Когда солнце взойдёт с запада

      Хэйдзо дружит с Куки Синобу в минуты крайней необходимости, то есть тогда, когда выгода доставалась им обоим.       Сейчас она глядит на него, чуть опустив голову.       — Эм… — ей даже не нужно озвучивать.              — Я простил вам только на этой неделе вандализм у Храма Наруками, разбитую стойку в сувенирной лавке — сомневаюсь, что у банды осталось хоть что-то, способное убедить меня простить вам кражу…       — Я возмещу!       Она позволяет себе тыкнуть Хэйдзо в руку. Ненавязчиво и аккуратно.       — О-о…       Хэйдзо манит её рукой.

***

      Аято просыпается резко, подскакивает и падает обратно. Запястье уже не ощущается. Разорванная кожа кровоточит. Аято учащённо дышит.       — Как… самочувствие? — Аято поворачивает голову вбок, касаясь щекой влажной подушки.       Тошнота, как по неведомому зову, посещает его, и он прикрывает ладонью рот, стараясь оставить всё в себе.       Шурх.       Блеск лезвия отражается в её глазах, Аято морщится.       — Потрудитесь объяснить, — рычит он, силясь отдышаться, — что всё же это значит?       Шурх.       — Не переживай, — саркастичность в её тоне цветёт, — я рассказала всё так, как было на самом деле.       Шурх.       Аято будто окатывают ледяной водой, он вздрагивает и приподнимается на локте.       — Что именно? Что именно Вы им сказали? — голова идёт кругом, он дрожит.       Паника липнет к лицу, скребёт когтями горло, воздух не попадает в лёгкие — растворяется на языке. Мысли атакуют все и разом, но сводятся к одному: Тома?       Шурх. Она укладывает нарезанное дольками яблоко на тарелку, подставляет к пустому стакану и, зажимая нож в руке, улыбается приторно сладко.       — То же самое, что и ты на моём суде, — она складывает ладоши вместе, наклоняет голову на бок, — «Господин желает, чтобы Управляющий был осуждён по всей строгости закона…»       Аято не находит в себе больше сил. Он вздрагивает, слыша её пронзительный смех. Судорога охватывает тело, Аято дышит часто-часто, перед глазами темнота. Голос её приглушается, и Аято оседает, укладывая голову на подушку. Тошнота не даёт уснуть, выдёргивает. Она среагировать не успевает — Аято слышит, как отодвигается резко стул, и он этому даже рад, сразу как будто становится больше места. Он свешивает голову, опустошая желудок, а потом слышит её торопливые шаги. Её больше нет в комнате. Аято стонет. Боль царапает тело, выворачивает нутро — он подтягивает ноги, позволяя сдавленному крику вырваться. А потом она хватает его за плечи, резко поднимает, усаживая и приставляя к губам стакан.       — Уйдите, — рычит Аято, отпихивая её.       Пару капель попадают ему на руку, и Аято кажется, будто они испаряются тут же, не выдержав жара его тела. А то горит, выжигаю остатки разума. Что-то вынуждает отхаркиваться — Аято не видит чем — и сопротивляться её несильной хватке.       — Да успокойся! — она ещё раз пытается потянуть его на себя.       Аято поднимает голову. Туман перед глазами скрывает её лицо, и он не видит немого страха, застывшего на дне холодных глаз.       Сознание остаётся где-то рядом, но будто отдельно от него самого. Аято на секунду забывает, кто он есть, оставляя сутью себя всего одно желание.       — Мне нужно, — начинает он, успокаиваясь и стараясь глядеть ей в глаза, — чтобы с ним…       Он делает рваный вдох, и реальность оставляет его.

