Слепой мир

—Да отвянь…те! Сама слышу, что фальшь!       Алёна, насупившись вглядывалась в гитарные лады и уже ноющие от долгой игры пальцы. Нарочито игнорируя сашины подсказки, она показательно не поднимала на неё глаз, уперто стараясь решить возникнувшую проблему (она, так вышло, смутно помнила аккорды) без посторонней помощи. — Так и в чем сложность меня послушать? — устало вздохнула Саша, смиренно сложив на груди руки. — В том, что сама разобраться могу! — Алёна, уверенная в своей памяти, зажала аккорд и с торжественно вздёрнутой головой, ударила второй рукой по струнам. — Поздравляю. Это фа-минор, — чуть насмешливо сообщила Саша, облокотившись на фортепиано и продолжая наблюдать неудачные попытки попасть в жалкий и надоевший уже всем присутствующим в зале «Соль-минор». — Слышу, представляете себе? — буркнула Алёна, снова уставившись на пальцы и вспоминая, как же всё-таки надо их поставить, чтобы направить себя на путь истинный. — На третий лад опустись, — хмыкнула Саша, показательно-изнуренно подперев рукой щёку. — Да заче-ем! — воскликнула Алёна, метнув в Сашу обиженный и за миг потухший взгляд. — Теперь азарт пропал! — У нас на твой азарт времени не так уж и много, — фыркнула вожатая, наблюдая, как пальцы Алёны, словно по скользкой горке скатываются по грифу пониже, а вторая рука, без былого удовольствия проходится по струнам. Девочка с личным проигрышем кивает, узнавая нужное трезвучие. — К тому же, кто виноват, что твоя музыкальная головушка ничего не помнит? — Эй, а вот это уже было обидно! — вздохнула Алёна, снова взглянув на девушку. — Я гитару в руки года два не брала, что Вы от меня ожидали? — А вы чего, всё ещё ноты ищете? — в зал зашла пара мальчишек из третьего отряда, которые якобы ушли попить воды, минут так десять-пятнадцать тому назад. — Не ноты, а аккорды, — поправила Алёна, деловито ухмыльнувшись. — Хотя и аккорды — это ноты… — меланхолически вздохнула она. — Ну ладно, не суть. Аккорды я все нашла-а-а! — Ага, нашла она, — усмехнулась Саша, выпрямляясь и отходя в центр зала. — О, клёво! Наконец-то петь? — воскликнул кто-то из пришедших мальчишек. — Наконец-то петь, — соглашаясь, вторила ему вожатая.       Давно отвлекшаяся на детские беседы, добрая половина ребят, наконец-то утихомирилась и обратила внимания на вожатую, которая до этой поры, контактировала лишь с одним человеком, из всех здесь присутствующих.       Алёна немного потерянно наблюдала за собственными пальцами, пока играла вступление к песне. За год, что минул тихо, без звуков музыки, алёнины пальцы, как казалось ей самой, совсем одеревенели. Иногда она промахивалась мимо струн, попадая не туда, тем самым портя аккорды; порой не хватало сил в пальцах, чтобы хорошо зажать ноты, и звук искажался, а струны несчастно звенели или глохли; изредка кончики пальцев пронизывала резкая боль, а в секунды, которые Алёна меняла их положение, даже казались кровяные полосочки, и в такие моменты, она вовсе сбивалась.       Саша поглядывала на неё без былой ухмылки. Алёне даже казалось, что за детскими голосами, девушка не слышит её позорной лажи. Но Саша слышала всё, и более того, видела, как уставшие пальцы улетают вовсе не на те места, и видела, как Алёна переживала в то время.       Хоть она и не знала всей сути, что скрывала девочка, по лицу было понятно, что для неё игра на гитаре в этот момент — что-то большее, чем просто аккомпанемент лагерному детскому хору. Сердце сжималось от того, как Алёна с силой закусывала губы, когда ненароком фальшивила. Саше хотелось в один момент сказать ей, чтобы она перестала мучать собственные пальцы, хотелось занять её чем-то другим; но сама она молчала и настойчиво старалась сводить к минимуму свои ошибки и промахи. Так что пока Саша не смела ей как-то возразить и просто наблюдала.       