Слепой мир

      Ночь, по своему обыкновению, вновь выдавалась волшебной. В комнате было прохладно, хотя весь день стояла жуткая жара, да и окна были сейчас наплотно захлопнуты. Алёна полусидя разглядывала потолок, который освещал яркий лунный свет. Соотрядницы давно уже сопели, обнимая подушки и видели десятый сон, снова, как и всегда, оставляя Алёну один на один с ночью.       Было тихо-тихо, когда в окно, прямо над алёниной макушкой, кто-то вдруг неслабо постучал. По характеру стука, Алёна свалила всё на друзей-оболтусов — только они на протяжении долгих лет ломились в окна, как умалишенные, заставляя дребезжать и стёкла, и оконные рамы, — потому решила проигнорировать эти знаки привлечения внимания, лишь фыркнув себе под нос. С друзьями примирения так и не было, так что выходить на контакт пока она не собиралась.       Стуки затихли, но под окном кто-то зашуршал и вскоре тихо скрипнула дверь и деревянные половицы. В темноте дверного проёма возник силуэт, по росту сильно отличный от алёниных оболтусов и тихий женский голос вдруг разрезал тишину обидчивым шёпотом: — Динамщица. — Ой.       Алёна слезла с кровати, тихо следуя ко входу.       Привалившись на стенку, стояла Саша. Лунный лучик, делящий комнату напополам, попадал на лицо девушки и Алёна могла наблюдать её довольную ухмылку от растерянного вида той. — Пойдёшь? — Куда? — недоумевающе спросила Алёна и тоже привалилась к стенке, смотря Саше в глаза. — Реплики дописывать, — Саша шумно вздохнула и опустила взгляд в пол, судорожно оббегая его взглядом, словно на что-то очень сложно решаясь. — Ну и… и… короче, страшилки детям рассказывать, — выдохнула. — Они без рассказчика в виде тебя спать отказываются. — О, правда? — восторженно уточнила Алёна, приподнимаясь на носочки, чтобы триумфально заглянуть Саше в глаза и едва ли на неё от этого не завалившись. Она засверкала так, что казалось: еще немного и она запрыгает на месте, со всей дури хлопая в ладоши. — Тихо-тихо ты… Правда, да, правда… Мне без тебя теперь никак. Всё равно ты не спишь. Так что шуруй одеваться, там прохладно.       Алёна радостно кивнула и проводив Сашу взглядом, метнулась к своему складу вещей за джинсовкой. На ногах были шорты, которые со дня так и не менялись, но Алёна решила, что июньская ночь для чего-то более длинного, настолько холодной не окажется. Пока она бродила по своему жилому кусочку в этой комнате, в голове металась тысяча и одна мыслей! Так радостно было, что Саша, кажется, испытывала к Алёне тоже самое, что и девочка к ней. Дружескую симпатию, которая заставляла желание урвать больше времени взмыть до небес.       Саша нетерпеливо мялась на месте и пинала ногами траву, ожидая на улице, когда Алёна, запыхаясь, вылетела к ней. Они неловко посмотрели друг на друга первые секунды, а потом Саша протянула Алёне руку, не объясняя что к чему. — Зачем? — удивилась девочка, но свою ладонь на чужую, всё-таки аккуратно и робко уронила. — Чтобы опять в дерево не врезалась.       Алёна напыщенно шмыгнула носом, но потом невольно улыбнулась краем губ. Она пихнула девушку в бок, параллельно сжимая её тёплую ладонь — грубо намекая на то, что пора бы сдвинуться с места.       Они молча побрели к младшему корпусу, не сговариваясь, поочередно пиная перед ногами камушек. В темноте было сложно его разглядеть, но на черноте под обувью он выделялся бело-розовым, поэтому Алёна сама для себя решила, что он необычный и оставлять его без внимания нельзя. Что решала для себя Саша — было загадкой, но Алёна подумала, что сошлись они на одном и том же. Больно приятным выдавалось это понятливое молчание.       