Слепой мир

— Саш, сейчас гитарой стукнешься!       Глухой мимолётный удар, приглушенный звон металлических струн и дополняющее его молчание. Саша жмурится, дожидаясь, пока сложившаяся какофония утихнет и проверяет гитару, заглядывая под чехол. Проводит пальцем по струнам. Звучит как обычно и трещин не видно. Пронесло. — Могла бы раньше сказать, — она улыбается краем губ и украдкой смотрит на подругу. — Я не успела, — оправдывается та и неловко улыбается в ответ.       Они вдвоем стоят на месте и тупят взгляд на дверь музыкалки, скорее всего, одновременно уступая друг другу в чести открыть её. Первой сдаётся Саша: она вздыхает, качает головой и приоткрывает перед Яной дверь, первой пропуская её на улицу.       Им до дома по одной дороге. Яна об этом моменте мечтала весь урок сольфеджио и теперь, беспрерывно рассказывала Саше всё то, что успела надумать и беззаботно размахивала футляром со скрипкой. Вторая только слушала, иногда поддакивала и комментировала особо увлекательные истории короткими смешками. — Кстати, Саш! — вдруг осеняет чем-то Яну и она воодушевленно поворачивается к ней. — А как у вас с Егором? Ты совсем ничего не рассказываешь. — С Егором? — тихо переспрашивает она, скорее даже, просто повторяя для самой себя и больно закусывает губу. — Мы больше не пара. — Он тебя бросил? — удивленно спрашивает девушка. — Я. Его… — А чего так? — Не мой человек.       Яна понимающе кивает и они замолкают. В тишине доходят до развилки у их домов и только тогда Яну прорывает на новый поток болтовни. Она говорит без умолку с тридцать минут, пока они топчутся на одном месте. И только потом, они наконец-то обнимаются на прощание и расходятся — каждая по своему пути.       У Саши настроение хорошее, хотя она и ужасно устала за весь день. Она улыбается самой себе и пинает камешки, пока бредет до своего дома. Разглядывает во дворе знакомых — было бы здорово поделиться с кем-то этим самым радостным настроением. Но двор, к её сожалению, пустует и она несколько понуро заходит в подъезд. Поднимается до своего третьего этажа и простояв пару минут в задумчивости, стучится в свою дверь, потому что ключи были благополучно забыты дома.       Открывают не сразу. А когда всё таки и открывают — Саша жалеет об этом. У матери до невозможности печальное лицо и глаза на мокром месте. Она слабо пытается улыбаться дочери, наверное, чтобы сохранять всеобщее спокойствие, но работает всё наоборот. Саше бы не стало настолько тревожно, если бы женщина просто плакала. — Привет, мам… Что-то случилось? — Ты только не волнуйся… — начинает она и у Саши сердце заранее в пятки скатывается.       Она ждёт продолжения рассказа и медленно разувается, будто бы и вправду не волнуется. Её лицо ничего не выражает, но ладони потеют и пальцы невольно впиваются в лямки чехла так, что аж ногти едва ли не ломаются. — Отца со школы уволили, — тихо говорит женщина, но это в сашиных ушах слышится до невозможности громко и звеняще. — Почему? — Сам не знает. Говорит, это решение прямо с гороно пришло. — Что? — у Саши дыхание спирает и она бессмысленно бегает глазами по полу, хмурясь и пытаясь найти в словах мамы какие-то другие для себя смыслы. — Прямо с гороно?       Женщина кивает и Саша хмурится ещё сильнее, и сильнее же сдавливает бедные лямки чехла, кажется — что она и вовсе вот-вот их оторвет. — Саша! — из кухни с радостными криками выбегает младший брат.       Выражение лица матери сменяется на крайне пугливое и она как-то обреченно наблюдает за тем, как сын виснет с объятиями на девушке. — Привет-привет, — по-доброму улыбается та через силу и садится на корточки, чтобы быть с братом на одном уровне. — А с лицом чего?       