***

      Куки глядит на неё сверху вниз. Она её вниманием не удосуживает.       Ветка дерева, на которой они обе сидят, жалобно поскрипывает. Дерево, в общем-то, одно из двух вещей, что их объединяет.       — Кто ты? — решается Куки, доставая маленький блокнот и карандаш.       — Саю, — тянет она, зевая.       — Следишь?       Саю кивает, продолжая наблюдать за сценой. Из окна видно только половину помещения. Но этого достаточно, чтобы каждая из наблюдающих видела кровать и то, что разворачивалось на ней. Камисато Аято беспокойно спит, сгребая под себя простыни. Куки наклоняет голову вбок, когда на кровать присаживается представительница Кудзё и мягко обтирает лицо Камисато, укладывает влажный компресс на лоб.       Куки невольно пожимает плечами и думает, мол, ещё пару минут.       Кудзё очерчивает линию его подбородка пальцем, чуть наклоняется и проводит вдоль груди, останавливаясь на животе. А потом приникает к нему, как к чему-то ценному. Куки делает пометку. Кудзё водит ладонью по животу, шепчет что-то. Вытягивает ладонь вверх. Сжимает в кулак. И медлит.       Шорох слева привлекает внимание, но Куки прикована взглядом к дрожащему кулаку.       Куки едва успевает выставить руку.       — Не надо, — едва слышно говорит она, заставляя невольную спутницу замереть.       Она молчит, но напряжение в маленьком теле никуда не девается.       — Вытащить, — предъявляет Саю, проскальзывая под рукой Синобу.       — Подожди! — Куки покачивается вперёд, хватая её за руку. — Это ради него.       Саю ей не верит, но останавливается.       — Если, — начинает Куки, ослабляя хватку, — она что-то сделает — вмешаемся.       Саю глядит на неё упрямо, снова усаживается рядом, чтобы увидеть, как Кудзё Юки нежно улыбнётся, выйдет из комнаты и вернётся с горкой вещей, поднимет их к лицу и вдохнёт запах. Ни Куки, ни Саю не нужно было объяснять её намерений. Она переглядываются, и Куки тихо шепчет:       — Сделаем так…

***

      У Томы ровно три минуты. Именно на столько он остаётся в здравом уме за последние сутки. Звериное чутьё просит вырваться из клетки, умоляет гнуть прутья и провоцировать надзирающих. Пару часов назад его перевели в «особую» клетку. В ней минералы заменяют стены, а под ногами растут цветы. Забавно, как люди стремятся подавить собственную жажду.       Тома вглядывается в потолок. Здесь темнота царит, укутанная разными запахами. Тома вдыхает их и только один напоминает о нужном. Цветы сакуры кладут у двери. Тома эту веточку укладывает у лица, и только тогда засыпает. Челюсть ноет, заставляя обнажать клыки. Но сложнее всего — эта жажда полного обладания. Она разжигает пламя, она заставляет утыкаться лицом в идиотксие цветы, она пропитывает одежду потом.       — Скорее… — шепчет он сам себе, умоляя.       Никто не слышит его.

