Когда солнце взойдёт с запада

      Голос Хэйдзо звучит для Аято ясно и чётко, но суть сказанного остаётся эхом в сознании. Аято на Тому глядит как воинственная орлица на своего детёныша. Это куда они его повели? Он приоткрывает губы, чтобы возмутиться:       — Не уводи его, — слабое, хриплое, произносимое едва ли не Хэйдзо на ухо.       Вот только минуту назад он бодро разбрасывался словами. Как так вышло, что голос его затих? Аято не знает. Ровно как и не знает, почему ноги становится тяжело переставлять, а мир едва покачивается перед глазами. Жар в груди отучает Аято думать, ползёт по телу, и дышать становится невероятно трудно. Хочется…       Хочется вдохнуть запах яблок.       Аято этот запах выискивает среди прочих. И светлую макушку. И глаза. Зелёные, словно ясень.       Толпа снующих туда-сюда людей смешивается в единый поток, цвета растекаются в нём, даже лица узнавать не удаётся. Аято спасают всего двое: Аяка, подхватывающая его за один локоть, и Хэйдзо — под другой.       — Подожди, — Аято даже пытается вырваться.       Где же?       Просто дайте знать.       А потом мир окончательно прощается с ним.       И Аято больше его не слышит.

***

      Для Томы новый день значится слабыми лучами закатного солнца в маленьком оконце тюремной камеры. Тома видит отражение этого света на каменном полу. Он медленно приподнимает к губам трясущуюся руку и замирает в миллиметре, тихо позвякивают кандалы на запястьях. Запёкшаяся кровь — и своя, и чужая, — остаётся грубой коркой. Он вздрагивает. Ладонью зарывается в волосы, зажимает локоны между пальцами. Сердце заглушает окружающие звуки.       Он сходит с ума.

