосуживаясь даже поинтересоваться, как он. А ведь он так тебе предан. Бедняжка… — причитает Мико, расхаживая туда-сюда прямо перед Аято.       — Уверяю Вас, он будет в порядке, — холодно цедит Аято, а потом улыбается, и морская вода ложиться в его руку, формируя клинок, который он спешит направить на Яэ, — не хотелось бы рушить отношения с Храмом, давайте обойдёмся без этого.       — Ойя-ойя, — коготком она касается лезвия и тот рассыпается на бусины капель, — кажется, Камисато забывают своё место.       — И тем не менее, — Аято прекрасно знает, что подобные неожиданные выпады с его стороны только раззадорят её интерес и она-таки захочет слушать, — предлагаю сделку.       — И что же молодой господин может предложить мне? — она хитро щурится, понимая, что нет ничего, что бы заинтересовало её в главе Комиссии Ясиро.       Аято тоже задумывается на пару секунд, опуская голову. На ум не приходит ровным счётом ничего.       — О! — она проплывает к нему, поднимается на цыпочки, и шепчет в ухо. У Аято глаза сами собой распахиваются шире, когда он понимает всю нелепость и абсурдность просьбы.       — Л-ладно, — даже заикнувшись от неожиданности, соглашается Аято. — Взамен прошу Вас позаботится о Томе, пока я не разберусь с проблемами. Затем я лично заберу его.       — Отлично! — почти выкрикивает она, а потом лицо её делается серьёзным, а взгляд суровым. — Не будьте так глупы, Господин Камисато. Этого мальчика нелегко сломать, но Вы можете сделать это щелчком пальцев. Надеюсь, Вы запомнили всё, о чём я попросила, и выполните это. Даже если это не будет опубликовано для широкой аудитории, я всё равно с нетерпением жду Вашего исполнения.       — Ох, — Аято потирает двумя пальцами виски. — И всё же я сомневаюсь, что он согласится.       — О, уверяю Вас, его чувства чисты и невинны настолько, что легко затмят Ваши, — кидает она, помахивая ручкой на прощание.       Он забывается ответить. Смутно, он понимает, что она уже наверняка обо всём знает. Сказал ли ей Тома, или она сама всё вынюхала — это же Яэ. Как уж не ей быть посвящённой во все мирские дела обычных смертных. А потом и тело, и душа ощутили такую ловкость, что Аято не знал, как согнать улыбку с лица.       Чувства.       Это слово каждую секунду распаляет сознание новой силой, воплощая весь свой смысл. Получается, Тома всё же? А потом Аято звучно фыркает. Чувства тоже бывают разные. Может, оно совсем не то, каким его хочет ощущать Аято…       На следующее же утро Издательство Яэ позаботилось о «колонке свежих новостей».       Воспоминание обрывается в момент, когда Аято ударяется головой о стенку повозки. Плавные остановки для местных кучеров, видимо, правилом не были.       — Брат, — Аяка, придерживая за локоть, чуть тормошит его, — приехали.       Он кивает ей, выходит первым, чтобы услужливо подать дамам руку. Ветер, прошедший по оголённой шее, кажется до жути холодным, и Аято рефлекторно вжимает голову.       — Пойдёмте скорее внутрь! — почти взвизгивает его нерадивая пассия, не оставляя от своего былого образа надменной, умной и властной женщины и намёка.       Имение боковой ветви Кудзё чем-то напоминает Аято его собственный дом, только раза в два меньше, и другой расцветки — чуть темней. Брат с сестрой переглядываются, прежде чем войти внутрь ворот, которые Госпожа Кудзё сама же и открыла. Даже сад удивительно повторяет каждый камешек имения Камисато. От Аяки эта деталь тоже кажется слишком очевидной. Вереница слуг входит следом за ними. Внутри, однако, дом не пышет и долей сходства с Имением Камисато. Кое-где пробитый пол прикрыт досочками, пространство под потолком устилает паутина, и ни одной свечи или украшения.       — Отец! Матушка! — она почти прыгает вперёд, когда перед всей процессией открывается обширный светлый зал, создающий немалый контраст с тёмными коридорами.       Позолоченные потолки отражают свет ламп, лампад и свеч. На противоположной стороне комнаты возвышаются два деревянных стула, наспех укрытые красной бархатной тканью, по обеим сторонам от которых расходятся ряды небольших столиков, уже занятых гостями. Аято тут же обводит взглядом присутствующих, находя ровно одно знакомое лицо — присланный комиссией Тенрё для контроля процесса, — Хэйдзо сидит аккурат рядом со входом. Где-то здесь наверняка ютятся пара сопровождающих его стражников.       