У него пластырь на носу кровавый и губы опухшие, с красными подтёками. Саша с волнением мечется взглядом от брата к матери и сходит с ума от незнания всех событий. — Пока со школы шёл ударили, — признаётся он. — Кто? — Я не знаю как его зовут, — говорит как-то виновато. — Игорь… или Егор… Он тебя до дома провожал раньше. Я его с тобой видел! — Со мной? — Саша ещё более растерянно смотрит на брата и ком тревоги в перемешку с виной начинает давить ей на грудь. — Точно? — Да. Он ещё сказал тебе записку отдать. Вот, — мальчик суетливо шарится по карманам. Достает маленький и аккуратный конверт. Коробится немного, шмыгает носом и протягивает его сестре. — Ладно… а почему тебя то тронул? — Чтобы ты подумала лучше… Это он так сказал.       Саша прикрывает глаза и издает нервные, предистерические смешки. — Прости… прости меня, пожалуйста, — судорожно шепчет она и сжимает маленькую ладонь брата. Тот особо ничего не понимает. Только говорит, что ни на кого не обижается и хочет ей показать машинку, которую ему нарисовал семиклассник на перемене. Она сквозь слёзы кивает, говорит, что была бы бескрайне рада взглянуть на неё. Он уносится в свою комнату, а она встаёт на негнущиеся ноги и вспомнив про записку, разворачивает конвертик дрожащими руками, пару раз едва ли его не роняя.       «Вернёшься?» — единственное, что написано до тошноты идеальным почерком посреди тетрадного листа.       Саша бесшумно плачет и со злобой сминает лист в один комок. Мама молча её обнимает, а та даже ответить на объятия толком не может. Она просто чувствует себя безысходно и до глубины души виновато.

***

— Нина-а, ну пожалуйста-а…       За стенкой упало что-то металлическое и куда-то покатилось что-то стеклянное. Повисла неприятная тишина и Алёна невольно сжалась, переставая болтать ногами. Она пододвинулась к краю скамейки и заглянула в кабинет, заранее прищурившись не понятно для чего. — Ты всю душу из меня высосешь! — медсестра, по имени Нина — как уже успела выведать Алёна — резко появляется перед ней, грозно хмурясь и складывая на груди руки. У неё ещё помада сегодня, как назло, тёмная — придаёт больше угрозы её образу(и скривленные от недовольства губы заметны сильнее). — У тебя температура, куда я тебя отпущу такую?! — Да ладно, всего лишь тридцать семь! Я выздоровела давным-давно. Ну Нин, мне всего лишь туда и обратно! Я на гитарке сыграю и вернусь через часик…        Нина выгибает брови домиком. Тяжело и напряженно дышит, закусывая губы и вдобавок ещё пыхтит, как дракон огнедышащий. — Я однажды на концерт отчётный вышла с температурой тридцать девять и два… И ничего, живая! А мне тогда одиннадцать было… — Да ладно-ладно! — девушка махнула на неё рукой и прикрыла глаза, снова шумно и нервно выдыхая. — Иди. Но чтобы в пять вернулась. — Почему в пять?  — Холодать начнёт. Нечего ещё сильнее простужаться. — Да ну, в пять не холодает. — Алёна, чтоб тебя! Сгинь с моих глаз, пока я не передумала.  — Ладно-ладно, чего ты так сразу… — Алёна сдерживает смех и давится улыбками. Нина закатывает глаза и посылает девчонку собираться — ибо ещё минута в её присутствии и она точно сойдет с ума.       Алёна одевается даже как-то более-менее прилично. У неё вдруг снова родилось желание казаться правильной до чёртиков. Перед Сашей, конечно. Она удосуживается надеть глаженную рубашку и даже юбку, одну-единственную и крайне не любимую. Но на галстук сил и желания не хватает и она просто запихивает его в нагрудный кармашек рубашки. Потом повяжет. — Нин, не скучай тут! — напоследок бросает Алёна, перед тем как выбежать на улицу.  — Я всё ещё могу передумать. — Пока!       Алёна выходит на улицу, аккуратно прикрывая скрипучую дверь медпункта. Пару минут просто стоит, не двигаясь и оглядывается вокруг. После двух дней, без вылазки проведенных в лазарете, ей лагерь видится необыкновенно чудесным: и трава подозрительно яркая, и небо голубее; и солнце ярче светит, и пахнет даже теперь вкуснее — ёлочками и цветами.       