***

      Аято прячет лицо в изгибе локтя. Кто-то заботливо уложил его на кровать, пахнущую внезапно свежими цветами. Темнота в комнате и за окном. Какое сейчас время? Аято не знает, да и знать особо не хочется. Он прикусывает губу, силясь уследить за собственными мыслями.       Что произошло? Как он допустил это? Как не проследил?       Как там Тома?       Последнее, такое яркое и тёплое, оседает где-то около сердца, греет и будоражит. Дрожь сменяется смущением, смущение — липким страхом. Аято поднимает руку, касается двумя пальцами загривка. Впалые ранки чуть зудят, если проводить по ним вдоль, едва касаясь.       — Чёрт… — выдаёт Аято еле слышное в пустоту.       То, что когда-то он себе даже в мыслях не позволял, случилось здесь, наяву. То, что раньше было сравнимо с непозволительной роскошью, внезапно… Аято пугается того, как резко уголки его губ чуть приподнимаются. Всё то, что он держал в себе последнее время, находит душевный отклик, и Аято зажимает ладонью рот, стыдясь собственной реакции.       Теперь он всецело принадлежит Томе.       До самой смерти.       — Ах, — вырывается абсолютно не его голосом.       Он слышит стук собственного сердца, чувствует, как алеют щёки и силы возвращаются к нему, чтобы помочь подняться и умчаться на встречу Томе. Он так и делает, но когда голая ступня касается пола, он замирает. Звон металла по глиняной отделке доходит до него будто не сразу, поэтому он с минуту тупо пялится на кандалы: стальной обруч едва касается щиколотки, непрочная чистого серебристого цвета цепь тянется куда-то под кровать.       Не веря, он слегка шевелит ногой, цепь позвякивает в ответ на его движения.       — Что? — спрашивает он сам себя, будто бы разговоры вслух дадут ему больше ответов.       Однако разговаривать не пришлось. Дверь отворяется без стука, Аято рефлекторно поднимает голову.       — Добрый вечер, — начинает она по-глупому улыбаясь, — как тебе твоя новая комната?       Аято давно отвык от уважительных обращений с её стороны, но сейчас это звучало даже унизительно.       — Не волнуйся, — тянет она так спокойно, будто ничего не произошло. И Аято даже думает, а не привиделось ли ему всё? А потом он вспоминает ощущение ранок на загривке и шумно выдыхает, — О, вижу ты всё же волнуешься, но, право, не стоит, ведь я обо всём позаботилась, пока ты спал! Даже выделила тебе комнату, переодела, укрыла, даже удалось сохранить в тайне твоё состояние.       — Состояние? — голос звучит хрипло, Аято прочищает горло.       Он видит её тонкую руку, как растопыренные пальцы всей пятернёй касаются его живота.       — Лотос нилотпала пахнет подобно свежему бризу, любая женщина знает, для чего используют отвар из этого цветка, правда, достать его проблематично. Один такой бутылёк я нашла в твоём кабинете, — она чуть надавливает, прижимая ладонь, — тогда я всё поняла. Дорогой Господин, каким же нужно быть идиотом, чтобы хранить вещи своего альфы в кабинете, прямо рядом с таким опасным средством?       Она тянет слова нараспев, медленно проводя по чужому животу вверх-вниз. Аято напряжённей любой струны, одежда прилипает к спине, пропитавшись потом, а она всё продолжает.       — Ну, ничего страшного, — весело щебечет, отнимая, наконец, руку, — ты, наверное, думал, что всё в порядке, раз не заметил как горьковатый вкус лотоса сменился кислой брусникой.       Аято поднимает на неё глаза, встречает её — ледяной омут.       — Ох, не печалься, я всего лишь сохранила твоё дитя, — она опускается рядом с ним на кровать, опускает голову ему на плечо и снова кладёт ладонь на его живот, — интересно, сколько ему уже месяцев?       Аято упорно молчит, стараясь осознать то, что она говорит. Мозг отчего-то наотрез отказывается думать. Аято хочется взвыть и отчаянно крикнуть о том, чтобы все оставили его в покое. Но он глотает каждую из рвущихся наружу фраз.       — Мы всё равно немножко подождём, — говорит она, поднимая голову, — пока животик чуть-чуть округлиться.       Аято в ступоре. Чему она так радуется?       — Что ты хочешь.? — Аято даже не успевает договорить, встречая затуманенный взгляд её зелёных глаз.       — Как что? — смеётся она. — Ударить в нужное место будет намного проще.       Аято содрогается всем телом, она чувствует это, потому коротко усмехается и толкает его на кровать.       — Ну-ну, милый, — снова тянет она, — у меня есть для тебя такая очаровательная новость!       Аято задерживает дыхание. Кровь пульсирует в висках, ему кажется, что ещё чуть-чуть и он лишится слуха.       — Какая? — хрипит он, не шевелясь.       — Твой драгоценный Тома полностью признал вину, — сердце забывается и пропускает удар, — послезавтра суд. Ой, скажи же, что тебе тоже не терпится посмотреть, как его казнят?       Аято резко поднимается. Тошнота накатывает моментально, и он падает на колени, запинаясь о короткую цепь, ударяясь о глиняный пол.       — Ах, Архонты! — восклицает она наигранно. — Да тебе в самом деле плохо, но не переживай, я принесу тряпочку, сможешь убрать за собой.       Она встаёт и, не оборачиваясь, выходит из комнаты, щёлкая замком. Аято сгибается на полу, унимая боль, разрывающую живот.       — Успокойся, — шепчет он сам себе. — Спокойно.       Звон в ушах и боль в теле заставляют его уснуть. Беспокойный сон длится ровно полминуты, затем Аято вскакивает, оглядывается, подавляет в себе тошноту и аккуратно усаживается на холодный пол, чтобы отрешённым взглядом оценить нацеплянные на него оковы. Железо едва касается его кожи, но протиснуть ногу не получиться.       Вокруг, кроме кровати, лишь пару картин. Аято тихо стонет, касаясь холодной рукой разгорячённого лба. Его лихорадит.       — М-м, — Аято запрокидывает голову, укладываясь затылком на кровать.       Белый невзрачный халат разметается по полу, открывая ноги чуть ли не целиком. Аято решает, что лучше сесть на колени. Он закрывает глаза и сосредотачивается, обращаясь в слух. Позади него зашторенное окно. Ничего не видно, Аято прислушивается.       Журчит.       Что-то журчит за окном. Значит, он где-то на берегу. Инадзума вся состоит из островов и эта информация ничего существенного не даёт, потому Аято снова ловит звуки, и… ничего. Будто природа решила замолчать.       — Чёрт!