На небе звёзды рассыпались так, словно их вытряхнули из гигантского мешка: настолько они были хаотичными и настолько их было много! Алёна, в те моменты когда внимание необычному камню отдавалось целиком и полностью Саше, заглядывалась на тёмно-синее полотно с маленькими звёздочками-фонариками и её понимание реальности происходящего растворялось. Растворялось, расщеплялось на ничтожно маленькие крупицы, позже — на молекулы и в конец — в атомы. Ну разве могло такое быть в реальности, здесь и сейчас? Над головой кто-то звёзды рассыпал, а рядом, держа её за руку, шла ещё одна такая звёздочка — яркая, среди всего тёмного; и на душе в моменте было так тепло и свободно, как никогда ранее! Ветер плёл свои мелодии, обдувая голые колени, и трава шелестела в аккомпанемент ему, но других звуков, кроме пения природы, в ночном спящем лагере не издавалось. Нет, ну разве может такое быть на самом деле?        — Какие ещё истории знаешь? Кроме банок и черных «Волг» с ССД? — тихо спросила Саша. — Про горнистку, допустим, — хмыкнула Алёна, пожав плечами. — И сгоревшую столовую? — Не-ет. Но они похожи чем-то… Эту — мы сами придумали. — Расскажешь? — Ну… ладно? — с каким-то сомнением ответила она. — Видела ведь статуи около въезда в лагерь? Горнистку и барабанщика, — Алёна дождалась сашиного кивка и продолжила: — У барабанщика сколота нога, ведь замечала? И палочки барабанные сломаны. — Ну… и? — Раньше был другой барабанщик. Но дети разбили его камнями. Старого с концами снесли (а ведь могли отреставрировать) и возвели нового. Горнистка до смерти любила прежнего, так что, от случившегося она буквально сошла с ума: ночью бродила по лагерю, желая мести, а нового барабанщика… его попыталась разбить. В какой-то момент одумалась, так что пострадала только нога… но барабанные палочки она уничтожила, потому что терпеть его музыку она не могла: он играл ужасно и резал уши, потому что с прежним звучанием сравняться не могло ни что. Время прошло много, но виновных она всё ещё не отыскала — так что каждую ночь, она до сих пор выходит из затишья и ищет по лагерю того, кто убил её возлюбленного, чтобы справедливость восторжествовала.       Саша понуро шагала сбоку, продолжая пинать необычный камень. Головы она не поднимала и ничего не говорила: Алёна не могла разглядеть её эмоций и услышать их, тоже не позволялось. — Ну так что? — нетерпеливо спросила Алёна. — Это правда? — только и сказала Саша, подняв наконец голову и смахнув с лица копну волос. — Хах, нет, конечно, — девочка тихо рассмеялась. — Нет, но… это понятно. Но про то, что барабанщика разбили? — А… Ну да. Это правда. Старого в восемьдесят первом «убили». Возвели нового, но он вышел не таким красивым, как прежний. Потому-то ему ноги с барабанами и разбили, не нравился он никому. — М-м… — участливо протянула Саша. — А что ещё скажешь? — пытливо продолжила Алёна. — Хорошая история. И страшная, и если занудствовать — смысл есть. — И какой он для тебя? — Дети не ведают, что творят. Дети даже не осознают, что причиняют кому-то боль. У них нет никакого сострадания**, — тихо объяснила Саша. — И… про чувства, может быть? Ведь на самом-то деле новый барабанщик и играть мог, как прежний: всех пионеров по одному принципу учат. И уродлив он не был: нет некрасивых людей. Просто горнистка была так привязана к старому барабанщику, что нового, она не приняла никак, хоть все её к этому и толкали.       Алёна улыбнулась краем губ, неловко теребя в руках потёртый рукав джинсовки. — Когда мы её сочиняли, я закладывала в неё мысль о чувствах… А Миша объяснил её, как первый твой довод, — расплываясь в каких-то своих, светлых воспоминаниях, прокомментировала сашины мысли Алёна. — С ним придумывали? — Ага… и Митя с Валерой ещё участвовали… — добавила она и вдруг стало до невозможности грустно от полного упоминания друзей. — Артём тоже был, но лепту в историю не внёс, только лозунги мне подбадривающие выкрикивал… — Их я не знаю… — невзначай сказала Саша и хмыкнула. — Вы хорошо дружите, да? — Да… дружили? Я не знаю… — растерянно пробормотала она. — Что-то случилось? — Они меня кинули. Или я их? Не знаю… поссорились, короче. — Скучаешь?       