Она бредёт к актовому залу, потому что именно с него всегда начинают Родительский день. Ещё слишком рано, чтобы принимать гостей, но со стороны центра всех мероприятий уже доносятся отголоски всеобщей суеты. Алёне бы найти Сашу: та больше ни разу не приходила её навестить и девочка даже и не знала — нужно ли ей появляться в сегодняшний день. Может быть, раз она заболела перед самым праздником, ей нашли замену?       Вокруг актового зала бегала Светлана Михайловна с маленькой стайкой октябрят. Они что-то таскали, что-то радостно клеили и вешали у входа, совсем не обращая внимания на компанию устрашающей Светы. Она сегодня какая-то улыбчивая и даже несколько лучезарная была.        Алёна прошмыгивает мимо них в помещение. Там тоже уже успели украсить коридор. Красочно, даже и вправду красиво. Но на декорации Алёна даже не в силах и глянуть, потому что из приоткрытых дверей зала слышится гитарная мелодия и тихий сашин голос, подпевающий в тон. У неё сердце в пятки отчего-то уходит и ужасно неприятный ком в горле появляется. Она вдруг начинает чувствовать все признаки своей болезни, хотя всё утро настраивала себя на то, что её самочувствие уже лучше некуда. Ноги почему-то дрожат и она не может ничего сделать: ни отойти, ни подойти. Детских голосов не было слышно, был слышен только голос Саши и голос гитары, которым разговаривал кто-то второй. Конечно, могла комбинировать два действия и сама Саша, в одиночку, но Алёна была точно уверена, что на гитаре играет не она. Манера игры не её. Она исполняет по-другому, с душой. А эта игра — она технична и звучит хорошо, но души нет, чувств нет, музыка не живая.       Она тихо, едва наступая на стопы, проходит к залу и незаметно заглядывает внутрь. Саша стоит к ней спиной, а напротив вожатой, на краю сцены сидит Егор. Белов. Звучанием гитары управляет именно он.       Алёна насилу может дышать. Дыхание спёрло и сердце забилось до ужаса быстро, будто бы она бежала настоящий марафон. Девочка отошла от двери и прислонилась к стенке, прикрывая на миг глаза. Яркая обида и накатившая ревность заполнила её всю, и она не могла сообразить ничего дельного.        Егор играл интереснее. Не чередой повторяющихся аккордов и одним боем: он импровизировал, смешивал ритм и соло, давал обычной всем наскучившей пионерской песне новое, необычное звучание. Конечно, он будет лучше неё.       Алёна теряется настолько, что не сразу замечает, когда музыка заканчивается. Остаётся тишина на какое-то мгновение. Потом происходит обмен парой слов, там, в зале и они выходят в коридор. Только тогда, Алёна и понимает, что музыка оборвалась.  — Алёна! — восклицает Саша и стопорит Егора, с которым они куда-то направлялись явно вдвоем. — Привет… ты уже лучше себя чувствуешь? Чего тут стоишь? Зашла бы! Всё хорошо?       Алёна только растерянно кивает на каждый сашин вопрос и не сводит взгляда с Егора. Он тоже испепеляет её глазами: смотрит так злобно, словно она — самый его заклятый враг с рождения. — Поправки в выступлении? — тихо спрашивает Алёна, переводя поблескивающие глаза на Сашу.        Глаза у неё, нужно признать — на мокром месте. Она не старается выдавливать из себя слёзы, чтобы вызвать у кого-то определённые чувства и более — она ни в коем случае не хочет заплакать перед Сашей. Слёзы просто сами подступают к горлу и Алёна не знает из-за чего. Она вжимает в ладони ногти, со всей силы(боль окутывает даже сами фаланги пальцев), но слёзы не отступают и после этого.  — Что? — переспрашивает Саша, вскинув брови домиком.        И впервые за смену, Саша начинает раздражать Алёну. От её вопросов слёзы становятся только более неконтролируемыми, будто бы она специально доводит её до предела.        