Слепой мир

             Егор Белов всегда был до жути правильным, когда это стоило показывать. Он старательно показывал свою любовь к библиотекам и садам, помогая библиотекаршам и садовникам, когда был в октябрятах; улыбчиво носил при всех галстук и значок, когда был пионером; стал инициатором в образовании первой на их районе вечерней школы, а после и главным создателем, когда не успело пройти и месяца после принятие в ВЛКСМ. Только вот вдали от лишних глаз: библиотеки он всегда презирал и клумбы топтал; галстуки уродовал — потому что для него, они не были бесценными, они стоили всего лишь пятьдесят восемь копеек; вечернюю школу за него устроил отец, но честь и заслугу отдавали Егору.       С детства он был представлен себе, потому что отец — активно участвует в процветании социальной жизни, а мать — с головой погружена в международные отношения. Родители сына любили, только любовь их была неправильной — из их рук ускользнул тот момент, когда маленький Егор, желая получить внимания (уже к тому времени очень изощренного) убивал во дворе котят и всаживал в одноклассников остро заточенные карандаши. Внимания тогда доставалось предостаточно, все попавшие под прицел чувствовали его величие, а последствия заметали обеспеченные маменька с папенькой, наивно веря в то, что всё это — детские случайности. Просто шалости. Ведь у каждого ребенка такое бывает?       Егор был правильным, когда это стоило показывать. Он помогал первым приютам для животных; параллельно забивая камнями птиц забавы ради во дворе родительского дома. Он поступал в педагогический, несся в люди мысль о справедливых и преданных детям учителях; в то время как морально уничтожал младшеклассников (октябрят и пионеров), которые выглядели в его глазах недостойно, в одиноких переулках бесконечных московских улиц. Он называл при всех своей невестой девушку, которую вечерами запугивал до дрожи в коленях, и насилием выбивал соглашение на такой желанный, для идеального образа, брак. — Отпусти меня, — девушка обезнадежено ткнулась в широкую грудь, мелко дрожа и пусто глядя в пол. — Егор, пожалуйста, отпусти. — Тебя никто не держит, Саша, — он улыбнулся, задирая руку и запуская в волнистые волосы девушки. Один миг — и он с силой сжимает кучерявые локоны, заставляя её тихо пискнуть и в очередной раз всхлипнуть, глотая слёзы. — Просто помни… В этом мире много чего страшного, — он берет её за плечи, сдавливая, и склоняется к уху, опаляя кожу дыханием. — И я тебя от этого защищаю. Если ты уйдешь, тебе будет очень, — он давит на хрупкие плечи сильнее, делая акцент на последнем слове. — И очень больно.       Саша сдержанно всхлипывает вновь, пытаясь отстраниться. Глаза бегают по собственной комнате, хватаясь за всё подряд. На стене висит календарь: «23 мая, 1984 год». Саша думает о том, что было бы замечательно попасть в повесть Кира Булычёва «Сто лет тому вперёд», и переместиться через машину времени в тайном шкафу, назад в тысяча девятьсот восемьдесят третий. Не знакомиться с Егором и продолжать жить счастливо — каждую ночь засыпая, предвкушать новый день. — Ты ведь жизнь мне испортишь… И матери с отцом, и быть может брату, — отрешенно говорит Саша, особо не думая, кому и зачем. — Я же говорил: в этом мире много чего страшного. — Зачем ты так за меня цепляешься? Я не люблю тебя, я никогда не смогу тебя полюбить, — тихо спрашивает девушка, незаметно вытирая с лица слёзы. — Поверь, ты полюбишь. Я ведь тебя полюбил — и ты свыкнешься. — Нет. Я не смогу свыкнуться ни с чем, что с тобой связано. Ты обрезал пути ко всему, чем я дорожу. Какая у нас любовь, м?       Парень на это промолчал. Ответить было совсем нечего. — Ты выйдешь за меня? — Выйду, потому что люблю свою семью, и не позволю, чтобы твой батюшка тронул их, по твоим мстительным прихотям. — Умная девочка, — он снова силой прижимает её к себе и целует в макушку. — Молодец.       А потом он уходит. По хозяйски, придирчиво оглядывая сашину комнату с англоязычными постерами и бесстыдно хлопнув дверью чужой квартиры.       Саша растерянно остаётся на месте, разглядывая дом. Она осторожно подходит к зеркалу, приметив его взглядом, и смотрит на себя. Под носом течёт кровь и на щеке багровеет гематома. Глаза красные-красные от слёз, а руки до сих пор дрожат, потому что всё ещё больно и действительно страшно. Сзади неё, на полочке, отражается раскрытая бархатная коробочка с обручальным кольцом.       У Егора не было уважения к окружающим. Искреннего. В лицо и на людях, конечно, он был вежлив и уступчив, но искренних таких соображений он ни к кому не испытывал. Он имел жестокое удовольствие чувствовать чужую боль, чужие негативные эмоции и чтобы ощущать это безнаказанно, ему нужно было построить идеальный образ.

