Слепой мир

      Весна, надо признать, для Алёны была хороша всегда. И распускаются листья, в палитрах пейзажей начинают преобладать валёры зелени, не удручающие своим видом, как, например, голые деревья в холодную пору; сходит снег, вечно заваливающийся в ботинки и липнущий на ноги; становится, в конце концов, в разы теплее, можно забыть на целые полгода про пальто и шерстяные свитера; и, по весне, в апреле-мае, обязательно приезжает дядя Толик, возвращаясь с затяжных «командировок», как он любил это называть.       Ему было всего двадцать пять и уже пятый год он стабильно колесил по разным странам, закупая зарубежные товары разнообразного характера для продажи в ларьках, киосках и из под полы. Они с Алёной более, чем хорошо ладили: он был с ней на одной волне, а она в свою очередь, бескрайне доверяла ему, даже больше, чем родителям. — Мам, пап, я дома! — девушка хлопает дверью, стягивает с себя тоненькое весеннее пальто и быстро закинув его на вешалку, мчится в свою комнату, чтобы избавить руки от груза, в виде тяжелого портфеля.       С кухни доносятся голоса — задорные, звонкие, оповещающие о хорошем настроении. Алёна улыбается самой себе, слушая приглушенный, отдаленный смех.       Она выходит из комнаты, поправляет спутанные после уличного ветра волосы и направляется в ванную комнату, задумчиво глядя в пол. — А с дядей здороваться — не надо теперь, значит?       Алёна от неожиданности вздрагивает и останавливается на месте, как вкопанная, развернувшись в сторону кухни. В проёме двери стоит дядя Толик — весь какой-то лохматый, в затертой временем тельняшке и в таких же намученных жизнью джинсах, — но зато свой, родной, привычный.       Алёна с запозданием улыбается и сломя голову бежит к нему, налетает на него с объятиями, крепкими и цепкими до невозможности; потом ещё долго висит у парня на шее, втихую шепча, что соскучилась по привычным ему рассказам и шутейкам( втихую — потому что родители их не одобряли). — Надолго приехал? — спрашивает Алёна, пока дядя треплет ей волосы, а они сами в развалочку бредут назад в кухню. — И почему мне никто не сказал о твоём приезде? — На недельку, может, потом в Москву, — пожимает тот плечами. — А то был сюрприз.       На кухонном столе стоит коробка. Картонная, немного помятая на углах, большая такая — аж стол под ней прогибается. Из неё торчат журналы, книги, мягкие игрушки зарубежного разлива и верхушки стеклянных бутылочек с красными крышечками. Над коробкой с заинтересованным видом нависает отец, внимательно разглядывая её внутренности и вчитываясь в надписи обложек и этикеток. — Ого, много ты привёз в этот раз! — Алёна улыбается, в очередной раз вскидывая голову на дядю. — Так много нового товара? — Загляни, сама оцени обстановку, — парень подмигивает ей и легонько подталкивает в спину, мол, «иди, не стесняйся». — Па-ап, подвинься, — Алёна юрко пролезает под расставленными по бокам стола отцовским руками и с громадным интересом в глазах заглядывает в шкатулку с «золотом».       Толик с улыбкой наблюдает за племянницей пару минут, а потом, ждать её реакции надоедает и он сам подходит к ним, чтобы показать и рассказать всё в полной мере. — So, — он с важным видом хмурится и продолжает: — Для начала… Это тебе, — парень вытягивает из коробки большого плюшевого медведя, серенького и пушистого, с красным широким бантом на шее. — Щас ты скажешь, что уже взрослая и бла-бла-бла, но мне, честно говоря — плевать, я тебя только вчера, — он поднимает кисти рук и шутливо ухмыляется. — Вот этими вот руками у роддома держал. Так что медведей буду дарить, пока сам не помру, терпи эту участь. А ещё, плюсом, я знаю, что ты без моих медведей уснуть не можешь, мне твоя матушка всё докладывает!       