Слепой мир

— Алёна! — крикнула Саша, казалось бы в пустоту. В ответ были слышны только гулкое эхо и шелест листьев, разносящиеся со всех сторон. Эта ранее желанная мертвенная тишина, сейчас раздражала просто до невозможности и давила, казалось бы до физической боли!       Предположений куда умчалась девчонка не было от слова «совсем» и оставалось надеяться лишь на мишино «куда-то в сторону леса», который выбежал с намерением успокоить подругу вместе с Сашей, чуть раньше неё самой. Его она отправила следить за детьми, а сама, в чём-то чувствуя свою вину, отправилась на поиски Алёны. Миша, конечно, таким раскладом был недоволен, но выбора не оставалось после кинутого ею обжигающего взгляда.       Руки опускались с каждым повтором заветного имени, потому что отклика, хотя бы малейшего, Саша не получала. Она даже всерьёз пожалела о том, что не оставила это дело Мише. Но боязливая мысль о том, что возможно, она как-то задела девочку, не позволяла развернуться и возвратиться назад.       По несколько раз заглянув во все граничащие с лесом корпуса и обойдя половину лагерной территории, Саша вконец отчаивалась. Она с каждой потраченной впустую минутой всё больше, и больше погружалась в осознание потери того, кого взяла под собственную ответственность. Теперь в ней властвовала нисколько вина, сколько желание не разочаровать в первую очередь себя, во вторую начальство.       Проходя мимо нового строящегося пищеблока, Сашу вдруг осенило. Перед сменой её предупреждали, что дети часто лазят по заброшенным домикам. Они были пустыми, тёмными и пыльными, но маленькие головы всё равно туда тянулись. — Если я обошла практически весь лагерь, то чего мне стоит проверить заброшки? — рассуждала сама с собой девушка, устало направляясь к нужным зданиям и пиная под ногами камушки. — Швецова! — снова с надеждой крикнула она. Но в ответ, уже по привычному провыло лишь раскатистое эхо.       Саша шла ко входу в корпус. Последняя надежда, что Алёну удастся найти самостоятельно, держалась лишь благодаря мысли, что она окажется именно там.       Чем ближе она подходила к цели, тем громче становились довольно таки знакомые слуху голоса. Она, буквально подпрыгивая от внезапного прилива счастья, добежала до здания. Завернула за угол и увидела прямо перед собой надолго запомнившиеся, длинные кудри тёмных волос. — Господи, Алёна, наконец! — не веря собственной находке она заключила в свою ладонь тонкое запястье подопечной. Девчонка стояла к ней спиной, не колеблясь и даже не думала поворачиваться лицом. Только тогда, Саша обратила внимание на еще одного присутствующего, сидящего подле от них. Кинув на него мимолетный взгляд, девушка признала в нем Ивана Ивановича. Такая смутная компания не вызвала ни одной хорошей мысли и она, бледнея, еще раз глянула сперва на Алёну, потом на мужчину. — Всё нормально, Иван Иванович? Алёна… она ничего не сделала? — Нет, что Вы. Всё отлично. Алёна как раз собиралась возвращаться к вам.       Саша засыпала того извинениями за то, что не уследила за девчонкой и поторопилась уйти с его глаз, утаскивая за собой Алёну.

