Когда солнце взойдёт с запада

      Она проводит его обратно в дом, сжимая запястье до красноватого оттенка кожи. Аято не видит смысла сопротивляться, с его губ всё ещё не сходит гаденькая ухмылочка, которую она замечает, оборачиваясь изредка на него.       Убранство новой комнаты больше походит на трапезную — маленький стол, два стула, редкие украшения на стенах — высушенные цветы в рамочках. И во всём доме ни одного намёка на свет. Полумрак сумерек оседает на стенах, потолке и полках, окутывает каждую пылинку этого дома так, что темнота предночного неба кажется маняще тёплой. Аято прыскает, вот же…       — И как ты это сделал? — она почти шипит.       Аято глядит на её руку, а потом на неё саму. Улыбается мягко, и тонкие бледные пальцы оттягивает так же мягко, оставляет их зажатыми в своей ладони.       — Вы же любите игры? — он опускается, оказываясь вплотную к ней, так, что светлые волосы щекочут её щёку, мурлычет на ухо. — Давайте дадим друг другу возможность хода.       Он давит на её запястья и ладони, и она чуть вскрикивает, отклоняясь назад.       — Ну что такое? Разве неприятные ощущения? — он поглаживает красную кайму от собственных рук на её коже, будто успокаивая.       — Ублюдок, — цедит она сквозь зубы настолько тихо, что Аято даже не сразу понимает сказанное.       — Ну-ну, я же Вас не оскорблял, — сладость в его голосе растекается мёдом по её телу, Аято, чувствуя магию собственного голоса, пальцами, едва касаясь, щекоча, кладёт одну её ладонь на своё плечо, вторую переплетает со своей, — Когда-то Вы признавались мне в любви…       — Правда? — наигранно разочарованно прерывает она его. — И ты поверил?       — Конечно, нет, — он ведёт её по комнате, кружит в только ему известном ритме. — Наглая-наглая ложь.       — О, ты разбиваешь мне сердце, — она на секунду касается лбом его груди, и поднимает голову, — и чем же та прелестная домохозяйка покорила тебя?       — Хм-м, — тянет Аято, поднимая взгляд к потолку, — Боюсь, вечности не хватит, чтобы я сумел ответить на этот вопрос.       — Тогда мне стоит убить его, — парадируя его тон, говорит она, а потом уголки её губ приподнимаются, — ах, прости, я уже это делаю.       Аято замирает ровно на мгновение. Всего мгновение даёт ей право расхохотаться ему в лицо, ухватиться плотнее за его пальцы и самой начать вести.       — Какая бедняжка! — её возглас срывается на крик. А потом она останавливается и смотрит Аято в глаза, соприкасаясь с ним кончиком носа, прижимаясь к груди. — Хочешь, помогу выбрать цветы на его могилу?       Она отталкивает Аято, выдёргивая правую руку, ледяной клинок рубанул бы Аято по шее, если бы он вовремя не увернулся. Секунда — и водный Харан встречает новый удар, тут же замерзая и рассыпаясь.       — Вода всегда проигрывала льду, — смеётся она, приставляя ледяное лезвие Аято точно под подбородок.       Аято хмыкает. Ей бы всё равно не хватило размаха и силы, чтобы убить его, но отступать никто из них не намеревался, потому вода скользит по её голеням, взметается вверх, как гейзер, заставляя её, наконец, отпустить Аято. Она щёлкает пальцами, замораживая подступающую воду, Аято пользуется её заминкой, чтобы подскочить к ней, упереть ладонь в её плечо и отвести руку за спину. Она тут же падает.       — Вы успокоились? — снова начинает Аято, — мы же просто разговариваем, зачем такие грубости?       — Ты другого и не заслуживаешь, — рычит она, поворачивая голову к Аято.       — Вот как, — хмыкает он, — тогда…        «… продолжим» остаётся не сказанным. Спазм в животе заставляет его разжать пальцы, осесть, прикрыть ладонью рот. Голова идёт кругом, окружающий мир рябит.       — Ха! — она хочет засмеяться и поглумиться, но Аято не слышит ничего из этого. — Вставай!       Она резко дёргает его вверх, протаскивает по комнате, усаживает на диван.       — Эй, — она легонько похлопывает его по щекам, а потом убегает, возвращается со стаканом. — Давай.       Аято вглядывается в мутно-жёлтую воду и отмахивается.       — Пошла к чёрту, — щетинится он, держа руку у рта.       — Ну, — она всей пятернёй зарывается в его волосы и с силой дёргает наверх, — ты мне ещё живой нужен, так что вперёд.       Она приставляет стакан к его губам, а Аято не находит выхода лучше, чем согласиться. Поупираться для приличия, но согласиться. Сладковатая вода касается сомкнутых губ, капли очерчивают подбородок, уходят вдоль кадыка, по ключицам, под халат. Аято вздрагивает. Холодная.       — Ну? — она смотрит на него исподлобья, оценивая. — Ладно, полегчает. Идём.       Она ослабляет хватку, чтобы снова переплести его пальцы со своими и так повести по дому. Полутьма охраняет вечер, они замедляют шаг, прежде чем войти в одну из комнат на втором этаже. Она не так пуста, как та, из которой Аято сбежал: кровать намного больше, заваленная подушками и вещами, книжный шкаф заполнен сверху донизу, небольшой письменный стол устлан листами. Аято щурится. На стенах почти симметричные разводы, и только небольшой подоконник — шахматная доска, на которой фигуры — цветы. Окно чуть приоткрыто, шторы раздвинуты, а в самом углу, левее окна — зеркало в полный рост.       Это её комната.       — Ложись, — говорит она в непривычном приказном тоне и толкает его на кровать, а потом выуживает из шкафа верёвку, — подними правую руку.       Слова раскладываются на буквы и воспринимаются отрывисто. Выполнить команду становиться не по силам, а Аято даже не может предупредить об этом. Она фыркает, закатывая глаза, но, будто прочитав его, сама подходит ближе, поднимает его руку и привязывает запястье к изголовью кровати. Когда она отпускает, Аято невольно поднимает взгляд.       Куда делись силы?       Вопрос мучает его уже добрые пару минут, но моментально забывается в тот момент, когда она ложится рядом, берёт его левую ладонь в свою. Повернувшись к нему лицом, показывая явное «я слежу». Аято в её глазах за холодом находит отблеск того самого «ещё не всё закончено» и чуть усмехается этому.       — Не злитесь так, — на выдохе, чуть сморщившись от резкой боли, говорит Аято.       Она ничего не говорит. Её хватает на пару часов, а потом сон баюкает, заставляет прикрыть глаза. Аято, успевший за день выспаться, лёжа на спине, повернув влево голову, наблюдает, как подрагивают её ресницы, как чуть слышно она сопит. И как посреди ночи выискивает вещи на кровати и прижимает найденное к груди. А ещё как слёзы каплями застывают на краешке ресниц. Внезапно ей становится мало места. Она сворачивается калачиком, сгребая под себя всё, будто заранее зная, где лежит каждая из вещей. Аято прикрывает глаза.       Аято понял её.       Аято понял, потому сердце теряет самообладание раньше его самого. Голос Томы и привычно нежное «Господин» пробиваются сквозь толщу навязчивых мыслей, теплом расходится под ключицей, эхом остаётся в голове. И заставляет вздрагивать, осознавая, что именно ждёт Тому. И вырывать поспешно руку, не обращая внимания на неё — проснувшуюся, израненную душу, стенающую беспрерывно каждую ночь.       — Спи, — сонная, едва различающая силуэт Аято в темноте, она касается его запястья, проводит вдоль руки, чтобы надавить на его плечо, заставляя лечь обратно.       Аято нужна ровно минута: он снова прикрывает глаза, успокаиваясь. Он думает, ему не придётся мучатся так же, у Томы целых два шанса избежать наказания. Аято поджимает губы, чтобы сдержать неуместную улыбку. Его сердце заглушает тишину.       Нет, у Аято будет иной исход.