Алёна смущенно улыбается ещё шире, хотя щёки уже начинают болеть, и закатывает глаза, тыкая указательным пальцем Толика в бок. Медведя тихонько сгребает в охапку, когда дядя принимается за следующие внутренности коробки. — Вот это вот, что-то очень странное, — он со звоном ставит на стол три пол-литровых бутылки, прозрачных, с тёмной жидкостью внутри и яркими красными этикетками с белыми надписями «Coca-Cola». — Но там, все подростки по этой штуке с ума сходят. Решил, что ты просто обязана это попробовать.        — О! — радостно восклицает Алёна и едва ли не прыгает на месте от нахлынувшей радости(мимолетно встаёт на носочки). — Эту газировку продавали на Олимпиаде в Москве! Мы там мельком были, мне тёть Ира её покупала… Это, правда, четыре года назад было, но я точно помню, что эта штука — и вправду очень вкусная. Спасибо тебе, как всегда угадываешь. — Сергей, вот это вот, почётно вручаю Вам, — нарочито вычурно говорит Толик, перед этим снова подмигнув девчонке и протягивает мужчине коробочку с наручными часами. — Лёль, полистай там журналы, они про моду и все вот эти ваши женские штучки, — он отворачивается от неё, увлечённо принимаясь рассказывать о фирме новоиспеченных часов.       Алёна согласно кивает и вытаскивает из коробки кипу цветных журналов. Верхние журналы про зарубежную моду: платьица, прически и макияжи. Алёна быстро пролистывает их без особого интереса(в платьях, которые ей по вкусу она отлично разбиралась и без журналов) и откладывает в сторону, подумав, что они наверняка понравятся маме. Нижние журналы уже не такие яркие и позже становится ясно почему: они были эротическими. Типа «Playboy», про который нелестно выражался дядя Толик ещё в прошлую свою поездку за границу.       Когда оба из мужчин замечают содержания журналов, неловко распахнутых Алёной, Толик усмехается и начинает новый рассказ, предназначенный для Сергея, но не скрываемый от алёниных ушей. — В этот раз закупили кучу журналов таких. Извращенцы из под полы за день раскупают, — возмущенно возникает он, жестикулируя руками. — Только не увидел, что с собой их прихватил… Торопился, всего подряд в коробку накидал, — уже несколько смягчается парень, неловко пожимая плечами. — А можно полистать? — тихо спрашивает Алёна, исподлобья глядя на отца. — Да листай, раз интересно. Вроде взрослая уже. Только мамке не говори — убьет меня потом, — сходу отвечает парень, мельком глянув на Сергея. Тот усмехается, но ничего не говорит.       Они разговаривают о том, что товары «из под полы» уже переходят всю границу. Ну, говорит, точнее, лишь Сергей, а Толик смеётся с его возмущений и парирует, утверждая, что всё имеет свои плюсы — журналы, вот, деньги рубят неплохие.       А Алёна, от чего-то смущаясь и краснея и вправду втихую листает журналы, разглядывая их с крайне непонятными чувствами. Вроде девушки красивые(женская внешность, почему то всегда нравилась больше), а вроде и грязно всё это просто до невозможности.       Журналов такого содержания немного — штуки три. Алёна очень быстро доходит до самого последнего: открывать не хочется, особых ощущений это не вызывало, но из-за интереса она всё же мельком пролистывает.       На страницах этого журнала изображены мужчины. Целующиеся, обнимающиеся, в нестандартных позах, без женщин. Алёна морщится и закрывает его, отодвигая от себя. Она поёживается на месте и задумывается о последнем. Значит, где-то там, далеко за пределами Советского союза, популярно такое? Неужели, зарубежом всё настолько отличается?       Почти сразу после этого, входная дверь вновь хлопает в коридоре. Потом слышится весёлый голос матери и Алёна, наперегонки с дядей бежит до неё, выкинув из мыслей неприятные и похабные журналы.       