***

      И хоть день, очевидно, получился гадким, вечер сегодня — выдавался не таким, да и в общем, был он с отличием от всех прошлых. Ну, если быть точнее, то основная доля вечернего времени была без отличительных черт, но, самая интересная и с недавних пор любимая его часть, была несколько изменившейся. Сегодня была суббота и в честь сего события, отбой для старших ребят был позже на полтора часа (целых полтора!). И значило это то, что в привычное, для выкрадывания Сашей Алёны время, лагерь во всю шумел и жил. С эстрады доносились звонкие голоса певцов из акустических систем, которые без сомнения пели о беззаботной любви; всё ещё горели гирлянды и все фонари; мимо Саши и Алёны сновали туда-сюда шумные подростки, которым впервые за смену дали возможность по осуществлению таких вольностей. Дискотека, что обычно имела конец в половину десятого вечера, сейчас, в без получаса полночь, только набирала обороты.       От этой суеты, становилось по-особенному дискомфортно и Саше, и Алёне. Особенно заставляла напрячься мысль о том, что суета эта, открыта для всех, кроме младших отрядов. У них отбой был по-обыденному графику: ровно в одиннадцать. И признать честно, их гнев и негодование по этому поводу выросли просто до исполинских размеров! Они еле как смогли успокоить их возмущения и уложить по постелям, но предчувствие, как сашино, так и алёнино, просто кричало о том, что никто из сносных девчонок, спать не улегся.       Пока все двигались четко по течению общей массы — к эстраде, Саша с Алёной двигались против. Они воровато оглядывались друг на друга и Алёна, если вдруг отставала, очень панически потом бежала со всех ног за не успевшей потеряться из виду Сашей. А отставала она часто, потому что в каждой кучке по интересам, находился хотя бы один человек, приходящийся ей товарищем и никто из них (совсем никто) не мог воздержаться от того, чтобы не перекинуться с ней парой слов. — Что рассказывали? — интересуется Саша об остановках на их тернистом пути, когда они выходят на узенькую аллею, ведущую прямиком к младшим корпусам. Популярностью это место у подростков не пользовалось, так что здесь было значительно тише и больше узнавался привычный Первомайском в тёмное время суток. — Да ничего особенного… — Алёна задумчиво закусила губу. — А! Говорят, новый альбом Пугачёвой на дискотеке крутят. — Ого… снова новый альбом? И когда она только успевает их выпускать… — Да не так уж и часто они выходят. Прошлый альбом вышел вроде… — Алёна снова задумчиво потупила взгляд в никуда. — А! В восемьдесят третьем! — Серьёзно? — Саша кинула на девочку несколько не верящий взгляд и улыбнулась краем губ. — Её песни так часто звучат отовсюду, даже не успеваю заскучать по ней… — Это да… Но новые песни очень даже классные! Хотя я только одну слышала, — Алёна улыбнулась и повела плечами. — Миша сказал, что и остальные неплохие, а если так оценивает он, то они и взаправду хорошие. — Музыкальный гуру? — Ну… своего рода да. Нет, но правда: все песни, которые нравятся ему — всегда оказываются зачётными. — Хорошо, — Саша, продолжая улыбаться, положительно кивнула. — Я доверяю тебе, поэтому доверюсь и твоему мнению.       И теперь, казалось бы в такой незначительный момент и в таком бессмысленном разговоре, у Алёны сердце свалилось куда-то к пяткам и наотрез отказалось биться, и хотя бы как-то функционировать. Саша правда сказала это? Саша — доверяет ей? Почему-то так остро в её сознание врезались эти слова, так глубоко, что ничего для продолжения разговора в её сознание не приходило и она просто молчала, не отрывая от девушки своего взгляда. — Ну так… — Саша неловко повела плечами, пряча взгляд в стороне. — А что за песню ты слышала? Напоёшь? — Нет… не напою, — тихо, несколько стыдливо, сказала Алёна. — Но почему? У тебя ведь отличный голос. Хей, да ты поёшь лучше, чем