***

— Обидели?       Алёна вздрогнула и едва ли не вскрикнула, резко выпрямляясь. На возвышающейся сосне, в паре метрах от неё, гаркнула ворона и устроив небольшое землетрясение для не толстого ствола, улетела. Алёна тихо шмыгнула носом, наспех стёрла с глаз пленку из слёз, убрала с лица вьющиеся волосы и уставилась на нарушителя лесной тишины и инициатора вороньего переполоха.       Перед ней стоял Иван Иванович. Девочка выдохнула и расслабившись склонила голову и подняла ладонь, показывая что ей нужно немного времени, чтобы успокоиться. Поправив уже и без того измявшуюся юбку, она отодвинулась к краю скамеечки, освобождая место, потому что ранее, похабно раскинулась на самой её середине (На самом деле, она просто и не думала, что кто-то будет сюда приходить. Скамейка эта, была за самым дальним заброшенным корпусом, рядом с которым — дремучий лес, да и только. Мало кто любил это место). — Вы садитесь… — робко сказала Алёна подрагивающим голосом, выдавив некоторое подобие улыбки.       Мужчина, словно только и ожидая этих слов, присел рядом, на другой конец скамьи, чтобы сильно не смущать пионерку. Он поставил деревянную лакированную трость на землю, опирая её об ручку скамейки и сложил руки на коленях, томно вздохнув. Задумчиво поглазев в тёмную гущу леса, он повернулся к девочке. — Расскажи, — с ярко выраженной добротой в голосе попросил он. — Мне действительно интересно, кто мог тебя обидеть, Алёна.       Она подняла заплаканные глаза на него и наткнулась на ласковую улыбку. В душе разлилось приятное тепло и она тоже улыбнулась, чему-то неприметно усмехнувшись. — Меня не обижал никто… Я сама себя, можно сказать обидела, — Алёна невесело посмеялась. — И как же? — Это долгая история… И глупая. А я не хочу выглядеть перед Вами глупой, — она повела плечами и закусила губу. — Но ведь мы оба знаем, что ты девочка с мозгами, — Иван Иваныч снова приободряюще улыбнулся. — Эх, была не была, — прошептала она себе под нос и важно выпрямила спину, становясь заметнее выше. — Может помните, Иван Иванович… я Вам в прошлое лето про консерваторию рассказывала? — Конечно помню, Алёночка.       От этого доброго, вовсе не саркастического «Алёночка»(тут девочка припомнила Сашу), настрой чуть приподнялся в лучшую сторону.       Иван Иванович всегда был, есть и будет самым лучшим собеседником. Что-то близкое в нём было всегда и для Алёны он уже давным-давно стал как родной дедушка, которому можно и мечты доверять, и самые потаенные чувства. Она не знала, было ли такое общение с ним у остальных ребят в лагере, но точно знала то, что Иван Иванович — единственный, кто всегда видел в ней хорошее, а может даже и лучшее. Бесконечное доверие к нему теплилось в душе вот как уже несколько лет. — Так вот… не будет никакой консерватории, в общем… Родители решили всё за меня, — в горле встал ком, а живот сковало до тошноты неприятное чувство. — Я ведь школу музыкальную закончила. И мы с моей учительницей, — просто прекрасной женщиной, знаете? — даже готовиться начали, чтобы на вокальное отделение поступить… Всё начиналось очень даже успешно, — Алёна снова улыбнулась, хотя по щекам вновь стекали слёзы. — А нет. Всё рухнуло в один момент, одной новостью. Оказалось, все родные меня учителем видят, хах… Уважаемо, почётно… Совсем не то, что музыкант, — она вытерла слёзы и кинула потерянный взгляд на собеседника. — А как я против родителей пойду? Нельзя же так. С тем, что поступать придётся в педагогический я смогла смириться. А с тем, что в музыке развиваться не смогу — нет. Вот и я решила, что лучше полностью от неё отказаться, чем так… страдать. Я ведь раньше жила музыкой, понимаете?       Иван Иванович сочувственно хмыкнул и понимающе кивнул головой. — Я… целый год не прикасалась ни к одному инструменту, не спела ни одной ноты и… и даже свой самый дорогой плеер отдала подружке со двора… Понимаете, насколько я себя ограничила?       Девочка шумно вздохнула. В животе покалывало чувство боли. Ноги поразила мелкая дрожь, и даже лежащие на коленях ладони её не могли унять. — А сегодня Лена Сергеевна с Марией Александровной меня в этот идиотский… извините, пожалуйста за выражение, музыкальный кружок затащили. Сказали либо в него, либо никуда — меня из лагеря просто выгонят, потому что только в музыкальном я, судя по прошлым сменам, веду себя «нормально». И там я решила, что ничего страшного не будет, если я постараюсь вместе со всеми спеть то, что просят… Но… это… — Но это оказалось очень больно, — закончил за неё Иван Иванович и сожалеюще поджал губы. — Да, Вы правы. Это было очень и очень больно. — Швецова! — отдаваясь эхом, раздалось где-то поблизости.       Алёна вздрогнула и переглянулась с мужчиной. Он улыбнулся краем губ и прошептал: — Кажется, тебя ищут. — Саша… — согласилась она и опустила печальный взгляд в землю. — Иди к ней, думаю она волнуется.       Вздохнув, она нехотя поднялась со скамейки. Перечить старшему товарищу не хотелось, да и позволить себе такого по отношению к Ивану Ивановичу, Алёна не могла. Она подняла руку в прощающемся жесте и подошла к углу корпуса, замерев возле него. — Можете… дать наставление? Как… как мне быть? — она с надеждой посмотрела на него. — Смотря, как болит, Алёна. Если боль приятная — иди против всех к тому, чего желаешь. Если иная, бросай это. — Разве боль бывает разной? — Быв… — Господи, Алёна, наконец! — руку девочки обхватила тёплая ладонь. Но она не повернулась, хоть и напугалась. Она продолжала в томительном ожидании смотреть на директора лагеря, всё ещё надеясь узнать ответ. — Всё нормально, Иван Иванович? Алёна… она ничего не сделала? — Нет, что Вы. Всё отлично. Алёна как раз собиралась возвращаться к вам, — мужчина улыбнулся и подмигнул девушкам.       Боль — это боль. Она всегда одинаковая. — успела подумать Алёна, пока Саша любезничала с, на минуточку, её — алёниным, собеседником.