Мама в крайне хорошем настроении, обнимает брата, вручает ему пакет с кратким комментарием «Ставь чайник» и потом зацеловывает дочку и давит крепкими объятиями, словно это она колесила полгода по другим частям света. — Как дела на работе? — улыбаясь интересуется Алёна и забирает у матери не ясно от чего тяжёлую сумку и пальто.       Мама через пару минут уже мостится на кухонной табуретке и с интересом слушает посыпавшиеся сплошной лавиной рассказы брата, пока Алёна, заботливо разливает по кружкам только-только вскипевшую воду и заваренный чай. А чай, кстати, тоже необычный: привезённый Толиком — от него на всю кухню пахнет лимоном и какими-то цветочками; цвет у него более красный, какой-то даже розоватый; это подтолкнуло Алёну на заинтересованные раздумья и абстрагирование от всех рассказов и голосов.       Алёна вернулась в реальность тогда, когда чашки чая были расставлены перед всеми членами семьи и баночки варенья кучкой выставлены на стол. Коробка с зарубежными вещицами была оставлена на подоконник, но некоторые предметы из внимания от всех сбежали: журналы. Журналы остались лежать с краю стола, в аккурат перед мамой. И никто бы про них наверное и не вспомнил, если бы Оксана не взяла один из них(как раз тот странный, с неприятными изображениями мужчин), с удивленным( не в хорошем смысле) видом пролистывая страницы. — Больные люди, — подытоживает она, кривясь. Женщина сгребает журналы в одну стопку и подходит к коробке, закидывая их в своё изначальное место. — Это ты с Америки своей привёз? — она несколько возмущённо смотрит на брата. — Их в дурдом бы, а не на показ это выставлять. Цирк уродов, Господи. — Почему? — тихо интересуется Алёна, искренне не понимая. Нет, конечно, она никогда не видела такие пары в реальной жизни, но ничем ужасным ей это не показалось. Удивило от неожиданности, не более. — Потому что это — болезнь, Алёна. Это лечат психиатры, в больницах, — женщина как-то стремительно начинает гневиться и с каким-то укором пристально смотрит на дочь. — Тебе кажется это нормальным? — Нет, мам, — она тушуется и усердно пытается спрятать взгляд в кружке с красным чаем. — Конечно нет…!

***

      Алёне казалось, что всё самое худшее, что только могло случиться в смену — уже случилось. Она ссорилась с руководителями и с друзьями, спасала умирающего котёнка, успела посидеть в запертой кладовке наедине с Сашей, общалась с психопатом(именно за такового Алёна принимала Егора) и даже пару раз снова соприкасалась с музыкой. И, как оказалось, для полного счастья не хватало только проснуться в одно утро с больным горлом и разламывающейся на мелкие части головой.       Она проснулась в районе пяти утра. Тогда ещё только-только начинало светать и в комнате царил полный сумрак. Алёна не сразу смогла понять от чего именно проснулась. Разум был несколько мутный. Но через пару минут неполного пробуждения в голову зарядил сильный приступ боли. Невозможно было сделать практически ничего: от любого действия боль либо усиливалась, либо ударяла новой волной — и то, и то, было ощущением не из приятных.       Заснуть, как бы не хотелось, больше не выходило. Накрыла тошнота, тело неприятно ломило, дышать было сложно. Морозило. Алёна успела рассмотреть соседок по комнате: у всех одеяла валялись у ног и почти все ворочались от жары, стабильно раз в пару минут пытаясь уловить лакомый кусочек(мгновение) холодной стороны подушки. То есть, холодно в комнате точно не было.        Были идеи сходить до медпункта, когда было уже совсем невмоготу. Но, навязчивые мысли о том, что тогда придется проваляться какое-то время в лазарете, скорее всего, в полном одиночестве, отталкивали. Может быть, повезет, и до утра всё пройдет. Или может будет уже не так плохо и она сможет скрывать это, выйдя на поправку без чужой помощи? Ведь это точно лучше, чем одинокий лазарет!              