кто-либо другой из моих знакомых! А я прошла восемь лет музыкалки и учусь на музыкальном факультете, так что… — Спасибо, Сашенька, — она благодарно улыбнулась, но глаза её выражали такую неописуемую тоску, что Саше стало как-то не по себе. А Алёне было по-настоящему приятно слышать эти слова от неё. Конечно, наверняка прямо самой лучшей она не была… но ведь девушка всё равно сказала это? Ей, ни кому-либо другому. Ей. Но не была ещё их связь настолько крепкой, чтобы Алёна была готова вновь окунуться в те пренеприятнейшие чувства, что испытала тогда, в актовом зале, с злосчастной, чёрт бы её побрал, песней из пионерского заученного до дыр песенника. — Но… — Тогда расскажи из-за чего у тебя эти непонятные барьеры, — Саша остановилась на месте, неукоснительно сложив руки на груди. — Ты вечно говоришь загадками. Дай хоть одну разгадку.       Алёна безысходно и мрачно на неё глядела, но всё молчала, и молчала. Потом опустила голову, пряча лицо от чужих глаз и наощупь нашла в пространстве сашину ладонь, за которую цепко и без объяснений потом ухватилась. Она, чувствуя на себе очень жгучий взгляд непонимания, тащила вожатую вперёд за собой и молчала. — …Ах, как хочется жить, просто жить под луною, — тихо запела Алёна и сильнее сжала сашину руку. — Просто видеть и слышать во сне, наяву. И дышать, и мечтать, и не верить в иное, и твердить: «Я живу, я живу, я живу!»… — она поджала губы и как-то слишком пронзительно и резко взглянула на девушку. — Это припев. А куплеты я плохо запомнила. Эту песню она презентовала ещё давно, на каком-то шоу, кажется. — Спасибо. Это было красиво, — благодарно выдохнула Саша и тоже поджала губы, полностью копируя эмоции девочки. — Она тебе нравится? — Песня? Да, очень нравится… Она, даже можно сказать, с настоящего дна меня вытянула. — То есть? — Ну… я услышала её в не очень хороший период. Мне было так плохо и тоскливо, и я просто делала всё на автомате, не замечая ничего вокруг. Жизнь у всех кипела, а я — стояла на месте, будто бы во времени затерялась, понимаешь? И тогда, эти слова, слова песни, они так остро впились в моё сознание, что… Ну, я тогда так радикально поняла: «Я живу, так или иначе, я ведь всё ещё живу, и это самое прекрасное, что у меня есть и упускать это — просто вверх глупости». У неё очень хороший текст и смысл, если вдумываться, — Алёна улыбнулась краем губ, как-то тоскливо усмехнувшись. Перед глазами вырос младший корпус и она, с каким-то неясным облегчением выдохнула: — Пошли. Я уже слышу, что никто там о сне и не думает, — и вправду: о сне не шло и речи. Только-только они приблизились к зданию, как сразу стал слышен гул, смех и задорные крики.       Саша лишь молчаливо поддержала её слова и первее зашла в корпус. Казалось, что ни одна Алёна была растеряна и совсем не знала, как нужно было продолжать тот диалог.       А думать о чём говорить, им и не пришлось, потому что как только они зашли внутрь, то тут же оказались в мире хаоса, безобразного и бесконтрольного. Настоящая анархия воцарилась в детской комнате и сами анархисты этого даже и не пытались скрыть: они и глазом не повели, после появления двух охранников тишины.       По комнате были раскиданы подушки и пледы: точнее, они даже были ещё в процессе, летали туда сюда, сопровождая свой полёт дождём из перьев. Стоит визг, писк и грохот, и обе удивленно переглядываются — как они не услышали масштаба всей проблемы, будучи на улице? — Так, фашисты, — повышает голос Алёна и забирает у девочки подушку, готовящуюся к полёту. Девочка эта, видимо, была ведущей, потому что смятенно замолкают сразу все и очень усердно пытаются сделать вид, что они тут вовсе не причем. — Вы бы ещё кровати попереворачивали! Совсем страх потеряли.       