Алёна молча кивает в сторону Егора, в руках которого небрежно держится гитара. — А… — тихо произносит Саша. Она оборачивается на парня, тупит на него взгляд пару секунд и говорит: — Ты иди пока, я догоню. Отряд должен быть со Светланой Михайловной.       Егор смотрит на Сашу также злобно, как до этого смотрел на Алёну. Кивает, но явно перебарывая себя и выходит на улицу, так ничего и не говоря.       Когда они остаются вдвоем, Саша берёт Алёну за руку и тянет в актовый зал, прикрывая за ними дверь. Алёна загоняется в растерянность ещё больше — она только бегает глазами по Саше и не знает куда себя деть. — Мы не знали, успеешь ли ты поправиться до субботы и на всякий случай начали готовиться с Егором… Я не могу быть на сцене, так как руковожу кружком, а он — единственный кто ещё умеет играть на гитаре, — она на миг замолкает, о чём-то задумывается. — Выступите, как аккомпанемент, вдвоем. Мы с ним соло написали… А ты за ритм отвечать будешь. — Вы с ним..? — А как ещё?       Алёна поджимает губы и поводит плечами. У неё душу дотоле незнакомое чувство разрывает. Ревность, только чересчур сильная. Не такая, какую она когда-либо могла к кому-то испытывать. Мозг туманит и взгляд тоже — она даже посмотреть на Сашу толком не может. Видится что-то размытое, представляется — что-то абстрактное.       А Саша тоже предательски молчит, также неловко метая взгляд по Алёне. — Так, как ты себя чувствуешь? Ты не ответила. — Нормально, — бросает Алёна и отчего-то хмурится.       Саша с подозрением её оглядывает ещё раз и прикасается ладонью к алёнину лбу. Хмыкает, подводит итог: — Горячая. Точно хочешь сегодня выступить? Может ещё отлежишься? — А ты меня уже со счетов списала? — Алёна нервно усмехается. — Просто забочусь о тебе, — вожатая шутливо закатывает глаза и слабо улыбается. — Тогда, если ты настроена, сходи в Дружинный дом за второй гитарой. Начало через два часа, прорепетируем последний раз через полчаса, здесь же. Лады? — Лады, — соглашается она, с вызовом глядя на девушку.

      Они обе молчат пару минут, бессмысленно друг друга разглядывая. Этот момент выдаётся крайне странным и неловким. Им обеим сейчас не хочется смотреть друг на друга, но ни одна оторваться не может. У Алёны вот, тьма вопросов в голове роится, — а ведь сейчас что? — просто идеальный момент, чтобы их озвучить! Но она не может, ровно по той же неясной причине, что не даёт перестать пялиться на вожатую.       Первой сдаётся Саша и сдаётся очень неприятным способом.       Она сначала сводит взгляд с алёниного лица и оставляет его на её груди. Той становится неловко и совсем уже не по себе. Её былая растравленность и напыщенность за одно мгновение исчезает и её бросает в тревогу. В животе снова завязался мутный, неприятный узел, с каждой секундой затягивающийся всё туже и туже.       Потом Саша, как думалось Алёне, потянулась к её грудной клетке и девчонка от этого действия чуть в обморок от страха и дежавю не свалилась. Но та, руша всю выстроенную картину, коснулась не груди, с какими-то похабными намерениями, а нагрудного кармашка на рубашке. И не с целью заставить раскраснеться, а вытащить торчащий галстук, давным-давно раскрасневшийся и без посторонней помощи. — Неуважительно как-то, — усмехается она, разглаживая пальцами податливую ткань галстука.       Алёна выдыхает: шумно и с облегчением. Улыбается от нелепости ситуации и отвечает: — Никто не может находиться со мной долго. Даже кусочку ткани нужен от меня отдых. — Да ну. Я могу. А он что, хуже? — девушка снова коротко улыбается.       Саша аккуратно повязывает галстук на шее девчонки. Поправляет рубашку на плечах и волосы, выбившиеся из хлипко заплетённой косы учтиво заправляет за уши. Улыбается ей напоследок и говорит: — Увидимся на репетиции. Надеюсь, галстук ты вновь мять не станешь.       Алёна забвенно думает, что она никогда в жизни даже и не посмеет больше коснуться его.