***

      Хэйдзо не сдерживает зевка. Заполнение бумажек — самое нелюбимое в его работе, но тем не менее он каждый раз заставляет себя вновь и вновь выписывать клишированные фразы.       «При личном обыске у подозреваемого обнаружено…»       Хэйдзо подпирает ладонью щёку, зажав карандаш между пальцами, оглядывает небольшую коробку — единственное, что было при Управляющем имения Камисато. И то, написанное в протоколе «при личном обыске» — откровенная ложь. Хэйдзо нашёл это в куче других вещей на месте происшествия, ещё тогда, едва контролирующий себя Тома объяснил ему:       «Для Господина»       Хэдзо тихо цыкнул и утащил коробку с собой.       Почти сутки она не выходила у него из головы, но сейчас, когда он наконец добрался до неё, что-то не позволяет ему поднять крышку. Это что-то личное? Камисато Аято хранил такой секрет — город кипит и пенится. Узнать что-то сверх уже известного — к чему в итоге приведёт? Хэйдзо откладывает карандаш и вытягивается.       — А-а, к чёрту, — на выдохе произносит он и придвигает коробку ближе.       Коробка чуть больше двух его ладоней, настолько лёгкая, что может показаться, будто та пуста. Хэйдзо аккуратно приподнимает крышку и вопросительно изгибает бровь. Смешанный запах разных трав ударяет в нос, Хэйдзо невольно морщится.       — Не понял, — выдаёт он, убирая крышку в сторону.       Выложив всё на стол, он насчитывает с десяток связок стебельков, на каждой из которых болтается маленький листочек с рецептом. Хэйдзо последовательно читает все. И ничего. Пару знакомых названий, всё остальное — нечто новое.       На самом дне коробки Хэйдзо замечает короткую заметку.       «Рад, что Вы приняли иное решение».       Хэйдзо чертыхается. Вот нет спокойствия с этим кланом Камисато.       Он спешно пихает растения обратно и уходит так и не дописав протокол.       Есть те, кто ему помогут.

