Когда солнце взойдёт с запада

      Хэйдзо с усилием держит глаза открытыми. Тело мелко подрагивает, не позволяет согреться. Плед, накинутый впопыхах, горячий чай — ничего не убивает иней. Он подписывает распоряжение обеспечить охрану поместья Камисато. Время переваливает за три часа ночи, Хэйдзо выдыхает пар.       — Приведите Управляющего от Камисато, — слова не складываются в предложение, но его понимают и чёрт со всем этим.       Предварительное заседание суда пройдёт этим утром. До того Хэйдзо нужно успеть сформировать обвинение для Кудзё Юки. А для этого нужно срочно допрашивать Аято.       — После… — выдыхает Хэйдзо, нечаянно отпуская кисть. Кончики пальцев давно онемели.       Дверь отпирается шумно, Тому вводят как собаку — за поводок, держа руки за спиной, а он, будто оправдывая такое к нему отношение, чуть скалится.       — Усадить, — приказывает Хэйдзо, массируя пальцы. — Оставить нас.       Тома горит. Хэйдзо жар его чувствует через стол, потому даже двигается ближе.       — Управляющий, — голос взбирается ввысь, — в суде… откажись от показаний. От признания. От всего.       — Не могу, — выдыхает Тома, наклоняя голову в бок. — Я виноват.       — А-а-а, — не крича, утыкаясь в ладони носом, тянет Хэйдзо, и позволяет прикрыть глаза. — Не моё дело.       — Можно я спрошу?       — М?       — Как там… Господин?       Хэйдзо чувствует, как он робеет, задавая вопрос, и оглушает его молчанием. Ему нельзя рассказывать преступнику о жертве. Нельзя.       — Она держала его на привязи, — фыркает Хэйдзо, краем глаза улавливая выражение лица Томы. У того глаза больше лунного диска, клыки чуть показываются из-за губ, и он не прячет их, и… сердце бьётся в нём как будто хочет вымотать его и отключить. Чтобы волнение его умерщвлять, хоронить и не дать воскресить, — больше ничего не скажу. Хэйдзо поднимается, обходит его.       — Подожди! — поводок, привязанный к стулу, не выдерживает его, надрывается, истончаясь до пары нитей. — Он в порядке?       — Относительно, наверное, не знаю…       — Эй!       Хэйдзо скидывает плед прямо на пол, озноб лишает его ощущений окончательно. Будто ещё мгновение и он ослепнет, оглохнет и умрёт. Впрочем он, надеясь миновать эту участь, хватается за ручку двери. Нужно вернуть Управляющего в камеру и заняться собственным здоровьем. Дверь открывается без скрипа, но Хэйдзо не успевает произнести ни звука. Горячие ладони обжигают кожу, Хэйдзо делает рваный вдох, а потом мир меркнет перед ним.       Сон обнимает его.

***

      Аято касается Томы самым кончиком указательного пальца. Невесомо. К ключице. Поднимается выше, к щеке. Яблоко наполняет комнату. Аято дышит им как самым чистым воздухом. Полной грудью. Не спеша. Полнейшая тишина растворяет в себе любые шорохи — Аято не слышит их. Тома ничего не говорит. Он наклоняет голову, чтобы уложить её Аято на руку. Тот посмеивается слега, но тишина съедает и это. Тогда Аято думает, может, просто повезло. Всё разрешилось, пока его не было. Всё закончилось.       Тома, будто слыша его мысли, улыбается краешком губ, и Аято снова понимает: он уже не может без него. Без этого только ему подвластного «Господин», без голоса этого, пробирающего так, что сводит икры, без этих, зелёных словно ясень… Ярких, словно созвездие кипариса. Дрожащих отчего-то.       — Ну что такое? — ласково, неслышно шепчет Аято, не смея ступить и шага. А так хотелось прижаться, быть непозволительно «вместе».       Тома молчит, поджав губы.       Силуэт его вздрагивает мелкой дымкой.       И растворяется.       Аято подскакивает в темноте, оглядывается. Смутное «вчера» в сознании всплывает быстро, осознаётся неохотно. Аято опускает взгляд. Стыд подступает жаром к щекам, мешается с раздражением и отчаянием. Резко он падает обратно, укутываясь в первую попавшуюся ткань. Лишь одно желание в нём живо — вернуться в сон.       И это у него получается.       Сон в эту ночь навещает только главу клана, его Имение боялось сомкнуть глаз. Однажды лишившись и предводителя, и управляющего, оно не знало, как дышать. Аяка после сотой попытки уснуть, возвращается в сад. Ночной воздух оставляет в её голове тишину. Теперь она знает подробности, но категорически не хочет о них размышлять. Брат измотан. Вероятно, не стоит будить его с утра.       Она выдыхает, усаживаясь на корточки на краю пруда.       — Идиотка, да? — глядит она в собственное отражение.       — Нет, — Аяка поднимает голову, Итэр наклоняет голову вбок. — Странно, когда вроде бы каждую мысль, каждый вздох, движение её понимаешь, а потом оказывается — загадка, и сидишь и маешься, не зная, что и думать.       — Пожалуй, — она старается улыбнуться, но чувство вины застревает комом в горле. — Что тебя привело?       Итэр один — он редко бывает один — поднимается, обходит пруд и оказывается подле Аяки.       — Твой убитый вид, — говорит он с усмешкой, — всё образуется.       — Хочется верить, но… — она опускается на колени, влажная трава холодит кожу, — пугаю сама себя.       Вихрь мыслей, рот которых она отгораживалась так старательно, одолевает. «Как раньше» воспоминанием проносится в голове. Она щурится. Брат и Тома. Стоит помочь им остаться вместе. Вытащить Тому, оставить при статусе брата. И ей вроде бы это под силу, и вроде бы… Вроде бы так она перед миром слаба, что общество сметёт её. Что она может? Одна и против всех…       Грохот звучит внезапно. Воздух будто бы густеет. Аяка подскакивает, Итэр закрывает её собой. Кто-то усердно обрушивает удары на ворота. Те подрагивают в такт, и распахиваются после третьего удара. Тома вваливается через них, отбрасывая стражника от себя. Взгляд его орлиный натыкается на Аяку. А у той сердце забывает биться, ноги теряют стойкость, и она падает, не смея терять этот сжигающий зелёный.       — Где? — он рычит, подлетая к ней.       Не трогает. Аяка чувствует, как тепло уходит из тела, будто вытаскивают его насильно, и не собираются возвращать. Губы немеют, она беспомощно открывает их, но не звука не вырывается. Тома дышит тяжело, и глядит на неё сверху вниз.       Дребезжание доспехов, топот будят Аяку, и всё, на что у неё хватает сил — кивнуть в сторону дома.       Тома цыкает, и бежит. Шаги его сушат траву, оставляют шлейф, прижимающий Аяку к земле.       Итэр наблюдает за этим напрягшись. Он не относился ни к альфам, ни к бетам, ни к омегам. Ему невдомёк, почему Аяка с открытым ртом очерствела и замолчала, он провожает Тому взглядом, и спешит к Аяке.       — Аяка? — он одёргивает её за плечо.       Она молча оборачивается на него. Слёзы срываются с уголков её глаз.