***

— Ры-ыжик!       Котёнок виляет хвостом, крутясь у ног Алёны. Она улыбается ему и садит к себя на колени, потому что он — очень даже не против, а она — скучает в горделивом одиночестве. — Как дела твои? — интересуется она у кота. Шутливо, конечно, но всё равно с каким-то присутствием маленькой веры, ожидает его раскрытого ответа. Он только пару раз мяукает и ластится к её ладони, мол, «гладь уже». — Знаешь… я так долго ждала этого дня, но он разочаровал абсолютно все ожидания, — она горестно вздыхает и чешет кота за ушком, слушая его довольное мурчание. — После выступления ничего особенного не было. Саша куда-то затерялась, а парни к родителям разбрелись. Потерянно себя чувствую. Может быть, стоило и вправду остаться в лазарете.       Рыжик смотрит прямо Алёне в глаза: по-человечному так, по-доброму, как будто бы не понимает его и вот этим вот взглядом пытается поддержать. Она слабо улыбнулась и запустила пальцы в мягкую шерсть, поглаживая кота в других местах. Шерсть у него, к слову, теперь такая густая, блестящая, насыщенного рыжего цвета; совсем не такая блеклая, какой была, при его находке. — Это всё глупость, конечно… Но что поделать, если ты один так искусно умеешь выслушивать и понимать? — оправдывается девчонка и сама с собой посмеивается от собственных монологов, на которые ответов так и не следует.       Алёна сидит на скамейке возле главной площадки: вокруг суета такая, все стараются урвать как можно больше времени с родителями и болтают крайне эмоционально, даже не пытаясь прерываться на то, чтобы перевести дух. До Алёны сейчас нет никому дела, так что она разговаривает с котом ещё долго, не смущаясь того, что со стороны это выглядит довольно таки странно.       Время близится к пяти. Алёна чувствует, как голова болеть начинает и тело морозит, несмотря на жару. С надеждой оглядывается: вдруг найдет кого-то такого же одинокого и у неё появится повод задержаться. Не находит. Она прощается с Рыжиком, который успел заснуть на её руках и бредёт к лазарету. В данный момент там даже не так одиноко и плохо, лучшем, чем тут: можно потравить Нине анекдоты и выпросить парацетамол. Если она в хорошем настроении, можно даже будет ей пожаловаться на угрюмость родительского дня: если постараться с количеством драматичности в голосе — та даже пожалеет. — Швецова!       Алёна оборачивается. Видит перед собой Сашу и улыбка сама невольно на лицо натягивается. — Здрасьте, Саша Олеговна. — Ты уже уходишь? — участливо спрашивает та. — Ну… вроде. Нина отпустила только до пяти, а мне всё равно тут делать нечего больше. — А… к тебе не приехали? — Ира никогда не приезжала. Работает, — поводит плечами Алёна. — Обидно? — Не-а. Не понимаю зачем вообще нужен родительский день. — Понятно, — на выдохе произносит Саша и опускает голову. — Раз уж ты одна… Не хочешь прогуляться? Я на полчаса примерно свободна. Как раз до пяти. — Так уж и быть, составлю Вам компанию, — непроницаемо улыбается Алёна, а душа в тот момент разрывается от переполняющего её счастья. — Куда пойдём? — У тебя есть любимое место в лагере? — спрашивает Саша и выжидающе смотрит на Алёну. Та щурится и осторожно кивает. — Можешь показать его? — Могу. Только правила нарушить придётся. Готова? — Какие? — С территории уйти. — Не критично. Пойдём.       Алёна улыбнулась и протянула девушке руку. Сама толком не знает для чего: ей просто вдруг стало очень важно тактильно почувствовать её рядом. — Боишься, что потеряюсь? — усмехается Саша, но всё таки роняет ладонь на алёнину и первой сцепляет их пальцы между собой. — А кто ж тебя знает?       