Когда солнце взойдёт с запада

      Хэйдзо потирает переносицу. Ему всё не нравится.       А всё почему?       Потому что ни черта не сходится.       Он упирает руки в стол, прячет лицо в ладонях. Тихий вздох вырывается невольно. Ночь тянется медленно, заставляет его утопать в собственных мыслях. Что они хотели друг от друга? Во что играли?       Он откидывается на спинку стула, упирая взгляд сонных глаз в потолок.       — Кудзё точит зуб на Камисато, — он загибает большой палец, — Камисато об этом явно знал, — следом указательный, — Знала ли она, что он знает? Какова была её истинная цель? — он опускает взгляд на согнутые пальцы, — А-а-а! Ничего не знаю.       Он обрушивает руки на стол, укладывает голову поверх.       Сон одолевает его в два коротких мгновения.

***

      Паймон выглядывает из-за угла.       — Может, нам надо было взять лампу? — шепчет она Итэру прямо в ухо. Тот мотает головой. — Ну, может, хотя бы свечку?       Итэр смеряет её недовольным взглядом. Она этого, конечно, не замечает. Темнота этой ночи играет им на руку; их пока не заметили. Итэру везёт: низкий рост и врождённая проворность позволяет ему слиться с этой Ночью и остаться незамеченным.       Охрана снуёт туда-сюда, Итэр вслушивается в их шаги; их ровно двадцать шесть: тринадцать в одну сторону и столько же в другую. На седьмом шаге у Итэра появляется шанс проскочить — и он делает это, стараясь ступать чуть мягче. Паймон следует за ним и через минуту они оказываются на распутье.       — В какую сторону? — Паймон вертит головой.       У них осталось два часа — ровно до шести утра. Тому должны вызвать где-то в это время, а до тех пор… им нужно успеть.       Итэр решает начать справа.

***

      Аято забывает про сон ровно в тот момент, когда тошнота подкатывает к горлу. Он переворачивается на бок, стараясь проглотить ком, но ничего не выходит.       Она просыпается от каждого его движения. В этот раз она почти подскакивает, выбегает из комнаты и возвращается с тазом, ставит его на пол со стороны Аято.       — Как… ты? — вырывается у неё в какой-то момент. Такое тихо-тихое, она надеялась остаться неуслышанной.       — М-м, — тянет Аято, едва соображая.       Идти куда-то утром резко не хочется. Опустевший желудок ноет, голова идёт кругом. Она поглаживает его по руке, Аято глядит на неё как на ума лишённую. Ей же на это всё равно.       — Прекратите, — выдавливает он.       Она ложится рядом.

***

      — Нашла! — эхо голоса Паймон рикошетит от стен, Итэр спешит зажать ей ладонью рот.       — Где? — Паймон вздрагивает, а потом быстро указывает на одну из решётчатых дверей.       Итэр подбегает к ней как можно быстрей. У него десять минут — и сюда явится караул для обхода.       — Тома? — Итэр останавливается у решётки.       В камере не видно ничего, кроме синего квадрата лунного света на каменном полу. Охрипший голос, похожий на скрип, рычащий нечто непонятное, пугает Итэра, он отшатывается, Паймон закрывает двумя ладошками рот, прячется Итэру за спину.       — Тома? — несмело, но воодушевлённо шепчет Паймон, узнав его голос.       Он почти выползает из угла, тяжело дыша.       Итэр оценивающе оглядывает его: розоватые щёки, искусанные губы, влажные от слёз глаза. Внезапно Итэр забывает как дышать, опускается на колени. Что-то как будто давит горло: оно не имеет запаха или формы, но словно проникает внутрь, шевелится под кожей, заставляет опереться на руки.       — Что с тобой? — Паймон пытается поднять его.       Итэр не отвечает ей, выставляет руку, прося — молчи и дай мне время. Тома хватает прутья решётки.       Итэр поднимает на него взгляд.       Хочется убежать.

