Слепой мир

      Дружинный дом всегда был двухэтажным хлипким бараком, наспех возведённым лет так двадцать назад. Изначально — как временное жилье для местных рабочих, общежитие. Тогда и на месте «Первомайского», ещё была деревня, как-то даже с горем пополам процветающая. Теперь же в этом здании располагались жилые комнаты старшей пионервожатой, старшего воспитателя, физрука и глубоко уважаемого директора — «элит лагеря», проще говоря. Это всё находилось на первом этаже. Самое интересное располагалось на втором. Там жил директор, и по совместительству, основатель лагеря. Там был и радиоузел, и большой телевизор, и куча всяких полок, с почти свящённым содержимым. Иван Иванович — единственный постоянный житель второго этажа, был мужчиной старым. Он и Войну Великую Отечественную пережил, и жизнь интересную прожить успел. Полки второго этажа — его заслуги. Там чего только не увидишь! И орденов разных не счесть сколько, честно заслуженных, и медалей. А фотографий сколько было! Правда, черно-белых, выцветших, во многом испорченных, но достаточно хороших, чтобы понять историю людей. Каждый пионер, бывающий в Первомайском не впервые, знал наизусть весь второй этаж, потому что он — манил. Он был интересен. Историей, мужественной отвагой, коей были пропитаны знамённые вещи, чем-то таким, что нельзя было разузнать нигде больше.       Иван Иваныч любил принимать гостей. Даже с радостью вновь и вновь рассказывал одни и те же истории каждому, кто попросит.       У него семьи рядом не было. Дети и внуки жили в Одессе, а он всегда, и летом, и зимой, был в Первомайском, которой к слову, располагался в московской области. Добираться до них было сложно и дорого. То, на что они были обречены — общения письмами. Поэтому Ивану Ивановичу живого общения не хватало, и второй семьей для него стал лагерь.       С большим желанием заинтересовать детей, он в тысяча девятьсот восемьдесят втором, организовал на втором этаже Дружинного дома ещё и кинотеатр. С тех пор вечера, большинство пионеров проводят тут. — Отгадайте загадку! — шёпот пробежался по стульям, на которых сидели мальчики четвёртого отряда, перед большим телевизором. — Волос на волос… тело на тело и начинается тёмное дело! — Замолчи, — сказал кто-то в ответ, до боли писклявым голосом. — И так все знают!       Не смотря на всеобщее неодобрение, шутник из младших рядов продолжал раскидываться загадками из «Мурзилки», мешая всем остальным ребятам смотреть футбольный матч.       Глаза Саши Горбачёвой бегали по макушкам мальчишек, в попытке найти виновника тишины. Наткнулись они на Олежку Синицына, из отряда - самого младшего и самого непоседливого. — Разберись с Олежей, а, — она несильно толкнула в плечо своего коллегу-вожатого Егора и встала со скамейки, меж выстроенных стульевых рядов лавируя к лестнице на первый этаж.       Она вышла на улицу. Там было тише и спокойнее. В другой части лагеря доносилась музыка с вечерней дискотеки, которая только-только началась для старших, но в остальном, была полнейшая тишина.       Июньский день был тёплым, но вечера пока ледяные. В шортах было прохладно, но Саша даже и не думала о том, чтобы возвращаться назад, в помещение. Ей этот холодок нравился.       Дул несильный ветер, однако и его было достаточно, чтобы волосы девушки раскинулись в разные стороны, создавая на голове самое настоящее гнездо. Но и на это, ей было не сильно важно.       Она закурила, отойдя чуть дальше от дома. Своё влечение к сигаретам Саша не скрывала, но сейчас почему-то совсем не хотелось быть кем-то замеченной за этим делом.       Если мыслить откровенно — она устала. От начала смены прошло всего три дня, но и этого хватило, чтобы развеять все былые мысли о том, что быть вожатым — проще простого. Нет, совсем нет. Для Саши — это вездесущее волнение, постоянный страх кого-то потерять и неконтролируемая раздражительность на всех подряд.       Тяжело? — Да. Не вывозит? — Ещё раз да!       Девушка оперлась на косой забор, прикрывая глаза. Хотелось спать, но впереди ещё ждала гора дел: уложить детей, послушать исповедь администрации, пересказать её Егору и только потом долгожданный, последние дни обитающий лишь в мечтах, сон. — Соберись, — прошипела сама себе Саша, потирая ладонями глаза.       Она злилась на саму себя. Казалось, будто бы не здешние условия сложные, а она, Саша, всему вина. — Ещё пару часов и отдохнёшь, ладно? — говорила себе самой девушка, настраиваясь на то, чтобы вернуться в помещение.       Она потушила сигарету об дряхлый забор и закинула её за него. Снова поводила руками по уставшим глазам и нехотя пошла назад к зданию. — Извините… Можно пройти?…       С горем пополам Саша вернулась на своё место — холодную неудобную скамейку. Егор глянул на неё с неодобрением, зачем-то поведя плечами. — Что? — огрызнулась на него она. — Много куришь.       Саша возмущённо вскинула брови, гневно смотря на парня. — Хочу - курю, хочу - не курю. Тебе какое дело?       Егор покачал головой и протянул ей открытую ладонь. Передразнивая её эмоции, он состроил брови домиком, ухмыляясь и тыча взглядом в собственную ладонь. — Иди куда подальше. — Саша, — Егор переместил свободную руку на сашину кисть и с силой сжал, до белезны в собственных костяшках. Он склонился к её уху и опаляя кожу жгучим дыханием, прошептал совсем тихо: — Выбиваешься из виду. — Отпусти. — Отдашь сигареты?       Саша посмотрела в его глаза. Ничего особенного она в них не уловила. Она вообще ничего в них не увидела. Сердце сжалось от мимолётного страха, но это быстро отпустило, однако неприятный осадок внутри остался. — Ирод, — сигареты, сложенные в целлофановый пакет, рухнули на ладонь парня.       Он отпустил её руку, оставляя на ней красный болезненный след. В помещении зажгли свет, оповещая о том, что кино-часы окончены и в уши вновь врезался детский звонкий гомон. Саша прикрыла глаза, сдерживая подкатывающие к горлу слёзы. Дети проносились мимо неё, где-то сбоку о чём-то вещала Светлана Михайловна, каким-то надменным и от этого, до ужаса противным, тоном. А перед глазами стояла темнота, такая приятная, жаль лишь, что совсем не долгая. — Саша! — Света добралась и до неё. — За детьми кто следить будет?       И Саша ничего отвечать не стала. Она покорно пошла к своим ребятам четвёртого отряда, натянуто им улыбаясь и лишь успевая откликаться на писклявые невнятные «Лександра Леговна!» со всех сторон.