***

      — Тома! — Аяка врывается к нему в подвалы одной из темниц комиссии Тенрё. Хэйдзо позади неё тихо шикает, призывая быть скромней. Он не должен был брать её с собой.       — Тома, — снова зовёт Аяка, оглядываясь.       Взгляд её цепляется за многочисленные решётки, она пересчитывает их про себя, надеясь запомнить, за которой из них дорогой её сердцу человек.       — Тома, — она падает рядом с одной из них, утыкаясь взглядом в бледное лицо, когда-то излучавшее огонь жизни. — Тома!       Он сидит прямо посреди камеры, скованный кандалами по рукам и ногам, прикрыв глаза, но как только голос эхом доносится до него, он распахивает их и невольно ищет зовущего.       Аяка не рыдает, но голос её в какой-то момент чуть дрожит. Она цепляется за прутья решётки как за собственное самообладание. Искусанные губы — их с братом привычка «одна на двоих» — и синяки под глазами пугают Тому, и он спешит лучезарно ей улыбнуться.       — Госпожа! — начинает он, — не стоило приходить.       — Тома! — она чуть повышает голос, и снова слышит упрёк за спиной. — Нам нужно поговорить.       Сдержанность возвращается в её речь на долю секунды.       — Господин Управляющий, — кивает ему Хэйдзо, — ответьте на пару вопросов, и…       — Тома! Пожалуйста, — Аяка прерывает детектива неосознанно, почти шёпотом. Её собственные рассудительность и ум доводят её, ей не хочется осознавать, — расскажи мне всё.       — Конечно, — мягко произносит Тома, заставляя сердце Аяки сжаться, — скажу всё, что скажете.       — Тогда вопросы задаю я, — отрезает Хэйдзо, подходя чуть ближе к решётке. — В каких отношениях Вы находитесь с Камисато Аято?       — Подчинённый и Господин, — чеканит Тома заготовленный ответ, ведь он сам не раз участвовал наблюдателем в подобных допросах и прекрасно знал, о чём его спросят.       — Вы осознаёте, в чём обвиняетесь?       — Носильная метка.       — Вы знали о вторичном поле Камисато Аято? С каких пор?       — Узнал около двух месяцев назад.       Хэйдзо смеряет его гневным взглядом.       — В каких отношениях Вы находитесь с Кудзё Юки?       — Подчинённый и Госпожа.       — Вы уведомлены о способах освобождения от наказания?       — Да.       Тома чуть медлит, и Хэйдзо снова глядит на него. Теперь выжидающе, чуть приподняв бровь. Тома покорно опускает голову.       — Тома, — тихо зовёт его Аяка, — просто предложи. Брат согласиться. Правда-правда. Он не держит на тебя зла, я уверена.       — Я знаю, — эхом отражается от стен и тонет в пустоте.       — Так почему…! — Аяка не успевает договорить.       — Хорошо, — обречённо выдыхает Хэйдзо, — я спрошу кое-что ещё.       Он подходит почти вплотную к решётке и смотрит на Тому сверху вниз.       — Где сейчас Камисато Аято?       Тома забывает как дышать.