***

      Хэйдзо просыпается в момент, когда стук в дверь становится слишком настойчивым. Утро приходит раньше, чем он успевает разобраться с происходящим.       — Да? — голос охрип после сна. Солнце едва касается горизонта, надо же — он ещё и забыл закрыть окно перед сном.       — Прошу прощения, — она приоткрывает дверь неслышно, без единого скрипа. Хэйдзо вздрагивает, ощущая её взгляд. Она чуть выше, поэтому позволяет себе смотреть сверху вниз, чуть улыбаясь.       — Первым я хотел бы видеть Камисато Аято, — Хэйдзо шумно выдыхает, роясь в кипе протоколов.       — Его состояние после случившегося… — она соединяет ладони, подносит их к губам и чуть слышно продолжает, будто сама себе, — оставляет желать лучшего…       — Поясните, — Хэйдзо вопросительно изгибает бровь, жестом приглашая её сесть напротив.       — Сегодня утром мы собирались к Вам, и ему внезапно стало плохо, — тихо, медленно проговаривает она, прежде чем поднять на него взгляд. — Я уложила его спать.       — Мне всё равно придётся его допросить… — Хэйдзо массирует двумя пальцами виски, — в целом, можем начать и с Вас.       Она кивает и смотрит ему точно в глаза.       — И ещё, — её глаза горят неожиданным азартом, — я буду представлять интересы Камисато Аято в суде и заявлять ходатайства от его имени.       — Основание? — у Хэйдзо болит голова.       — Конечно, — она протягивает ему небольшой квадратик сложенного листа.       Хэйдзо думает, что не стоит ей верить, но то, что думает конкретно он редко сочетается с законами и правилами этой страны, комиссии и общества. Потому он забирает лист, разворачивает его и тихо прыскает. Доверенность от лица Камисато Аято на имя кого-то из Кудзё выглядит нелепым анекдотом.       У Хэйдзо даже нет повода не верить ей: пришла лично, имеет нужный документ, никак не противодействует…       — Хорошо, — он складывает доверенность в папку, и снова глядит на неё, — начнём с выяснения обстоятельств дела. Расскажите о вчерашнем дне.       — Мы… планировали объявить о свадьбе, прибыли в мой дом, чтобы познакомиться с родителями, но…       — Если это был ужин для родственников, зачем там столько посторонних?       — Были приглашены только самые близкие. Управляющий дома Камисато был приглашён как приближённый моего будущего мужа. Это моя ошибка! — её голос чуть дрожит. — Если бы я не позвала его, ничего бы не случилось! О, Архонты!       — Подробней, что было вечером?       — Господин с сестрой приехали около восьми вечера, вошли в зал для празднеств, родители только успели сказать нам пару слов, уверяю Вас, никто не ожидал такого поведения от Господина Управляющего!       — Вы лично его пригласили?       — Да.       Хэйдзо по долгу записывает каждое её слово, но не верит ни одному из них. Она догадывалась о том, что Управляющий может быть для неё соперником? Позвала ли она его для того, чтобы вызвать ревность? Если ревность, то зачем? Хэйдзо снова невольно оглядывает её: спокойна, но не сдержана, уверена, но дрожит, сдерживает слёзы в таящих радость глазах.       — Что Вы думаете об Управляющем? — спрашивает Хэйдзо, силясь предугадать ответ.       — Очень мягкосердечный и добрый молодой человек, — она пожимает плечами, — я даже не могла подумать, что он способен на такой поступок!       — Какие отношения были между ним и Камисато Аято?       Она сводит брови к переносице, молчит.       — Я не знаю точно, но с тех пор, как Господин начал уделять мне внимание, Управляющий ушёл из дома, и мы его не так уж часто видели, — она поднимает взгляд к потолку, будто так сможет лучше припомнить обстоятельства их совместной жизни в последние месяцы. — Боюсь, они повздорили…       — Я понял, — Хэйдзо откладывает перо и снова упирает в неё взгляд, — заявления, ходатайства?       — Да, — она кивает и чуть заметно улыбается. — Господин желает, чтобы Управляющий был осуждён по всей строгости закона, смещён с его текущей должности, и мы желаем отказать во всех прошениях, заявлениях и ходатайствах, объявляемых Управляющим. Моему мужу причинён огромный моральный, физический и репутационный вред. От своего имени прошу разобраться во всём и избавить Господина от страданий, и…       — Если не ошибаюсь, — прерывает её Хэйдзо, — Камисато Аято — омега. Вы убедились в этом собственными глазами. Вы всё ещё желаете выйти за него?       Она застывает ровно на мгновение. Эти слова порождают в ней смесь страха, радости и беспокойства. Этого крохотного мига Хэйдзо хватает, чтобы понять это, ухмыльнуться и черкануть об этом пару карандашных строк.       — Конечно, — улыбается она, внезапно становясь спокойной, подобно штилю. — Это должен быть именно он.       — Хорошо, — выдыхает Хэйдзо, понимая, что дальнейший допрос необходимо обдумать тщательней. — Проводите меня к своему Господину.       — Простите?       — Если он не может прийти ко мне, значит, я приду к нему, — Хэйдзо выбирает пару нужных листов из папки, а потом глядит в её удивлённые глаза, — Если Вы этого не сделаете, я восприму это как противодействие следствию.       — Приходите тогда, когда ему станет лучше!       Хэйдзо чуть медлит.       — Хорошо, — он опускается обратно, — оповестите меня.       Она кивает.