***

      Когда Хэйдзо видит Саю на пороге своего кабинета, он даже не удивляется. Та без стеснения заходит через окно, вручает ему записку — почерк Куки он узнает из тысячи — и выжидающе смотрит.       — Немедленно, — говорит она и тащит его за собой.       Хэйдзо кивает, собирает несколько человек и идёт за ней.       Полчаса и они на месте, Куки встречает их у подножья пригорка, передаёт всё записанное и, склоняясь к Хэйдзо так, чтобы слышал только он, произносит:       — Она не в себе, — придвигаясь ещё ближе, — второй этаж, восточная комната.       — Понял, — кивает Хэйдзо, — подстрахуешь?       Куки переводит взгляд на Саю, ловит её встречный, и, дав молчаливое согласие, обе исчезают в дымке вечера — одна с южной стороны дома, другая — с восточной. Хэйдзо с собой оставляет только двоих. Ещё троих приставляет сторожить периметр. Потом Хэйдзо выдыхает и аккуратно стучит в дверь. Она откликается только с пятого раза.       — Простите? — она мелко вздрагивает, видя его на пороге. — Мы ждали Вас завтра.       — Прошу прощения, — улыбается Хэйдзо, — возникла необходимость провести следственные действия сейчас. Как себя чувствует Господин Камисато?       — Ему так же нехорошо, — она чуть прикрывает дверь, не позволяя войти даже солнечному свету. — Прошу Вас, приходите завтра.       — И всё же, — Хэйдзо делает шаг, — я пройду.       Она с места не двигается — Хэйдзо чувствует холодок на шее.       — Госпожа, — он кладёт руку на дверь, чуть давит, — если Вы меня не впустите, я могу сделать неверные выводы.       Он улыбается, когда она чуть прикусывает губу. И отступает, пропуская Хэйдзо внутрь.       — Идите один, — говорит она, становясь перед ним, — он не выдержит альф сейчас.       — Вас понял.       Хэйдзо поднимает руку, просит сопровождающих ждать снаружи, а сам, отсчитывая её шаги за спиной, поднимается наверх. Раз, два, три — она просит его войти в самую дальнюю комнату, Хэйдзо напрягается, когда воздух становится ещё холодней. В какой-то момент она обгоняет его, чтобы показать комнату. Хэйдзо сам приоткрывает дверь. И ноги подкашиваются. И пар изо рта.       — Видите? — спрашивает она, приобнимая Хэйдзо за плечи. — Мне даже пришлось применить силу.       Хэйдзо задерживает дыхание. Будучи бетой, он слабо ощущал присутствие других полов. Но атмосфера этой комнаты вжимает Хэйдзо в пол, даёт понять, что Камисато Аято на пределе, и в разговоре с ним едва ли будет прок. Стоит уйти, пока сам в здравом уме, стоит сказать остальным, что Камисато в порядке, и ему действительно нужно оставить в покое.       Видимо, на это она рассчитывает.       Потому Хэдзо сбрасывает её руки с плеч и широкими шагами проходит к Аято. Тот дышит тяжело и тихо стонет, кусая губы. Светлые пряди прилипают ко лбу, Хэйдзо убирает их, и Аято невольно тянется вслед за его рукой, роняя вздох.       — Господин Камисато?       Аято обращает на него туманный взор, Хэйдзо понимает — не узнаёт. Цепочка наручников поскрипывает слегка, Аято старается подняться, и тут же падает обратно.       — Скорее… — читается по губам.       На решение Хэйдзо нужно пару секунд.       — Думаю, ему нужен уход врача, — начинает Хэйдзо, оглядывая руки Камисато. — Я заберу его.       — Вы не можете, — она сжимает ладонь в кулак, — он не хотел покидать меня, да и сейчас он не в себе.       — Именно поэтому профессиональный уход будет лучше вашего, — он обходит кровать, игнорируя слабые пальцы, цепляющиеся за него как за последний спасательный канат. — Ему здесь тесно.       — Врач может приходить сюда, а окно я не открываю, чтобы он не простыл. Удивительно, что Вы сами не можете этого понять.       — Ну что Вы, — выискивая Куки за окном, он чуть наклоняется, перевешиваясь, — кому как не Вам знать, как тяжело омеге в положении быть вдали от альфы.       Он едва успевает среагировать: ледяное лезвие мчится мимо, разбиваясь о ствол дерева.       — Ты не должен об этом знать, — она в момент преодолевает расстояние между ними, Хэйдзо читает это движение, и оказывается за её спиной.       — О чём именно? — заламывая ей руку, спрашивает Хэйдзо. — О твоём ребёнке? Или о ребёнке Камисато?       Она поворачивает голову, глядит Хэйдзо в глаза. И скалится как испуганная волчица.       — Заткни пасть, — рычит она, и Хэйдзо ощущает, как иней щиплет кожу.       Тело немеет, а она выскальзывает из рук.       — Вы уж простите, — говорит она, отцепляя Аято от кровати, и защёлкивая наручники у Хэйдзо на запястьях. — Ему я подберу другие…       Хэйдзо хочет высказаться, но холод сковывает его так, что он не ощущает губ. Влага в комнате потихоньку застывает, становится больно дышать. Она подходит ближе, создавая лезвие на ходу. Замах. Она жмурится от вспышки. Куки хватает секунды этого ослепления, чтобы сбить её с ног. Разряд тока на миг отражается в их, говорящих у всех о разном, глазах. Хэйдзо слабость ощущает, и взгляд мутнеет. Она кричит; ток бьёт её мелкими разрядами.       — Не дёргайся, — Куки придавливает ногами её спину. — Саю!       Саю вглядывается в лицо Камисато Аято, утирает пот с его лба и обращает взгляд на Куки. Понимает ту с полуслова, перевешивается из окна и кидает что-то в оставшихся снаружи стражников. Те возмущаются почти что с визгом, но поднимаются моментально к ним.       Хэйдзо хочет предупредить их, но остаётся только мелко дрожать, кожа синеет, зубы стучат.       — Быстро! — Куки передаёт её им, и, оборачиваясь, широкими шагами подходит к Хэйдзо. Оглядывает его и, подумав, поднимает на руки быстро, будто он ничего не весил. — Ты…       Она хочет позаботиться и о Господине Камисато, но того уже нет на кровати, Куки вздыхает и легко выпрыгивает из окна. Надо найти кого-то с пиро Глазом Бога.       А потом вернуться сюда.