За повторные прогоны песни, Алёна, кажется, приноровилась к ноющим пальцам и окончательно сумела вспомнить, как играть. Но огонёк в глазах совсем потух, оставляя лишь едва заметную дымку, и сама она, почти не поднимала глаза, печально наблюдая за инструментом. — Алён! — окликнула девочку вожатая, по истечению времени, что было отведено на занятия в кружках.       Галдящие дети цветастыми ручейками вытекали в двери, радостно торопясь в излюбленную столовку на полдник. Алёна, в планах не собирающаяся следовать за всеми, безразлично повела плечами и отбившись от остальных, подошла к девушке. — Всё нормально? — с толикой беспокойства поинтересовалась Саша, разглядывая её. — Ну… да? — неуверенно и неопределенно ответила девочка, косясь на вожатую, но избегая столкновений с ней взглядами.       Алёна потянулась пальцами к волосам, желая заправить за ухо выбившуюся из не туго затянутого хвостика, прядку волос, когда Саша внезапно перехватила её руку. Она аккуратно разжала чужую ладонь, пока её хозяйка стояла, подобно тряпичной кукле, не сопротивляясь никому и ничему. На пальцах были видны сильные мозоли, красные полосы и в местах кровяные подтеки. — Алёна… — ошарашено окликнула её вожатая, пока та тупо пялилась в пол. — Почему ты не сказала, что больно? Господи… это ведь всего лишь детский кружок, зачем так себя изводить! Глуп… глупышка, — на выдохе произнесла девушка и усадив Алёну на стул, метнулась к сумке, в которой везде и всюду таскала маленькую аптечку. — А-а-ай! — оживилась Алёна, когда её безжалостно разодранные пальцы вступили в близкий контакт с ватой, смоченной перекисью водорода. — Са-аша Олеговна-а… — Алёночка Швецова-а, — не уступила ей вожатая, только сильней прижав вату к пальцам, что только-только начали предпринимать попытки побега. — Нечего было молчать. Упёртая ты, как… — Ай, ну всё-всё, хватит! Обработалось там уже давным-давно всё! — перебивая девушку, проскулила Алёна. — Значит, от перекиси, как уж на сковороде извиваешься, а пока вот это вот сотворяла и пискнуть времени не нашла? — Саша сурово, но одновременно и обеспокоено посмотрела на Алёну. Она убрала вату, сжалившись, и взяла ту за руки, в успокаивающем жесте, поглаживая кисти. — Что с тобой? — Не знаю, — честно ответила Алёна, зачем-то в ответ сжав сашины руки. Она подняла глаза и оторопело взглянула на собеседницу. — Я… в общем, ну… не могу заниматься чем-то связанным с музыкой, понимаешь? — Я это уже слышала, — Саша шумно вздохнула и склонила голову вбок, будто с такого ракурса сможет заглянуть в алёнины мысли. — Но, я думала, это только на пение распространяется. Выходит нет? — Я не про настоящее время. Этот запрет уже давно. Я не играла ни на чем больше года, — она неловко повела плечами. — А сейчас почувствовала, насколько сильно отдалилась от того, что было моей жизнью… Наверное, звучит смешно и глупо, но хотелось стать с этим звучанием чуть ближе. Пусть это и было звучание гитары, которую я забросила ещё до всего этого… Знаешь, я наверное, слишком сильно по этому соскучилась. Мне так хотелось, сыграть без ошибок, красиво, просто, даже больше для себя; что я правда, не чувствовала боли. Хотя сейчас пальцы болят весьма сильно, — Алёна грустно усмехнулась и тоже наклонила вбок голову, смотря Саше в глаза. — Хочешь, я… попытаюсь выделить время, чтобы помочь тебе с игрой? — Саша от чего-то смутившись, отвела взгляд в сторону. — Я музыкалку закончила на отделе гитары. Чему угодно научу. И без травм. — Нет, не стоит, правда. — Но ты ведь хочешь? — Тогда я совсем расклеюсь. — Зато ты снова сблизишься с музыкой… — Мне нельзя, — Алёна хмыкнула носом и с негодованием уставилась к окну.