Саша давит улыбку, пока Алёна отчитывает детей, по-доброму бурча на них, как истинный вожатый. И ей даже самой на мгновение становится не по себе от её отчитываний, словно и она была соучастником этого ночного кошмара. Она успевает собрать все подушки, заново заправить постели и уложить всех девочек, когда Алёна наконец-то заканчивает свою тираду. — Вот если ещё раз повторится, я вам… — Все уже поняли-поняли, — смеётся Саша и берет Алёну за плечи, чтобы та перевела дух. — А страшилку расскажете? — спрашивает кто-то и Саша думает, что ой как не вовремя, потому что Алёна ещё, до максимальной опасности напряжена.       Она с какой-то укоризной смотрит на ту, что задала вопрос, потом на Сашу и смиренно выдохнув, отвечает: — Расскажу-расскажу.       И тогда дети замолкают, со всем своим вниманием, выжидающе заглядываясь на девушек. Алёна берет Сашу за руку, тянет на свободную кровать и они вдвоем неуклюже на неё плюхаются, приминая заправленную постель. Алёна усаживается лицом к девочкам, а Саша неуверенно пытается примоститься позади неё, стараясь найти удобную позу в максимальной близости к ней.       Алёна шикает на неё за то, что она слишком долго вошкается, поэтому Саша просто кладет голову ей на плечо, садясь рядом, сложив ноги по-турецки. — Дело было давно: ещё задолго до нас с вами. Однажды, нашлись такие бесчестные люди — самые настоящие воры, которые влезли в музей. Их было двое, первый сказал другому сказал: «Бери что хочешь, и не медли», а сам умчался сотворять тёмные дела в тронный зал. Остался вор один, среди огромного множества скульптур и картин. Глаза разбегались: потому что красиво там было всё и выбрать что-то одно: самое ценное, было крайне сложно. Но вот, он нашел для себя картину, которая манила больше всех остальных: на ней была изображена графиня с мужем, в изящных одеяниях и синем изумительном платье. Совсем не думая, он достает из кармана нож и безжалостно режет холст, отделяя от мужа прекрасную графиню. Он улыбается с издевательской усмешкой и бесстыдно говорит графу: «Твою супругу я полюбил» и насмешливо, совсем бесчестно, просить не гневаться, — Алёна делает напряженную паузу и все с интересом и нетерпеливостью глядят на неё выжидающе, ожидая продолжения такой интересной истории, совсем не похожей на все остальные советские страшилки.       С интересом замирает даже Саша, она старается даже дышать тише, чтобы ненароком не сбить рассказчицу с мысли. — И только стоило ворам покинуть музей — как с картины сошёл разгневанный граф. И двух друзей он настиг очень быстро, в тёмном-тёмном парке, едва они успели понять, что происходит. Граф, с крепкой силой прижал к дереву обидчика, зловеще зашептав над самым его ухом: «Хотел ты, проклятый, меня разлучить с женой! В наказанье: я утащу тебя с собой, навечно ты будешь у меня под ногой!», — речь графа Алёна выпалила буквально на одном дыхании и замолчала. — И что же дальше? — Картина в музее обрела совсем новую композицию: стоит графиня на картине, обнимает своего мужа, и под ногой его, плачет бесчестный, поплатившейся своей жизнью за свой поступок и обреченный на муки, вор.       И все смотрят на Алёну по-прежнему выжидающе, веря, что в истории есть продолжение. Но спустя минуты молчания, она только неловко чешет затылок и говорит: — Ну… это конец. — Какая-то неинтересная страшилка. Где же тут бояться? — В смысле неинтересная? — театрально обидчиво спрашивает Алёна. — Кто ж вам ещё такое расскажет? Во дворе таких историй не нахватаетесь. А где бояться — тут уже вам решать. Могли бояться за графиню, которую похитили, а могли — за вора, заточенного на полотне картины. А можете бояться кармы: видите вот, вора она настигла мгновенно. — Много они понимают из твоих слов будто, — тихо усмехается Саша ей на ухо. — Да всё они понимают! — отмахивается Алёна, но тень улыбки на её лице всё же проскальзывает. — А что такое карма? — Ладно, или ничего они взаправду не понимают… — хмыкает Алёна, поджав губы.