***

      Аяка думает, надо что-то делать. Она снова сидит в пустом доме. Итэр вернулся пару часов назад, сказал страшное — с Томой не всё в порядке. А ещё — Тому отправили в другую камеру.       И ещё Аяка не верит. Не верит ни единому слову, сказанному Кудзё Юки в кабинете детектива. Брат никогда не брал себе представителя. Представители никогда не знают, как ответит он сам на предложения другой стороны. Брат всегда должен быть в курсе, брат всегда сам контролирует ситуацию. Представить, что он вот так в один момент отступит от собственных убеждений. Аяка не верит. Потому паника, смешиваясь со злостью, заставляет её гореть. Она напоминает о тесном шкафе, в котором Аяка вслушивалась в два приглушённых голоса, обсуждающие брата.       Аяка впервые совершает что-то такое безрассудное. Подслушать допрос.       — Брат, прости меня… — шепчет она, сдерживая очередной приступ слёз.       Сёдзи тихо шуршат, Аяка пугается всего двум вещам: она не слышала ничьего присутствия, и — тот, кто пришёл едва держался на ногах. Аяка подрывается, спотыкаясь, одним рывком бежит к брату, обнимает его, утыкаясь носом в мелко подрагивающую грудь.       Он кладёт ладонь ей на макушку, медленно проводит по волосам и едва касается губами прохладного её лба. Слов не нужно. Аято держится только на одном желании. Тоже эгоистичном.       — Ты… — начинает он, голос рассеивается тут же, и если бы Аяка не была так близко, то не услышала бы, — была у Томы?       Она поднимает на него заплаканные глаза, и Аято будто просыпается, прижимает её ближе.       — Прости, — говорит он, утыкаясь носом ей в плечо, — Как ты?       — Теперь хорошо, — она не может оставить его, не может расцепить ладони на его спине. — Прошу, брат, умоляю, — он снова поднимает на него взгляд, — расскажи мне как ты, что происходит, почему ты позволил ей… сказать такое…       — Что?       Они говорят долго. Усевшись у пруда в саду и приобнимая друг друга. Аято решает рассказать обо всём; о первой близости, о сущности, о том, что было в доме Кудзё… Аяка отвечает тем же; говорит о подслушанном разговоре, о том, как Итэр навещал Тому в камере, что того перевели… И всё же оба молчат о важном — он изредка поглаживает живот, она отводит взгляд, когда он спрашивает о Томе.       — Завтра нужно будет сходить к нему, — Аято тяжело выдыхает, стараясь не терять связи с реальностью.       — Тебе нельзя, брат, — Аяка сжимает его ладонь, — тебе бы к лекарю, провериться. — Понимаю твоё беспокойство, — он вымученно улыбается, — но я в порядке, просто устал.       Аяка не спорит, поджимает губы и поднимается. Кланяется и, пожелав спокойной ночи, уходит.       Аято улыбается ей вслед, молясь, чтобы она быстрее закрыла дверь. Как только сёдзи сталкиваются друг с другом, Аято сгибается пополам. Он не ест уже вторые сутки. Тошнить попросту нечем. И всё же как он всё это допустил? Неужели не сработало средство? Или он опоздал? Или…? Он думает, что за бред? Что стоит сделать? Причинить себе вред? Как ещё оставить всё как есть… Как было…       Аято прижимает колени к груди, кладёт на них голову.       Ничего как было не будет.       Что-то с этим нужно делать?       Страшно…       Где он?       Почему его нет?       Мысли сменяются стремительно, терзают Аято медленно, режут лезвиями правды. И каждая мчащаяся фраза в голове граничит с желанием. Неясный страх — именно сейчас, в момент «свободного» одиночества, когда «всё зависит от тебя», — блуждает по краю комнаты, нависает над Аято, и он зажимает ладонью рот.       Стон готовый сорваться в крик наполняет комнату. Аято чувствует влагу на щеках, утирает её ладонью. Руки дрожат.       Бежать.       И он бежит.       В кабинет. Роется в шкафах, выбрасывая на пол всё подряд: бумаги, кисти, стаканы для чая — всё без разницы. В одном находит нужное — красного цвета куртку. Прижимая, вдыхает запах. Среди чернил и влажной бумаги отдаётся тонкое-тонкое яблоко.       — Тома! — выдыхает Аято в ткань, содрогаясь.       Мало. Мало. Мало!       Накидывая куртку на плечи, он мчится дальше. Распахивает дверь в его комнату. Маленькую, пропахшую вином и… им. Аято мелко вздрагивает, дёргая дверь небольшого шкафа. Запах сбивает его с ног. Он успевает зацепиться за одну из вешалок, и одежда накрывает его как одеялом. Аято сдаётся с дребезгом и шумом, ложится прямо на полу, стягивая все оставшиеся вещи. Ткань пропитана яблоком. Его родным. Его любимым. Его. Яблоком.       Возбуждение кружит голову, сил нет и Аято зажимает одну из футболок между ног, другую оставляет у лица, куртку забивает под голову, наручами закрывает красные отражения от наручников. Сворачивается клубком, чтобы помещаться во всё остальное.       И становится так спокойно и хорошо.       Будто он здесь.