И вправду. Скучает ли она? У неё теперь была Саша и казалось, что она может заменить всё и всех, но по друзьям Алёна, всё-таки, скучала. Артём не обмазывал её зубной пастой и руки не чесались; Митя не любезничал с влюбленными глазами; и Валера не умничал, натягивая на нос, по самое не хочу, очки. Так что да, она по этому всему страх как скучала, хоть и пыталась изо всех сил это отрицать. — Скучаю, — честно согласилась Алёна, протяжно выдохнув. — А они? — Они..? — Алёна задумчиво уставилась в тёмную землю. Артём вчера лез к ней на кино-часу, пытаясь в шутливой форме извиниться (правда тогда его шутливое «коровы не проживают без собаки-пастуха» она не оценила и они снова влезли в перепалку). Миша как-то сказал, что Митя передал скромные извинения. А Валера как-то раз пихнул ей в карман записку с анекдотами на линейке. Так что, должно быть, скучали и они. — Кажется тоже. — Так чего не помиритесь? — Не знаю. Они не извиняются напрямую, так что… Короче — это сложно. Понимаешь? — А точно только они виноваты? — Ну… да? Я не знаю… Короче, как-нибудь мы помиримся. Всегда мирились. — А сколько дружите? — Э… сейчас, — Алёна остановилась и взгляд её задумчиво забегал по сторонам. — Семь лет. — Ого… это классно. — Наверное? Наша дружба и вправду крутая… мы какое-то время только письмами общались, потом хоть телефоны появляться начали… Не знаю, как мы не забросили это после первого лета… — Погоди, письмами? — Ну да. А как ещё? — Вы откуда? — Я с Челябинска, они с Москвы. Ты не знала? — Нет, с чего бы? — Саша неловко пожала плечами. — Я думала здесь все с московской области. — Ну так и есть… Я просто каждое лето у тёти в Подмосковье, а она меня как-то сюда каждый раз сплавляет. Говорит, путёвки недорогие, а ей хлопот меньше на целый месяц. — Вот оно как… — Мне казалось, я уже тебе говорила.       Алёна задумалась, параллельно поглядывая на Сашу.       Обе замолчали и повисло нелепое напряжение. Алёна заметила, что свой камень они потеряли и теперь даже попинать было нечего. А пошли они, как назло, длинным путём и вышагивать до детского корпуса ещё было жуть как долго. — Расскажи ты что-нибудь. О себе, — негромко попросила Алёна. — А что ты хочешь знать? — Не знаю… Где учишься, например? — В МГПИ… на музыкальном факультете… — В МГПИ?! — восторженно воскликнула Алёна. — Это же второй МГУ, ты серьёзно?!       Они вновь остановились и теперь, Алёна шокировано пялилась на Сашу, пока та не знала каким образом можно провалиться под землю от смущения, прямо здесь и сейчас. — Да ладно тебе… это же обычный институт… — глупо оправдывалась Саша не понятно от чего, тупя взгляд куда-то под ноги. — Ну ты сморозила! Обычный, ага… — Алёна потянула Сашу за руку, чтобы они снова сдвинулись с места. — Нет, Саш, ну это правда очень здорово! Ты крутая. Я смогу хвастаться тем, что гуляла под руку с девчонкой из МГПИ! — Хах, спасибо… думаешь, это повод, чтобы хвастаться? — Если бы мне такое сказали, я бы умерла от зависти в тот же момент. — Мы пришли кстати.       Перед глазами предательски нарисовался корпус деревянного здания и Саша отпустила алёнину руку, с мгновенно нахлынувшей тоской глядя на входную дверь. Алёна торопливо запихала руки в карман, потому что без тёплой сашиной ладони оказалось ужасно холодно (пусто). Они переглянулись и неловко поёжившись почти одновременно, зашли внутрь, ступая на скрипучие половицы. — Прошу любить и жаловать, местный шут прибыл! — Саша пихнула Алёну к всё также свободной кровати у окна и плюхнулась на неё сама, предвкушая ближайшие минуты в расслаблении, под мягкий алёнин голос и девчачьи перешептывания. — А я заказной хотя бы. Кое кто вообще на постоянке в этом вертится, — театрально-обидчиво шепнула в ответ Алёна, ткнув девушку в плечо. — Ну так что? Какие истории вам рассказывать?       