***

      И потом, уже точно уложив по кроватям детей, они бредут, уже по-привычному, писать текст для постановки. Они его почти дописали, добрую часть уже отдали в лапы горе-театралов, и от этого вроде было и радостно, но одновременно и несколько грустно, потому что никому из них двоих не хотелось лишаться ночных встреч. Конечно, они могут встречаться просто так, но другого весомого оправдания этим встречам уже не будет; а ни одна из них пока не признавала, что в этих встречах крайне нуждается.       С эстрады ноты песен доносится перестали, но всюду ещё бродили намарафеченные для дискотеки подростки. И Алёна очень от этого раздражалась, потому что они, честно, ей мешали. Она не до конца могла понять чем, но точно знала, что они — портят всё. Они, будто бы забирали у них их время. Пока все эти шумные пионеры были здесь, ночь не могла уже по обычаю принадлежать только Саше с Алёной.       Они ушли в самую даль лагеря, даже не сговариваясь об этом. Устроились не так далеко от столовой, но ближе к лесу. Там была пара скамеек, ветхих таких, нерадивых, Алёна даже и не знала о их существовании! — но для того, чтобы сбежать от шума, они идеально подходили.       Алёна села максимально близко к Саше… или Саша придвинулась к ней. Это случилось быстро и как-то… как само собой разумеющееся, что никто из них и не обратил особого внимание на эту деталь. Алёна положила подбородок Саше на плечо, снова заглядывая через него в только-только распахнувшуюся тетрадку со сценариями. — А нам с тобой, — Саша оборвала речь, перелистывая шелестящую страничку. — Одна страница осталась. Мы это сделали! — она улыбнулась. Сначала радостно, а потом вдруг как-то резко погрустнела. Алёне тоже от этого было несколько грустно: вот и конец? — Классно, — выдавила из себя улыбку Алёна. Немного помявшись, уже открыла рот, чтобы задать рискованный вопрос о том, смогут ли они ещё так видеться, но вдруг осеклась. Это будет эгоистично. Ведь Сашу, эти встречи — на самом деле очень изнуряют. Она встает, едва ли солнце успевает взойти, а с этой вынужденной ночной работой, повезет — если удастся поспать хотя бы два часа. Алёна стушевалась и сомкнула губы, заметно сжимаясь, будто бы стараясь стать вовсе меньше.       И только Саша начала вслух зачитывать оставшееся им на переделку, её беспардонно перебили громким и писклявым мяуканьем. Саша глянула на Алёну, а Алёну вдруг повеселела и свесилась со скамейки, оглядывая траву. В место, где они затаились, свет с аллей не доставал, но глаза довольно хорошо успели привыкнуть к темноте, чтобы сразу заметить под скамьёй — котёнка. — Ничего себе, Рыжик! — воскликнула Алёна и взяла кота на руки, едва ли не свалившись на землю.       Девочка удивленно подняла его перед собой, разглядывая со всех сторон. Перебинтованы живот и лапа, а в целом — как новенький! — Кудесница настоящая… — завороженно прошептала Алёна, обращаясь, конечно же, к Анне Павловне. — Кто? — напомнила о себе Саша, ожидая объяснений и знакомства с пушистым алёниным товарищем. — Анна Павловна! А… ты ведь не знаешь, — Алёна твердо уселась, переставая вошкаться, и уложила котёнка на коленях, сокрушив его поглаживаниями по подставленному животу. — Ну… подбили, его, в общем. Мы утром его под забором нашли: весь в кровище, мяукает — плачет, точно как человек! Мы его и отнесли к ней — она, оказывается, котов бездомных на ноги ставит. Вот, погляди, как… — Алёна поджала губы и взглянула на мурлыкающего от ласки кота. — Жаль его, — с сожалением вздохнула Саша и аккуратно погладила животное по макушке. — Жаль — можно только пчеле сказать, а Рыжик — пацан вон какой крепкий, всё отлично с ним! Блин, а ты точно пацан…? — Алёна подняла его, кратко осмотрев. Тощий кот, в её руках вытянулся, и в некрепкой хватке очень уж ненадежно болтался из стороны в сторону, протяжно мяукая. — Паца-ан.       