К семи утра она всё таки опять заснула, закутавшись в одеяло по горло. В восемь, её очень долго будила Лена и она, проснувшись, с огромным трудом смогла привстать, ещё пока не сознавая что делать: сдаваться с поличным или попытаться выздороветь самостоятельно.       Но Лена, уже знавшая Алёну наизусть, странно на неё покосилась и спросила: — Нормально себя чувствуешь? — А…? А… ага, — растерянно пробормотала в ответ девушка и незаметно отодвинулась подальше от вожатой.       Лена не верит. Хмурится, сначала долго молчит, а потом кладёт ладонь на алёнин лоб. — Швецова, ну как так то? — она шумно вздыхает и разочарованно качает головой. — Вставай, одевайся и пойдём в медпункт. — Лен, ну нет! Ну пожалуйста, только не туда! Меня упекут в лазарет, а там… а там сущий ужас! Там жарко, там… там пауки на потолках! Лен, ну не надо, пожалуйста! — Алён, — резко отрезала она. — Одевайся и в медпункт.       Они пару секунд посоперничали друг с другом в гляделки, после чего Алёна обреченно хмыкнула, потёрла глаза и поняв, что Лена сдаваться не собирается, протянула: — Ладно-ладно, всё! Схожу я туда!       Лена смерила её строгим взглядом, не допускающим больше споров и отошла к выходу. Взгляд, прожигающий в Алёне решето никуда не исчезал, поэтому ничего, кроме как следовать указаниям, было невозможно. Когда она встала с кровати, в голову ударила безумная боль — такая, что она едва ли не свалилась назад. Под странные взгляды соотрядниц девчонка натянула на себя мятую кофту и джинсы, хотя в окно уже сейчас во всю слепило утреннее, но не менее палящее, чем днём, солнце. — Есть будешь? — с какой-то нотой заботы, интересуется Лена. — Если мой организм с поднятой температурой выплюнет всё назад, ты уберешь? — Поня-ятно, — поджимает губы вожатая и сочувственно глядит на подопечную.       Через минут десять(на самом деле, длиною в целую вечность), Алёна уже играла в гляделки с молодой медсестрой, сидя на скрипучей кушетке в близкой компании с градусником, пока Лена распиналась где-то сбоку, активно размахивая руками: — Речка… Сходили они на речку! — бормотала она. — Так и доверяй молодым вожатым… Вот, пожалуйста! С Олеговной больше никуда не отпущу! — Лен, дай лучше Артёму подзатыльник, а, — хмурится Алёна, сводя с медсестры взгляд. — Ширяеву? Господи, да что вы опять не поделили? — Вот у него и спросишь, — она улыбается самой себе, ликуя от выражения лица вожатой: Артём без подзатыльника точно не останется(правда, будет велик шанс снова свалиться в реку. Но это будет потом).       Лагерная медсестра со скучающим видом забирает градусник. Потом вдруг охает и страдальчески сообщает: — Тридцать восемь и восемь.       Лена тяжело вздыхает, и ласково и сожалеюще гладит Алёну по голове, пока та пытается прикинуть сколько дней придётся протосковать в лазарете. Медсестра очень долго молчит(наверное, тоже думает сколько дней ей придётся утруждать себя визитами к девчонке в лазаретную комнатку), а потом шепчет что-то Лене. Громко, Алёна тоже это слышит, но она уже не в силах вдумываться и понимать. Ей просто хочется куда-нибудь лечь и уснуть, чтобы хотя бы на пару часиков избавить себя от этого гадкого самочувствия.       Медсестра провожает Алёну до белой страшненькой двери с облезлой краской и красной надписью «Лазарет». Попозже приносит две таблетки: парацетамол и зачем-то активированный уголь. Алёна тупит на них взгляд с минуту, но всё же выпивает. Надо так надо. Потом остаётся совсем одна, потому что все с пожеланием «отдыхай и ничего не делай» идут по своим делам. Ей от этого, может даже и легче. Она почти сразу засыпает, примостившись на скрипучей и пыльной(гости в этом месте явлением были редким) кровати.