За пару минут торопливой ходьбы, они коротают всё то расстояние, которое разделяло центр и границы лагеря. Алёна услужливо отодвигает незакрепленные заборные доски, под осуждающий сашин взгляд. Они всё же перелазят и препятствие в виде заборе оставляют позади, но Алёна ещё долго объясняется и уверяет, что расшатанный забор — не её рук дело.       За забором — поле. Небольшое, но до того красивое! Оно пестрило самыми разными цветами со всех сторон, трава переливалась на солнце и колоски размеренно покачивались от слабого ветра из стороны в сторону. Они его быстро проходят: по пути Саша цепляет красивые цветочки, а Алёна на ходу придумывает, что можно с ними сделать. После поля, они заходят в лес: издалека он вроде не особо большой, но густой, и потеряться тут, должно быть, можно запросто. Впрочем, в самую глубь они не заходят, проходят пару метров и останавливаются под широченным дубом с раскидистыми кронами, в зарослях высокой травы.       Сквозь плотный потолок листвы просачиваются тонкие струйки света. Цветы, растущие у корней и некоторая трава интересно подсвечиваются, в то время как вокруг царит относительная темнота(конечно не как ночная, но и дневной свет из-за множества листьев был приглушён). Саша с завороженным видом рассматривает всё, что только можно рассмотреть. Ей тут более, чем нравится.       На одну особенно толстую и надёжную ветвь многолетнего дуба крепится веревочная качель: широкая, двухместная; вероятнее всего самодельная и достаточно старая, но своей конструкцией ни капли не смущающаяся — верёвки у неё толстые и не стёртые, а доски плотные, с укреплениями.       Алёна садится на качель и с невольной улыбкой наблюдает за Сашей. Та была так изумлена здешней атмосферой и с таким неподдельным любопытством осматривалась..! В её глазах блестел детский огонёк, наполненный наивностью и искренностью. Алёна улыбки при виде Саши в таком интимном обличии сдержать не могла. Более того: она вдохновляла на какое-то особенное чувство и желание — Алёне хотелось показать и подарить Саше всё-всё самое красивое и необыкновенное в этом мире. Она была бы готова на что угодно, лишь бы вызывать у этой девушки такие яркие эмоции и впечатления.       Когда всё, что можно рассмотреть оказывается рассмотренным, Саша садится рядом с Алёной. Тоже её недолго разглядывает, а после вплетает в волосы сорванный ещё на поле большой красный цветок. Алёна резко краснеет, точно соревнуется с цветочком кто ярче и смущённо улыбается. Саша говорит, что Алёне красный к лицу(в каком смысле не объясняет) и обнимает её. Совсем расслабляется, слабо обвивает руками её туловище, а голову кладёт на грудь. Алёна пару минут тревожно робеет, но потом начинает аккуратно перебирать сашины волосы: тоже даже не представляет для чего, ей просто хочется её касаться, тем более — она ведь со всем не против!( Судя по выражению её лица — ей даже нравится). — А почему именно это место — любимое? — тихонько спрашивает Саша. — И как ты… можно сказать, познакомилась с ним? — Оно мне картину напоминает. «Весну», которую Пьер-Огюст Кот написал. Не знаю, видела ли ты такую… — также тихо поясняет Алёна. — Она очень красивая, моя любимая. Живая, волшебная, романтичная. Приятно быть в месте, которое ощущается, как произведение искусства, — она немного молчит, поднимая восторженный от воспоминаний взгляд. — А нашла я его с пацанами в прошлом году, мы пытались найти место, чтобы… ну, ты не ругайся только — беспалевно от Лены покурить. Им тут не понравилось, а мне очень даже, я сюда после отбоя иногда сбегала. А за эту смену ни разу не вспомнила об этом…Пока ты не спросила. — Ты куришь? — Да нет, — отмахивается Алёна. — Так, за компанию. — Все так говорят, — усмехается Саша и о чём-то задумывается.       