***

— Приве-ет! Как вы там в своей столи-и-ице-е?       Алёна стояла привалившись к стенке телефонной будки и со скучающим видом разглядывала таксофон, в ожидании того, пока чертыхающийся на связь Миша, по ту сторону трубки, соберет мысли в одно единое. — Алёнка? — спросил он, робко и опасливо. — Ну вот только не надо делать вид, что ты пользуешься популярностью среди девчонок и кто-то, кроме меня тебе звонит! — Миша рассмеялся. Телефон, уж особенно уличный, сильно искажал его звонкий, заливистый голос, но и этого Алёне хватило, чтобы не сдержать пары негромких смешков. — Конечно я, что за вопросы. — Ты давно не звонила… Я на прошлой неделе тебе на домашний звонил, но никто не ответил. Всё хорошо? — Ну… да? А что со мной случиться может? — Алёна смущённо посмеялась и громко, спешно выдохнув, воодушевлено спросила: — Что обо мне? Как ты там? Сдал эту свою… историю искусств? — Да-а, сда-ал! — так радостно сообщил Миша, будто бы этот счастливый случай произошел в настоящий момент и оповестил об этом не он сам, а Алёна. — Представляешь, мне самый легкий билет попался! — Ух ты! Поздравляю! — сказала Алёна искреннее, спокойно растекаясь в улыбке.       Миша начал рассказывать про свою художественную школу. Раньше Алёна тоже безустанно говорила про свою музыкальную, но теперь она ходила туда только на занятия вокала, к своей излюбленной учительнице, что сейчас играла для неё роль репетитора. Эту школу она только-только закончила.       Друга было слушать интересно. Но, признать честно, она не понимала многого, из им сказанного. Только теперь она осознала, что её собственные возмущения насчет уроков сольфеджио или фортепиано, были не понятны другим ровно на таком же уровне, как для неё в настоящий момент мишины изобразительная грамота и цветоведение. — И вот ты представь! Я почти закончил, уже начал мечтать о том, как буду гонять во дворе в мяч… А эта клуша сзади меня: «— Доставай чистый лист и пиши цветовой круг», — Миша спародировал старческий писклявый голос. — Как первоклашке мне комплементарные цвета на нём объяснять начала потом! И всё мол, потому, что я в цвета кувшина и драпировки не попал! Цветовая гамма видите ли, у меня аналогичная вышла! — Ага… А что значит комплементарные цвета? Я думала, это и есть аналогичные…       И потом Миша начал с упоением объяснять все существующие цветовые гармонии, так досконально и долго, что Алёна, тихо запихивая в таксофон третью по счету двухкопеечную монету, уже успела пожалеть о слетевшем с языка вопросе. Было, конечно интересно расширить кругозор с помощью друга-художника, но хотелось бы уже продвинуть разговор дальше. — Ну… ты поняла? — Поняла, Ван Гог-из тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, — Алёна улыбнулась, пусто пялясь на безлюдную улицу за стеклянным корпусом будки. — Да ладно тебе… — прохрипел Миша. Алёна, разумеется, не могла его сейчас видеть, но точно знала — он сейчас краснеет и глупо улыбается. — А что ты рассказать можешь? Как там твой внутренний Бах? — Пф-ф… Неудачное у тебя сравнение, — она невесело посмеялась, хмыкнув носом. — Ну, я вот сейчас как раз с музыкалки шла. Ну… пока готовимся к поступлению. Хотя, знаешь? — Алёна неуверенно замолчала, будто бы набираясь смелости о чем-то рассказать. — Я уже не уверена насчет консерватории. — Что? Эй, да ты же волшебно владеешь голосом! Ты мастер своего дела. Ты точно сможешь туда посту… — Нет. Не в этом дело, — Алёна оборвала мишину речь и протяжно выдохнула. — Я вчера с отцом поссорилась. Он сказал… что не дело всё это. Мол, учиться на кого-то более серьезного надо. Оказалось, они всей семьей посвятили меня в филологи. Без моего на то ведома… — И ты хочешь сдаться? — Нет… Но, отец сказал, что не позволит мне связать жизнь с музыкой. Не знаю, может ещё остынет… Но пока что меня это пугает. Он после вчерашней ссоры, совсем со мной не разговаривал, — закончила Алёна на одном дыхании и вновь облокотилась на стенку, словно обмякнув на ней. — Плохо дело… Но ты всё равно на своём стой! Ты не заслуживаешь жизни бок о бок с нелюбимым делом. — Спасибо… — Алёна грустно улыбнулась, зябко поежившись. — Черт… у меня монетки кончились, скоро звонок оборвется. Я тебе позвоню ещё раз через пару дней! Передай привет ребятам там… Спасибо за разговор. Удачи тебе!       Миша успел сказать всего пару слов прощаний, как телефон злободневно пропищал и звонок окончился. Алёна нехотя повесила трубку на её законное место, так медленно, словно надеясь, что друг вот-вот перезвонит вновь. Но даже в априори этого быть не могло — номер уличного телефона он никак узнать не сможет.       