Саша тихо посмеялась и пихнула локтем девочку вбок. — Не мучай раненого. — Да кто его мучает-то… — обижено хмыкнула она, снова приземляя животное на колени.       Под умиленными взглядами двух пар глаз, котенок уснул, благодарно урча. А вместе с котом, уснул, кажется, и лагерь. Свет выключили совсем, оставив гореть только фонари у площади, где по утрам проходили линейки. Голоса окончательно затихли. И мимо, совсем никто не проходил.       Саша отложила в сторону тетрадку с текстами и положила голову Алёне на плечо, мечтательно заглядываясь на звёздное небо. Алёна улыбнулась краем губ, примечая, что — это уже не первый вечер, так или иначе приводящий к такому близкому контакту. Забавная у них складывается закономерность.       И звёзд на небе опять было много. И над головами снова качались кусты. И вот вновь, они сидели вдвоем, прижимаясь друг к дружке, словно никого кроме них тут больше не существовало. — Саш, а у тебя есть любимый писатель? — тихо спросила Алёна, совершенно на бум выбрав вопрос, потому что ей вдруг показалось, что молчаливая девушка вовсе заснула. Саша приподнялась, шмыгнула носом и сразу ответила: — Не знаю. Я много разных авторов читаю… Ещё не выделила кого-то одного. — Ладно, а если сузить круг… Вот, например, поэт любимый? — Бродский, — хмыкнула Саша. Так быстро и твёрдо, без каких-либо раздумий, что и сомнений насчет ответа у Алёны не могло появиться и в априори. — А почему Бродский? — допытывалась Алёна. Саша исподлобья глянула на неё так, как порой поглядывала на надоедливых и слишком любопытных ребят своего отряда. Потом всё же смягчилась и загляделась на небо, краем губ улыбаясь. Алёна подумала, что наверное, она вспоминает что-то очень приятное и тёплое. — Мама его любила, — отрывисто сообщила Саша. И помолчав, словно сомневаясь, стоит ли рассказывать девочке затеянное, всё таки продолжила: — Она раньше вырезала его стихи из журналов. Но печатали их не слишком много и как раз в то время, она узнала что её отец водит дружбу с человеком, который в свою очередь, тесно общался с Иосифом Александровичем. Она так долго их донимала: и отца своего, и этих его знакомых… но своего добилась и ей, лично ей, порой передавал свои стихи сам Бродский, — Саша усмехнулась, будто бы и сама не верила своим словам. — Сложно поверить, наверное. Хотя это было ещё в то время, когда такой широкой известности за ним не имелось.       Саша шмыгнула носом и удобней уложив голову на плече Алёны, снова продолжила: — Ну так вот… она все эти стихи хранила как зеницу ока, в коробочке. Всё листы, все вырезки из журналов и газет — всё там было! И меня в детстве, эта коробочка — просто страх, как манила! А мама, конечно, не подпускала к ней и на метр. Порой даже казалось, что Бродского она любит в разы больше, чем меня, — Саша вновь усмехнулась и Алёна тоже в компанию ей, тихо и сдержанно посмеялась. — Потом всё же я доросла до того, что мама смогла доверить мне эту тайную коробку. А я, всё детство лелеющая о ней, была тогда на седьмом небе от счастья и зачитывалась его стихами просто до невозможности! Все их наизусть знаю. Думаю, полюбила я его только тогда, благодаря маме. — Здорово! Вот ведь история какая… — восторженно вздохнула Алёна. — А Расскажешь что нибудь? Из его стихов.       