***

— Привет, ну как ты?       Алёна приспускает натянутое на голову одеяло и смотрит на дверной проём. Он немного размытый в сонных глазах, но рядом очень отчётливо виднеется знакомая фигура. Девочка как-то машинально опускает взгляд на ноги неизвестного посетителя. Кеды. Сашины. — Совсем плохо, — отвечает она за Алёну, нахмурившись. Та неразборчиво, но определенно соглашаясь, кивает. — На речку точно больше ни ногой. Иначе Лена нас двоих прибьёт живьём.       Саша быстро окидывает комнату взглядом, после чего подходит к кровати, которую временно оккупировала Алёна. — Тут совсем мрачно, — говорит она, неловко поёжившись. — Я тебе цветов принесла. Полевых. Лучше от них не станет, конечно… Но может хотя бы чуть-чуть скрасят здешнюю серость, — Саша ставит в большой стакан на тумбочке у кровати пышный букет ромашек. Алёна глядит на него краем глаз и скромно улыбается, заливаясь пунцовыми оттенками. — Спасибо. Я люблю ромашки, кстати. — Я, почему-то, так и думала.       Саша поджимает губы и разглядывает Алёну. Алёна в этот момент чувствует себя неуютно: ей кажется, что она выглядит как никогда ужасно и некрасиво. Саша думает, что Алёна выглядит великолепно даже с пересохшими губами, спутанными волосами и нездорово бледной кожей.       Вожатая неуверенно кладёт руку на волосы девочки и заправляет их за ухо, чтобы на лицо не залазили. Алёна боязливо на неё косится и начинает гадать: а не снится ей это вновь? Но та ничего такого не делает, просто начинает перебирать волосы, гладить по голове, будто бы жалея без слов. — Давай ты меня выкрадешь отсюда? — грустно усмехаясь, шутливо предлагает Алёна, чтобы разбавить чем-то молчание. — Тут грустно. А ночью страшно. — Ты нужна мне здоровой, — невесело улыбается ей девушка. Она берёт её за расслабленную руку, не спрятанную под одеялом и ласково поглаживает уже её. — Думаю, здесь ты выздоровеешь быстрее. А я просто буду к тебе приходить. — Приходи каждый день, пожалуйста, — Алёна умоляюще на неё смотрит. — Я постараюсь. — Обещаешь? — Обещаю, — девушка улыбается краем губ.       Из коридора через пару минут доносится голос медсестры. Он оповещает о том, что время посещения вышло. Алёна внутренне злится: ведь всё как по закону подлости, с роду таких правил не было! — Поправляйся поскорей, — напоследок говорит Саша. Пару секунд неуверенно смотрит Алёне в глаза и оборачивается на дверь. Шумно вздыхает, на что-то решаясь.       А потом нежно, едва ли касаясь губами к коже, целует её руку. Так изящно и аккуратно; так, как не показывали ни в одном фильме и не описывали ни в одной книге, даже в самой-самой сентиментальной! Саша странно улыбается ей, смотрит в глаза таким взглядом… волшебным чтоли, чарующим. Пленяющим. Потом она спешно уходит. А у Алёны в этот момент мир с ног на голову переворачивается, дыхание спирает и сердце колется так, словно она только что рухнула с высоченного обрыва. Она садится, несмотря на боль по всему телу и прикладывает руки к груди. Сердце бьётся до невозможности сильно, будто бы сейчас выскочит, оставив в грудной клетке лишь зияющую пустоту.       На какое-то время она впадает в дезориентацию и сидит совершенно спокойно — без эмоций, без движений, без мыслей.       А вдруг это всё вновь просто сон? Вдруг она всего-навсего бредит из-за болезни?       Но, на руке фантомно всё ещё чувствуются касания и поцелуй. Даже бледный след от помады остался. В стакане на шаткой тумбочке по-прежнему стоят ромашки: Алёна даже, чтобы точно убедиться, тянется к ним и щупает их бархатные лепестки. Точно настоящие!       Это всё было взаправду.       По телу растекаются самые разные чувства. Алёне приятно до глубины души и крайне трепетно. И это чувство приятного — до предела необычное! До сего времени недосягаемое, неизведанное и незнакомое. Она испытывала это впервые.       Но в то же время было и тревожно. Тугой узел страха и переживания затянулся в животе от разных мыслей и доводов:       «А для чего она это сделала?»       «Это был дружеский жест?»       «Шутка?»       «Что если это кто-то видел?»       «Разве так можно?»       «Она ещё придёт?»       «Я могу ей нравиться?»       «А… она мне?»