***

      Аято так и уснул на полу, напряжённо выпрямив спину и сжав кулаки, он чуть раскачивается туда-сюда, балансируя, чтобы не рухнуть на пол.       Через пару часов онемевшие ноги щекочет холодок. Аято приоткрывает глаза. Ничего не изменилось. Пусто и темно. Только звон маленького колокольчика не отпускает его обратно в мир снов. Он поворачивает голову. Кто-то открыл окно, пока он спал.       Маленькая тень прошмыгивает с подоконника под кровать, и Аято окончательно просыпается, но не меняет своего положения.       — Кто ты? — спрашивает он, не надеясь на ответ.       Он чуть успокоился за это время и теперь вполне спокойно мог подбирать слова. Когда события прошедшего дня снова и снова выжигались у него в голове, он мотал ею, и навязчивое ведение проходило, оставляя натянутыми нервы.       Кто-то тревожит его, но он успокоился достаточно, чтобы никак не реагировать на пристальное внимание незнакомца к его персоне.       Он напрягается, слыша шуршание под кроватью и тихий металлический скрежет, а потом что-то влажное и холодное касается его ступни всего мгновение.       Аято уже сбивается со счёта, в который раз за сегодня он поражается тому, что происходит. В большой палец левой ноги упирается маленький железный ключик. Аято спешно обводит взглядом комнату, надеясь застать спасителя при отступлении. Ветер мерно раскачивает тёмные шторы, приоткрывая закатным лучам убранство комнаты.       Аято чувствует, что призрачный помощник уже ушёл, но всё равно тихо шепчет:       — Спасибо, — и зажимает ключ в руке.       Сколько у Камисато Аято врагов, столько оставалось и доброжелателей. Тень сомнения зарождается в душе, стоит ему повертеть ключ между пальцами.       Это ведь не просто так?       Аято на ощупь отыскивает скважину, быстро проворачивает ключ. Щёлк. Свободен.       — Госпожа Кудзё! — незнакомый голос слабо доносится до Аято. Будто случайно. Если бы ставни остались закрытыми, он бы и не услышал этого. — Завтра Вам необходимо будет явится в комиссию Тенрё!       Аято понимает — не будет лучшего момента, потому он встаёт, пару раз падает на кровать, прежде чем ватные ноги всецело ощутят твёрдость. Она закрыла за собой дверь, помня это, Аято даже не пытается дёрнуть за ручку — сразу идёт к приоткрытому окну. Второй этаж. Напротив окна, совсем недалеко чуть колышутся ветви вишни. Аято опускает взгляд, и натыкается на трёх человек — её, ту самую, и двух стражников.       — Мне нужно взять с собой что-то? — обеспокоено спрашивает она.       — Если Камисато Аято станет лучше, не могли бы Вы пригласить его? — стражник мнётся, а Аято наблюдает за этим сверху.       Такое его поведение говорит об одном — среди простого народа уже пошли слухи.       — Конечно, — соглашается она, явно не рассчитывая на то, что Аято в принципе узнает об этом, и собирается уходить, — сейчас проведаю его, и скажу, придёт он или нет.       Облачённый в халат, Аято ждёт, пока её тень скроется внутри дома, усаживается на подоконник и перевешивает с него ноги. Небольшая высота, но если он приземлится неправильно, то одними переломами дело не ограничится.       — Эй, — зовёт Аято стражников, мягко улыбаясь. Двое мужчин тут же поднимают голову, — подхватите-ка.       И, не предупреждая больше ни о чём, сигает вниз, прямо на этих двоих, которые в страхе тут же раздвинули руки. Аято чувствует новый приступ тошноты, как только запах одного из мужчин ударяет в нос.       — Прошу прощения, — Аято спешит слезть с него, отряхнуться и принять как можно более невозмутимый вид. — Мне уже лучше, и я иду с вами.       — Я слышала шум, что-то… — она замолкает ровно в тот момент, когда Аято дарит ей одну из самых жадных его улыбок.       — Мне полегчало, — усмехается Аято, подходя к ней поближе, — спасибо за заботу, Госпожа Кудзё.       — Не за что, — улыбается она, теребя длинный рукав кимоно.       — Прошу, — обращается Аято уже к страже, — ожидайте нас завтра.       Она тихо цокает, берёт его за руку и уводит в дом.