***

      Аяка молча всматривается в потемневшее небо. Тишина, бывшая привычной для Имения, приобретает новый смысл. Осознание того, что ни в одной из комнат не осталось близких людей не даёт ей спать. Впрочем паника довольно быстро покинула её, уступив место сосредоточенности и спокойствию.       Брат остался в комиссии Тенрё. Аяка оставила его там. Оставила, поверив, что там ему будет лучше. Вера эта, в общем-то, умирает в муках, а Аяка никак не может облегчить её страдания.       Брат… омега? Даже она об этом не знала.       Тома альфа. Это всегда мешало ей.       Аяка тоже альфа. Теперь это будет ещё больше значить.       Аяка вскакивает. Она не хочет думать дальше. Каждая новая мысль погружает её в омут «как же ты была глупа». Её щёки пылают от неясного стыда. Как она — альфа — не замечала повадки омеги в брате? Он никогда и не вёл себя как омега!       Аяка останавливается. А как ведут себя омеги? Она упирает взгляд в землю, прячась от света луны. Она никогда не обращала внимания на вторичный пол, стараясь ко всем относиться одинаково. Среди её знакомых никак не выискивается омег.       — Хорошо, — выдыхает она, разворачиваясь и намереваясь вновь медленно прогуляться по саду. — Пойдём от обратного…       Тома альфа. Как ведёт себя Тома? Он внимателен, добр, всегда готов помочь — и неважно кому, — исполнителен и силён. Временами сентиментален, никогда не расскажет о своих проблемах, но с радостью решит чужие… Аяка знает много о нём, но сколько из этого действительно Тома?       Она вздрагивает. Уверенность в возникшем в голове образе улетучивается так быстро, что Аяка не успевает даже осознать его. Она мотает головой. А если посмотреть на неё саму? Она тоже альфа. Дрожит, и едва ли не плачет, выискивая решение возникшей проблемы. Верит себе едва ли больше, чем первому встречному. Есть ли в произошедшем её вина? Если бы она настояла тогда и выпытала у Томы объяснение?       Аяка замирает. Многочисленные варианты того, что могло произойти между Томой и Аято выбивают воздух из лёгких. Она часто дышит.       — Аяка?       Названная моментально обнажает меч, резко разворачиваясь.       Паймон вскрикивает и прячется за Итэром.       — Аяка? — повторят он, наклоняя голову.       — Ах! — меч исчезает из её рук, а она закрывает глаза, укладывая ладонь на грудь.       «Успокойся» — шепчет она себе.       — Простите… — Аяка на Итэра не смотрит.       Внезапно ей хочется поблагодарить Паймон. Напугав, она отогнала навязчивые мысли, вернув Аяке здравый рассудок.       Аяка вновь краснеет. С каких пор она теряет самообладание?       — Ходят слухи, что… — начинает Итэр, заглядывая Аяке в глаза, — Тома под арестом?       Сердце ухает.       — Да, — неожиданно чётко проговаривает Аяка, а потом, выпрямляясь, смотрит на Итэра, — я могу попросить вас двоих о помощи?       Итэр и Паймон переглядываются, прежде чем кивнуть.       — Отлично.       Осталось найти союзника во всём этом деле. У Аяки такой есть.

***

      Хэйдзо даже не удивлён.       Он уже пять минут разглядывает заключение коллегии лекарей. Каждый пучок трав представлял из себя лекарство: обезболивающее, витамины. И Хэйдзо бы не придал этому значения, если бы не последняя фраза, приковавшая его взгляд, будто драгоценность. «… каждое из снадобий используется в основном для поддержания здоровой беременности, однако не исключено применение в иных целях при условии сочетания с такими травами как…».       — Сколько ж от них проблем… — фыркает Хэйдзо, собирая листы в стопку и поднимаясь.       Стук в дверь отвлекает его, он позволяет войти.       — Привет, — Аяка заходит мягко, впуская за собой спутников.       — О, вовремя… — начинает было Хэйдзо, но останавливается. Как член семьи она обязана знать. Но в рамках следствия… — что хотели в такой час?       — Я знаю, что это запрещено, но… я всё равно хочу организовать встречу брата и Томы до заседания суда. Пожалуйста.       Хэйдзо закатывает глаза.       — Я могу провести вас всех, — на выдохе отвечает он, — но Камисато Аято — потерпевший. Это вредит принципу процесса.       — Но пожалуйста.! — её голос надрывается, пугая Хэйдзо.       — Успокойтесь, — он аккуратно касается её плеча, — всё будет нормально. Они оба не идиоты, походатайствуют об освобождении от наказания и всё, просто подождите.       — У меня нехорошее предчувствие, — в отчаянии выдаёт Аяка, не зная, чем ещё аргументировать такое своё желание, родившееся из чистого эгоизма.       Ей хотелось присутствовать при этом диалоге. Хотя бы просто слушать, если они не хотят прямо говорить ей.       — В любом случае, — Хэйдзо убирает листы в нижний ящик стола, прикрывая коробкой с томами прошлых дел, — уже ночь, нас туда не пустят, а утром Камисато Аято и Кудзё Юки придут сюда для допроса. Если у Вас есть что-то, что нужно узнать — и об этом не знаю я, — то просто скажите мне, и я спрошу их.       Аяка молчит.