Пока она молчит, Алёна успевает из под лба в очередной раз пробежаться взглядом по её лицу. И в этот момент, уже для неё едва ли не обыденный, сердце непривычно защемило и она поняла всё то, от чего томилась последние дни: Саша нравилась ей так, как девушка нравится парню. И это осознание пришло в чистом виде так внезапно и неожиданно, что на Алёну накатило резкое чувство тревоги и дикого страха.       Саша в её глазах была самой прекрасной девушкой, что только можно было встретить. Она казалась ей по-божески красивой и идеальной. Ей и самой хотелось выглядеть перед ней идеально: только бы не разочаровать. Она была рада, когда радовалась Саша; когда удавалось дарить ей эту самую радость первой. Алёне нравилось касаться Саши, даже совсем незначительно и едва ли осязаемо. Нравилось ей и когда Саша сама касалась её. Ей не хотелось просто быть её товарищем, даже подругой — этого было мало, ничтожно мало. Ей хотелось бы ощущать взаимность в её странных чувствах. Да, безусловно, её это пугало, но этот страх, в сравнении со всеми приятными чувствами — был ничем. Пусть будет страшно, хоть целую вечность: только бы Саша оставалась рядом. — А вот если… ты ассоциируешь это место с «Весной», кого ты представляешь вместо главных героев? — наконец-то выдаёт вслух свою думу Саша. — Не знаю… Кроме них никто на ум никогда не приходил, — слегка дрожащим голосом отвечает Алёна. — А нас… ты можешь представить?       Алёна на мгновение затаила дыхание, обдумывая услышанное. Она почувствовала, как то же самое сделала и Саша, и осторожно отозвалась: — Сидим мы, в принципе, в подходящей позе, так что на инсталляцию картины можем вполне смахивать, — она издаёт неловкий смешок и слабо улыбается. — Картина была написана по роману. А по сюжету герои, изображенные на картине… — Влюбленные, — заканчивает за неё Алёна. — Я знаю.       Обе снова замолкают и на что-то усердно решаются внутри себя. Объятия их уже делаются какими-то скованными и робкими, а тишина — становится угрюмей. Если до этого, они молчали об одном и том же — то теперь, своё молчание не могла понять ни одна, ни вторая. — Саш… а тогда, в лазарете… — начинает Алёна вопрос, который она так желала задать, но останавливается. Останавливается от кома, вставшего в горле и сказать больше ничего не может.       Саша понимает, но не отвечает. Сердце у неё тоже бьется бешено-бешено, Алёна это слышит. Но она виду не подаёт, невинно шмыгает носом и украдкой смотрит на наручные часы. — Уже пять. Я провожу тебя до медпункта.       И возвращаются назад они в тишине. Алёна на саму себя жутко злится — не хватило смелости сказать. И ровно также злится на Сашу — той не хватило смелости разъяснить. Снова она, Алёна, одна-одинешенька остаётся в компании закрытого лазарета и изъедающих мозг вопросов.       В медпункте Нина заставляет вновь мерить температуру. Высокая. Медсестра кормит Алёну таблетками и отправляет спать. Та весь вечер тихонько плачет, сидя на краешке скрипучей кровати: то ли от того, что болеть надоело, то ли от отвращения к себе.