***

      Тома действует. Думать становится не выгодно. Думать — ущемлять желания.              Желания — всё, что у него осталось. Оно в целом всего одно. Маленькое, подобное зёрнышку и всё теряется, теряется, теряется.       У Томы трещит голова. Он устаёт держать на ней руки. Легче не становится. Он едва различает лица. Пелена перед глазами оставляет чётким лишь одно — нити запаха. Они будто приобретают цвет, но Тома не может дать название ни одному из них. Чувствует только одно — ни тот, ни этот, где же мой?       Одни кажутся ему родными — у них особая теплота. Её хочется поглощать, питаться ею, наслаждаться. Особенно тот, во дворе. Он успокаивал, обволакивал, давал телу передышку. И всё равно помечался — не оно.       «Оно» другое. «Оно» должно выключать страхи, его самого и внешний мир. Всё должно становится не сильно значимым. Рядом с «тем» спокойно и хорошо. А ещё трепетно и тревожно. Хочется выть от ощущения этого бесконечного «хочу его». Тома ступает по коридорам, вглядываясь и щурясь. «Оно» отголоском касается всего его нутра.       — Здесь…       Крупицы запаха едва ощущаются, потому Тома старается не дышать, идёт всё дальше и дальше, пока тонкая нить не становится толще. И он не чувствует ног и тела. Скорости, с которой бежит. Шаг его широк и лёгок. Дверь он распахивает так, что та бьётся о стену. А в комнате шоколад. Терпкий и горький. Тома чувствует, что дрожит, чувствует смех на собственных губах.       Всего шаг — ноги сводит, и он падает. Человек перед ним ворочается во сне, укутываясь больше в одежду. Тома осознаёт — в его одежду. За долю секунды Тома оказывается рядом. Он наконец-то видит лицо — каждый его миллиметр, каждый изгиб, каждый полутон. Тома склоняется к нему, проводит кончиком носа по щеке, вдыхая горьковатый аромат.       — Аято, — голос надрывается в конце.       Тома склоняется ниже, поджимает губы, а потом всё же обхватывает ладонями его лицо. Останавливается, вглядываясь. В груди поднимается жар, захлёстывает с головой и резко сходит. Тома касается лбом лба Аято. Обжигающий холод заставляет прикрыть глаза. Томе давно следовало остыть.       Прохлада окутывает в секунду, проясняя разум. Тома отшатывается, зарываясь пальцами в волосы. Хватает ртом воздух. Вжимается спиной в стену. Содеянное осознаётся им. Что теперь ему делать? Самым верным путём было бы умереть прямо здесь. Вспороть живот или горло — самое то. Тогда всё станет, как было. У Господина будет статус и свобода выбора. Всего лишь нужно…       — Не перестаёшь… — Аято глядит на него туманным взором, — мне снится.       Тома чувствует ток по коже. Забывает всё: себя, мир и ситуацию, в которой оказался. Перед ним остаётся только Аято. Заспанный и всклоченный. Он кладёт руки Томе на плечи, прижимается всем телом, укладывая голову на грудь. Тома думает, вот такая смерть ему более чем подходить — задохнуться и утонуть в нём. Аято будто слышит его эти мысли и поднимает голову. А потом прижимается губами к его губам. Именно это касание говорит Аято о том, что сон давно кончился, и он медленно отстраняется, чтобы после округлить испуганно глаза и опустить голову.       — Про… — начинает Аято, но ощущает его руки на щеках, а затем неловкое движение.       Он целует медленно, напирая. Поглаживая пальцами мочку уха, чуть прикрыв глаза. Аято вторит каждому движению тихим стоном. Тома думает, нужно поговорить, но пальцы независимо от его желания зарываются Аято в волосы. Когда Аято покусывает его губы, Тома опускает руки ниже, придерживает его за спину, чтобы медленно опустить. А потом отдалиться и шептать, тяжело дыша:       — Я в порядке…       И опускаться к нему снова и снова. Позволять рукам вольности, встречать ответную наглость. Посмеиваться, понимая, вот они здесь, вдвоём, живые и честные друг с другом и с собой. Никого из них не волнуют ответы. Зачем? Почему? — оно всё не важно, пока Тома может обнять Аято, а Аято ответить ему на это.       — Погоди… — выдыхает Аято, ладонь укладывая Томе на губы.       Тома разочарованно стонет, но, подумав, он падает рядом с Аято и накрывает рукой глаза. Притуплённые чувства окутывают постепенно: сначала приходит злость от того, что Аято сам его остановил, затем навещает ревность, заставляя думать о причинах и ненароком вспоминать «Ах, это она!», потом накрывает стыд, упрекающий, мол, смотри, что ты делаешь с тем, кто уже выбрал для себя особенного человека, — Тома стыду отвечает прокусанной губой, — и в конце остаётся только…       Тома отнимает руку от лица, касается ладонью щеки и понимает — влажно. Слёзы осознаются им внезапно, он садиться резко и пытается утереть их тыльной стороной ладони, но они никак не заканчиваются.       — Тома? — голос хриплый и глубокий одёргивает, поторапливает тереть глаза, чтобы всё остановить. — Посмотри на меня.       Аято садится перед ним на колени. Не смеётся, не плачет с ним, не извиняется — просто даёт время. Тома принимает такую же позу, и поднимает голову. Один нечаянный взгляд на худую шею, опухшие губы и бледный вид, и Тома ударяется лбом о пол.       — Прошу, простите меня!       Если Тома зачем-то и пришёл, то лишь за этим. Прощение было бы последним, чего бы он попросил у Господина. Прощение за раскрытый секрет, за сломанную жизнь, за разрушенную репутацию, за страдания, за… Тома украдкой глядит на тонкие пальцы, сжатые в кулак.       Всё сложится. Всё образуется.       — Хорошо, — Аято отвечает не сразу, через мгновение сжирающей тишины. — Давай обо всём поговорим.       — Вы прощаете меня?       Тома ощущает сухость в горле — предвестник неконтролируемого состояния. Ему нужен чёткий ответ. Неважно какой — Томе просто нужно знать, что теперь думает о нём Господин. Если простит — замечательно! Ведь это значит, что Тома не до конца упал в его глазах и есть ещё тонкая надежда на то, что всё вскоре вернётся на свои места. Если нет… То Томе будет о чём подумать перед эшафотом.       — Тома, — зов остаётся без ответа, — давай сначала подумаем, как нам поступить…       — Сначала ответьте, — не унимается Тома, вжимаясь лбом в пол.       — Тома… — Аято намерено делает голос мягче, прокрадываясь к самой его душе. — Я не держал на тебя зла ни тогда, ни сейчас.       — Слава Архонтам… — шепчет Тома, задыхаясь.       Скрывать слёзы и нахлынувшую дрожь не получается. Тома прижимает руки к груди и тихо рыдает. Аято хочет погладить его по голове, поднять, прижать к себе, сказать «всё в порядке» и самому поверить в эти слова. Он тянет руку, но его останавливают, бесцеремонно шарахнув по руке.       — Саю?! — она молча глядит на Аято, а потом переводит взгляд на Тому.       Куки Синобу вжимает того в пол, удерживая руки за спиной       — Простите, — Куки неловко поднимает взгляд на Аято, — мы от господина Хэйдзо. Преступник Вас больше не потревожит.       Её фраза звучала будто команда, на которую тут же сбежались стражи и окружили их.       — Мы уведём его, — Куки недоверчиво глядит на Тому, но всё же нехотя передаёт в руки стражников.       — Нет! — Аято подскакивает, одёргивая её. — Позвольте мне…       Боль смешиваясь с тошнотой кружит голову и Аято оседает обратно.       — Вам плохо? — Куки присаживается рядом, давая на ходу знак увести узника подальше.       Аято поднимается рывком и натыкается как на заранее уготованный ему одному штык — пустая улыбка и увядшая зелень.