***

      Перед уходом она учтиво укрыла Аято одеялом, не менее учтиво оставила стакан воды у изголовья кровати и тишину, растворяющуюся в лучах этого утра. Именно с этого утра он больше не ощущает тело своим. Проснувшись, он огляделся и понял, что снова не сумел сделать всё правильно. Ему хотелось выть, кричать, но ни на то, ни на другое сил не осталось, он просто повернул голову и отблеск рассветного солнца в тонком металле на запястье обрушил на него ещё большее нестерпимое отчаяние. Потом он просто лежал, сдавшись, пока в голову не ворвались мысли о сегодняшнем дне. Его не должно быть здесь.       Сейчас он плюёт на боль в животе, наступающую тошноту и головокружение, лихорадочно ищет пути отхода. У Аято ноет запястье. В какой-то момент ему хочется просто отрезать себе руку, так будет легче.       Вода не сможет разрубить металл, любимый Харан не с ним.       Аято выдыхает, прикрывая глаза. Что он может сделать, не имея ничего под рукой? Он прислушивается к миру, мир отвечает ему слабым ветерком из приоткрытого окна; дом абсолютно пуст.       Вода в стакане тоже отвечает — устраивает шторм: бьётся о стеклянные стены, выплёскивается «за борт». Но капли не касаются пола, — Аято чуть приоткрывает веки, — собираются, приобретают форму. Через пару минут усердия, вода оказывается маленькой круглой птичкой. Аято глядит на неё устало, не понимая, что и зачем сотворил. Птица тем временем, будто обретя собственный разум, взбирается к Аято на кровать, глядит внимательно и в несколько коротких прыжков оказывается на его груди. Он следит за её движениями и чуть улыбается, позволяя ей коснуться прохладным клювом собственных губ. Невесомо, тихо. А потом и он чуть склоняет к ней голову. Становится внезапно легко и никакие думы не нагружают разум. Даже боль на секунду приглушается, оставляя лишь чуть слышное послевкусие.       — Странно… — говорит Аято, поднимая свободную руку и замирая. Вода принимает любые формы. Аято часто пользовался этим, но сейчас… Вода жила.       Он поворачивает голову, и взгляд его цепляется за приоткрытое окно. Птице не нужно ничего говорить — она расправляет водяные крылья, — пару капель попадают Аято на кимоно, — устремляется к щёлке в створках: секунда — и она на улице.       Аято ничего не говорит ей вслед. Само понятие этого существа остаётся для него загадкой: умеет ли оно мыслить?       Ветерок с улицы гладит Аято по щеке: он снова ощущает тянущую боль внизу живота, снова подпирающую тошноту и снова ощущение полной неспособности что-то делать.       Боль заставляет жмуриться, сжимать кулаки и скручиваться. И не дышать.       Аято оглушён собственным сердцем.

***

      Как только птица оттолкнулась от подоконника, водные крылья подхватил ветер и направил в сторону от этого места. Птица оставляла за собой дорожку капель. Пара выпуклых прозрачных глаз оглядывала простирающийся внизу лес — подступ к горам. Её полёту не суждено продлиться долго; птица не обладающая ничем, что могло бы отнести её к таковым, бесцельно летела, ведомая волей создателя, звучащей в её крохотном тельце одной неосознанной мыслью: «Нужно вернуться домой». Птица не могла представить «дом», она не знала, что это, как оно выглядит, но всё равно продолжала потряхивать маленькими крыльями, неся «мысль» всё дальше, пока последняя капля не коснулась земли и не похоронила эту мысль вместе с ней.