***

      На планёрке, Саша изо всех сил пыталась не заснуть. Мало того, что усталость дошла до самого низа айсберга, имеющего название «энергия», так и само отчетное ежедневное мероприятие было до ужаса скучным и функционировало, как колыбельная.       Под самый конец, Светлана Михайловна начала рассказывать тираду о Швецовой, из первого отряда. Завершила она её тем, что девчонку из лагеря стоит вообще выгнать, потому что поведение её с каждым днём всё хуже, хуже и хуже. Тут то, желание спать у Саши и исчезло.       Про то, какая Алёна несносная и бестолковая, она уже слушает третий день. После ночного инцидента, произошедшего по открытию смены, на Алёну стали вешать все существующие и нет, грехи. Раздор в столовой среди малышни — Швецова виновата! Корпуса всю ночь шумят — тоже Алёна устроила! Бранные словечки из детских уст где-то в толпе — господи, да на такое способна только Швецова Алёна и никто более!       Саша за Алёной наблюдала. Ещё до смены, её снаряжали к детям, как на войну, а рассказы о самых буйных заставляли записывать, не упуская и словечка. И если ради интереса, наблюдая в первый день за «единственным хулиганом женского пола во всем лагере», Саша взаправду видела слишком уж активную во всём девчонку, то теперь, Алёна была тише воды, ниже травы. Та ночь серьёзно на неё повлияла и теперь Швецова была самой настоящей тихоней, так что все обвинения, которые стремительно на неё вешались, Саше казались чем-то вовсе преступным и обидным, лично для неё самой. Что-то родное она видела в Алёне, близкое ей по душе.       И она прекрасно понимала, что всё это, из-за того инцидента с крышей. А ещё, понимала, что чего-то столь ужасающего в этом нет. Не пострадал никто, да и доступность таких шалостей не распространилась. Саша тоже раньше по крыше лазила, не в лагерях, конечно, но лазила. Михайловна так за это цепляется, будто бы сама подростком никогда не была и откровенно не понимает, почему и зачем все эти экстремальные идеи рождаются в юных головах. — Светлана Михайловна! — без былого страха, подала голос Саша, встречаясь с главной вожаткой взглядом. Отстоять сейчас честь этой девочки, было чем-то невероятно важным и обязательным для неё. — Алёна сегодня всё утро на уборке территории была, портить имущество лагеря в это время за Дружинным домом, она никак не могла. Ваши обвинения в её сторону, беспочвенны, это несправедливо.       Женщина с удивлением вскинула брови, широко распахивая глаза. Насчёт Швецовой ей ещё никто ни разу не перечил. Сказать, что она возмущена, ничего не сказать! — А кто по вашему, Александра Олеговна, если не Алёна? — Кто угодно. Вы, хотя бы, попробовали бы разобраться в этом. Чуть что, сразу Алёна виновата. Не может такого быть, чтобы одна девочка была главным диверсантом на весь лагерь, где не меньше сотни детей. Вам просто легче, скинуть все беды на неё. Это неправильно. — Раз Вы, Горбачёва, так за неё горите, — в диалог вмешалась старшая воспитательница, Мария Александровна. — Берите её под свою ответственность. И на музыкальных кружок, пусть к Вам ходит. Она как раз, все прежние годы главным голосом лагеря была. — Ладно, — согласилась Саша, сверкнув сердитым взглядом в сторону Светланы Михайловны. Хотя бы бед на алёнину головушку меньше станет, пусть и ей самой ответсвенности прибавится. Она за честность.