Саша кивнула и задумалась. Что-то неслышно проговорила самой себе: было заметно лишь то, как шевелились губы; и начала уже в полголоса: — Кровь моя холодна. Холод ее лютей реки, промерзшей до дна. Я не люблю людей, — Саша отвела взгляд от девчонки, поджимая губы и выдерживая паузу. — Внешность их не по мне. Лицами их привит к жизни какой-то не- покидаемый вид, — от того, как рассказывала Саша, у Алёны сердце вдруг начало пробегать марафон. Может от того, с какой интонацией она это говорила, а может — и от того, что говорила. — Что-то в их лицах есть, что противно уму. Что выражает лесть неизвестно кому, — Саша глянула на Алёну и добавила: — Любимый стих. Вообще, это только кусочек большого стиха, но он нравится мне по отдельности с остальными частями. Совсем иной смысл имеет, если вырывать из контекста. — Спасибо… ты красиво читаешь, — Алёна улыбнулась краем губ, но тут же улыбка сползла с лица и она спросила: — А… почему любимый именно этот отрезок? — Он в точности выражает мои частые мысли, — пожимает плечами Саша. — Ты не любишь людей..? — боязливо уточняет Алёна. — Да, — твёрдо подтверждает Саша.       Алёна смотрит на неё с какой-то растерянностью и Саша, предположив цепочку её мыслей, шумно вздыхает и торопится заверить: — Это не о всех. Есть люди-исключения, особенные — ты, например… А есть гадкие и лицемерные просто до невозможности. Их, я наверное, даже по настоящему ненавижу. И их, к большому сожалению, очень много.       Алёна посмотрела на неё сверкающими под светом луны глазами, широко распахнутыми и внимательными, и сочувственно хмыкнув, обняла её, очень неожиданно для них обеих. — Ненависть — плохое чувство. Тебе самой от него хуже. А фраеров в маминой кофте, знаешь сколько! Для каждого уделять столько сил на ненависть — просто преступление против самого себя! — Алёна потрепала Сашу по волосам и отпрянула от неё. — Трать лучше силы на противоположные чувства для особенных людей. — Стараюсь, — грустно улыбнулась Саша. — Но это сложно, когда гадкие люди — всё время у тебя под боком. — Это ты о ком? — Да не важно…       Алёна немного сникла, задумчиво глядя в небо и поглаживая кота на коленках. Саша косилась на неё, быстро пытаясь сообразить о чём ещё можно поговорить. — А… ты… ты что читаешь обычно? — неуверенно спросила Саша. — Да тоже много разного, — она улыбнулась, посмотрев на девушку. — Но больше всего Достоевского выделяю. Хоть и порой его очень сложно читать, но произведения — просто гениальные! — Что правда, то правда… — усмехнулась Саша. — А любимое есть? — Угу… — Алёна кивнула и опустила сомнительный взгляд, решаясь: стоит ли рассказывать?       Но мириться с этой дилеммой не пришлось, потому что издали вдруг послышалось звонкое и грозное «Швецова!». — Чё-ёрт! — страдальчески проскулила Алёна. — Лена… Ладно, прости, я лучше пойду! Сегодня график дурацкий… — она встала, пересадив сонного кота к Саше. Немного постояла на месте, вглядываясь в темноту и оценивая то, насколько далеко ещё вожатая. И решительно повернувшись обратно к девушке, склонилась к ней и обняла её, не сразу, но всё же получая тёплую ответную реакцию. — Спасибо за вечер. До завтра, Сашенька!       И она, ещё раз напоследок скромно улыбнувшись, убежала к своей вожатой, вероятно, получать пендали. Через некоторое время послышалось далёкое «Ай, Лен, да до туалета я ходила просто!» и тихий смех, — наверное, правда получила пендаль за ночную пропажу.       Саша откинула голову к спинке скамьи, глядя в небо и счастливо улыбаясь. Ещё никто не пробуждал в ней таких тёплых и ярких чувств, как Алёна. Сердце отчего-то так быстро колотилось, пока она завороженно вслушивалась в отдаляющийся голос девчонки и казалось, что вот совсем скоро — оно вовсе остановится от такой перегрузки.