Девочки переглянулись и хором сообщили, что разумеется, страшные. Алёна усмехнулась и облокотилась на успевшую удобно усесться Сашу, задумчиво выхаживая взглядом по тёмному потолку. — Знаете ведь заброшенный лагерь «Буревестник»? Рядом с нашим… если деревню обойти — прямо на него выйти можно, — Алёна с видом заправского летописца важно выпрямилась, смотря на детей. — Его то знаете, а почему забросили, слышали? — девчонки только рассеянно повертели в унисон головой. — Одним летом… кажется в 80-м году, в нём отдыхали мальчик и девочка. И в целом, всё было прекрасно, пока не случилось так, что они заболели. Никто должного внимания на них не обратил и ограничилось всё путёвкой в пыльный и душный лазарет. А с каждым днём мальчику и девочке становилось только всё хуже, и хуже и лазаретные медсёстры ничем не могли им помочь. Директор, пугаясь скандалов с родителями, оставлял детей в лагере до последнего, хотя надо было отвести их в ближайшую больницу…       Алёна, вытягивая паузу, замолчала. Она попыталась обернуться на Сашку, которая устало упиралась лбом ей в плечо, но из-за их положения, взглянуть на неё не вышло. — И что потом? — нетерпеливо поинтересовался кто-то. — Это бездействие и безалаберность погубило ребят: они умерли, так и не закончив свою смену. В ночь после трагедии, директор не мог уснуть — жуткие кошмары мучали его. Он вышел на улицу, чтобы попить воды из фонтанчика. Но, вместо воды в нём, он обнаружил неведомую тёмную жидкость. Зачерпнув её в ладони, он понял, что это…       Алёна опять заговорщически замолкала, но в этот раз за неё окончила Саша: — Что это была кровь. — Верно. Он вернулся в свою комнату, а утром… его нашли повешенным! А на стене обнаружили кровавое изображение мальчика и девочки, держащихся за руки. После этого инцидента, лагерь закрыли. И с тех пор, та территория пустует, потому что все последующие директора погибали, а из кранов — порой текла красная жидкость, мешаясь с водой.       Алёна с донельзя серьёзным видом закончила, давольно выслушивая тихие комментарии от сей истории.       Заброшенный «Буревестник» был и есть взаправду. Только никто там никого не губил, да и кровь никакая из труб не текла: его закрыли потому что рядом тянулась низкая река и в особо дождливые августовские дни вода в ней расходилась не на шутку и вытекала за линии берега, создавая в пионерлагере потоп. Были и плотины, и заборы, но ни то, ни другое никак не спасало, поэтому сначала в лагерь перестали приезжать дети, ставя в приоритет ближний «Первомайский», потом лагерь перестали восстанавливать после затоплений, потому что не было средств, и в конце концов его насовсем закрыли, так и отставив пустовать тесно граничащую с злосчастной речкой территорию. Всё на деле было куда проще, чем в выдуманной байке, но дети повелись, а с учетом упоминания реального места, о котором знал каждый октябренок и пионер в их Первомайском, даже испугались (по глазам с пятак, всё было предельно ясно). — Наверное, такое рассказывать не педагогично, — бурчала себе под нос Саша, дыша в алёнину спину. — А я и не педагог, — хмыкнула Алёна и живо встрепенулась. — Так, ну… а теперь баиньки, малышня. А то придет старый добрый волчок, укусит за бочок, и бла-бла-бла, вы сами всё знаете.       Алёна слезла с кровати, расторопно придержав резко потерявшую опору Сашку. Та тоже слезла, чертыхаясь на внезапные алёнины решения, которые никогда, в общем-то, не озвучивались. — Всем спокойной ночи! «Гербарии» больше не делать — честь декоративно-прикладного искусства не осквернять. Узнаю — ни одной истории на ночь больше не услышите.       И на этой серьёзной до ужаса ноте, они ушли (Алёна по-хозяйски пихнула сонную Сашу на улицу, вываливаясь вслед ей). — Неплохо, тебе б самой в вожатые, — зевнув в ладонь, резюмировала Саша. — Учитесь, Сашенька Олеговна, пока я жива. — Слушай, а почему не про горнистку?— вдруг перевела тему девушка. — Что? — Ну… мне ты про горнистку историю рассказала, я думала и детям тоже расскажешь… или ты для каждого свою подбираешь? — на вопросе Саша улыбнулась краем разбитой губы. — Почти. Просто история о горнистке — она особенная. Для избранных. — Выходит я — избранная? — Да..? — неловко согласилась Алёна. — И почему? — Не знаю, — повела плечами она. — Ты располагаешь к себе. Эта история — ценная, потому что не спёрта в наглую у дворовых пацанов. Её надо понимать, а не бояться. А я почему-то знала, что ты её поймёшь, вот и доверила.