Приказав слугам растянуться вдоль коридора и ждать, Аято углубляется внутрь золотого помещения уже в компании двух девушек. Достигнув центра, их предводительница останавливается, оглядываясь, а затем, выпрямив спину так, что Аято невольно вспоминает их первую встречу, она повторяет:       — Отец! Матушка! — в этот раз её голос был громче. — Дочь привела домой мужа.       Гости тут же ахают, а Аяка с Аято прыскают в унисон, осознавая глупость фразы. Дверь, расположенная где-то за импровизированными тронами, скрипит, выпуская две грузные фигуры, величаво и ровно шествовавшие до новоприбывших. Одежда их скромна и проста, обычная безузорная ткань кимоно с торчащими на рукавах нитками выдаёт возраст этих вещей.       — Прошу простить, — начинает Аято, беря за руку Госпожу Кудзё, и чуть кланяется. — Камисато Аято.       — Ах, — от напускной величественности не остаётся и следа.       Мать, видя как дочь берёт за руку такой молодой человек, кидается ей на шею, осыпая торопливыми поздравлениями и не сдерживая слёз, а отец одобрительно кивает, глядя избраннику прямо в глаза. Шёпот тут же бежит по рядам неразборчивым гулом. Аято предпочитает не обращать на это внимания.       Теперь мать берёт их обоих за руки и, подводя к «тронам», останавливается.       — Дети, — говорит она с придыханием, давя очередной приступ слёз. — Не счесть той радости…       Аято понимает, что дальше слушать нет особого смысла. Украдкой он оглядывает потолки. Кристально чистые, они блестят, ничего спрятанного. Голые стены так же вычищены до блеска. Здесь только две двери — та, через которую они вошли, и та, через которую вышли родители юной особы. Не найдя ничего странного, Аято даже чудится, что нет никакой тайной подоплёки и он сейчас действительно посещает этот дом с целью сватовства и помолвки. И всё же он решает осмотреть гостей в этой части зала. Некоторых он знает, некоторые для него — никто. Шушукаются, не зная, сетовать им или радоваться. А потом сердце его замирает. Зелёные, словно под солнцем ясень. Глядят на него так, будто не существует больше никого в этом мире.       Что он здесь делает?       Госпожа Кудзё, в общем-то, давно заметившая заинтересованность Аято в ком-то, ухмыляется, прижимаясь грудью к его руке, от чего Аято тут же обращает на неё внимание.       — Ах, и почему же я не чувствую тот манящий запах яблок? Покажите его чуть-чуть! — Аято цыкает, осознав, как громко она это говорит.       Он снова смотрит влево — именно там, почти напротив него, восседает Тома, зажав небольшую коробочку в руках. Аято бегло отводит взгляд, осознавая потрясение в чужих глазах.       — А, кстати, желая порадовать будущего мужа, я пригласила его самого лучшего друга! — она кивает в сторону Томы, и приподнимается на цыпочках, оттягивая Аято вниз, чтобы злорадно шепнуть на ухо, — который источает подозрительно похожий запах яблок!       Мурашки очерчивают путь от пят до шеи. Аято теряет разом дар речи, зрение и слух. Всё его естество оборачивается стремительными мыслями. Когда она поняла? Что хочет с этим делать? Она отстраняется на несчастные пару сантиметров и вновь проговаривает.       — Ох, матушка, знали бы Вы как ласков мой муж! — она называет его так, несмотря на отсутствие официального брака. — Возможно, скоро Вам придётся нянчить внуков! О, Архонты, как я рада, что повстречала Господина! Он так великодушно спас меня, и не отказал! Моему счастью нет предела!       Аято молчит, выжидая, когда она закончит спектакль, обнажая финальную новость.       — Ах, матушка, благословите нас скорее! — распалённо выкрикивает она.       — Конечно, дети мои…       Едва успев начать речь, ей приходится тут же закончить её и замереть в испуге, её мгновенно подменяют обескураженные возгласы.       Аято чувствует боль не сразу. Осознание и вовсе не желает приходить к нему.       — Взять! — отдалённо голос Хэйдзо доносится до него.       Шум доспехов, наконец, заставляет его очнуться и медленно коснуться пальцами шеи. След от зубов кровоточит — не страшно. Страшнее — обернуться. Аято усилием заставляет себя это сделать.       Два стражника вжимают Тому лицом в пол.       Мир рушится в одночасье.