Ковыляя до дома дворами, за время, проведенное тет-а-тет с собой, Алёна успела совсем раскиснуть. Было грустно, обидно, больно, тоскливо, и всё это вперемешку. Она вдруг испытала невыносимое чувство пустоты — ей безумно хотелось оказаться в Москве и повидаться с друзьями. Вывернуть изнутри им душу, выложить всё что есть, обменяться новостями и мыслями, выслушать поддерживающие речи. Но, всё, что у них было — только телефон. И то, удавалось звонить только Мише — у него отец был хирургом, у них телефон дома «блатной» был. У остальных либо не было, либо связь работала без проблем лишь раз в сто лет. Дома, в Челябинске, у неё друзей совсем не было. Ну… имелись товарищи во дворе — но они, разве что, в компаньоны для исследования котлованов сгодятся. Были ещё Таня с Ирой — но они, влюбчивые дурочки, общались с Алёной, как с посредницей между ними и теми самыми дворовыми товарищами. Так что, настоящего друга у девочки тут не было ни одного. Все были там, за тысячи километров и единственным местом встречи с ними был Первомайский.       Зайдя в свой подъезд, Алёна будто бы попала в настоящую круговерть хаоса. Там стоял неугомонный гул, на лестницах были брошены какие-то коробки, туда-сюда ходили коренастые мужики, облаченные в рабочую форму. Уклончиво добравшись до своего этажа, девочка с ужасом осознала, что весь сыр-бор загорелся у её квартиры. Дверь была распахнута, изнутри щебетал неспокойный голос матери и отцовский — ледяной и кажется, ко всему безразличный.       Алёна, не осмелившись зайти внутрь, уселась на лестнице, решив подождать, пока незваные гости в виде рабочих перестанут сновать туда-сюда. Они уносили из дома какие-то коробки, пакеты, которые Алёна, как ни старалась не могла рассмотреть. Сердце бешено било по рёбрам, от незнания происходящих сейчас действий. Когда все утихли и отец, поблагодарив мужиков, захлопнул дверь, она робея и сжимаясь от резко нахлынувшего и утопившего её с головой страха, зашла в квартиру. — Пап..? — растерянно позвала она с порога. — Пап… что это было?       Отец вышел к Алёне быстро. Он одарил её таким хмурым и словно, разочарованным, взглядом, что той срочно захотелось куда-то сепарироваться, просто чтобы не терпеть на себе столь тяготящий груз. — Тебе пора взяться за учёбу, — он говорил на повышенных тонах, вытягивал гласные. Его голос сейчас звучал непривычно низко и грубо. — Тебе пора повзрослеть.       И потом он ушел. Он больше ничего не сказал, совсем ничего. Прикрыл дверь в их с матерью комнату и больше ни он, ни она оттуда в тот вечер не выходили.       Алёна не поняла в тот момент совсем ничего. Она пугливо оглядываясь вокруг, зашла в свою комнату и застыла в немом шоке. Сердце, будто бы вырвали из груди, безжалостно проломив кости; расчленили на мелкие части, а потом, будто бы этих издевательств было мало, растоптали массивными армейскими ботинками.       Угол, где на протяжении десяти лет ютилось пианино, пустовал. Акустическая гитара с уже породнившимся звучанием старых звенящих струн, всегда висящая над алёниной кроватью, пропала. Полки с книгами о музыкальной теории и исписанные вдоль и поперек нотные тетради, служившие Алёне репертуаром, кричали о том, что их надо заполнять по-новой. В комнате теперь стало пусто. Алёне внутри тоже.       Она в тот вечер ни с кем не разговаривала, только беззвучно плакала, сидя на прохладном, грязном, после ненавистных посетителей полу. Взгляд всё время был прикован к углу, который от непривычки, казалось бы светился своей неполноценностью без любимого пианино.       Утром, Алёна нашла на своем столе учебник по основам филологии. И тогда случилось что-то непоправимое в ней, что-то ранее ей не испытываемое. Она плакала вновь, только теперь громко и истерично. Разбудила этим отца и воспользовавшись этим фактом, самозабвенно крича, она высказала всё-всё, что чувствовала и думала.       А тот, смиренно на вид, всё выслушал. Только потом сказал, что сильно разочарован. И зарядил дочери хлёсткую пощечину. Впервые в её жизни.       Алёна тогда поняла, что ничего не изменит в его решении. Мария Николаевна, — учительница вокала, — позже позвонила и сказала, что больше не занимается репетиторством и попросила больше не появляться в стенах музыкальной школы. Алёна, конечно понимала тогда, что в ней говорили слова её любимого папы.       Ей не ставили ультиматумов. Ей просто перерезали все пути к тому, чем она горела.

***

— А хотя бы ради выступления? — всё не сдавалась Саша. — Давай отдельно прорепетируем хотя бы ради него? — Ладно… — сконфуженно согласилась Алёна. — Если ты так настаиваешь. Только когда? — Постараюсь выпросить разрешения забирать тебя с сон-часа. Нам должно хватить этого времени.       Саша улыбнулась и разглядывая Алёну, вдруг наткнулась на ответную, благодарную улыбку. Они смотрели друг другу в глаза, так откровенно и долго, что обеим стало по-настоящему неловко до покрасневших щек. — Ладно, давай пальцы заклеим наконец… — прервала неловкость Саша и потянулась за пластырями, под аккомпанемент алёниных писков.