***

— Не думаешь, что мы слишком много умных слов сюда напихали?       Саша затуманенным взглядом бегала по своему лениво-корявому почерку. Алёна никак не отозвалась и девушка легонько толкнула её в бок, надеясь, что это поторопит ответ. Но оказалось, что девочка просто задремала, удобно примостившись на тёплом плече и нить диалога давно перерезала, последние минуты просто уныло поддакивая. — Ты засыпаешь уже. Давай-ка ты тоже спатеньки пойдёшь? — А ты? — только и ответила Алёна, зевнув в ладонь. — А что я? Тут много ещё… посижу немного. — Тогда я с тобой останусь.       Алёна приподнялась и сложила руки на сашином плече, кладя на них подбородок и аккуратно заглядывая в тетрадь. Саша почувствовала, что руки у Алёны мелко дрожат и сама она жмётся всё ближе, и ближе, уже казалось бы, готовясь навалиться на вожатую полностью. — Ты замёрзла? — Немного…       Саша усмехнулась, ласково обозвав девочку дурочкой и неожиданно для неё, завела руку ей за спину, придвигая к себе и хрупко обнимая. Алёна опешила, но быстро смогла расслабиться, потому что так стало в разы теплее и дрожь в руках унялась. От Саши на таком крохотном расстоянии просто до невозможности сильно пахло сладким шампунем, цветами и травой. Футболка на ней отдавала каким-то странным запахом листвы, земли и дерева вперемешку, и Алёна мельком подумала, что день у Саши, должно быть, выдался очень насыщенным. — Мне кажется, дети в послевоенное время были до жути взрослыми. Им рано пришлось повзрослеть. Так что, умных слов у них было много в лексиконе, мы не переборщили, — зевнув, прокомментировала первый сашин вопрос Алёна.       Постановка в театральном кружке была на щепетильную тему времени после ВОВ. Бытовой спектакль, серый и какой-то уж до боли серьёзный. Алёна так до конца и не понимала в чём его идея: синопсис был хорошим, но вот по ходу развития постановки выходила сплошная каша. Мыслей много, действий много, и всё несвязно! Алёна даже представить боялась, что получится по итогу. Целая драматургия назревала, а вот как её выучат за неделю с хвостиком и исполнят дети — глобальных размеров вопрос, на ответ к которому даже намёка не было. — Да ну… — Можем к Ивану Ивановичу сходить… Он много про войну рассказывает, такую деталь точно должен помнить. — Ладно, — легко согласилась Саша, откидывая голову назад.       Сидели они на скамейке с изогнутой спинкой, так что её макушка мгновенно получила опору. Скамейка была под цветущим во всю кустом вишни: глазам открылся вид на пышные маленькие белые цветочки, в темноте — отдававшие синевой. Сквозь редкие проплешины между цветками виднелось ночное небо: усыпанное яркими звёздами и безмятежно плавающими по своему пути облаками. Между звёздами гармонично поселилась луна, светясь посреди как огромный яркий фонарик. — Красиво, правда? — тихо спросила Саша, повернувшись к Алёне.       Алёна уронила голову рядом с сашиной, оббегая взглядом небо. Красиво было и вправду, но она успела налюбоваться этим немного раньше. Теперь, правда, был ещё куст вишни и внезапно захотелось отвесить ему лёгкий комплимент. — Правда, — хмыкнула Алёна, поведя плечами. — И куст красивый. Знаешь какая на нём вишня в конце июня? Неповторимая! — Вот лишь бы куст ободрать! — Саша тихо посмеялась, получив в бок слабый толчок чужим острым локтем. — Неправда! Вишня сама опадает, — выдвинула свой контраргумент Алёна, сложив руки на груди. — Я сделаю вид, что поверила. — А я сделаю вид, что не слышала этого. — Вот и поговорили.       Обе приподнялись и посмотрели друг на друга, сталкиваясь взглядами. Поглазели пару секунд и почти одновременно сорвались на смех. Уже без былой скованности Алёна смеялась, не специально полунаваливаясь на девушку, в то время как та против не была, только придерживала ту за талию, чтобы ненароком не грохнуться им двоим. Перспектива удариться об деревянные доски скамьи или свалиться на землю не радовала.       Обе перестали понимать в чём была причина такого внезапного всплеска веселья, но довольная улыбка оставалась осадком на лице обеих до талого. Это был такой живой момент.       Саша вновь обняла Алёну, когда та окончательно успокоилась, потому что руки её, снова поработила мелкая ледяная дрожь. И сидели они уже молча, потому что говорить не хотелось: здесь и сейчас, в компании друг друга было спокойно и приятно, а спугнуть момент словом было до неприличия легко.       Здесь и сейчас.