Слепой мир

      Саша уже второй раз заходит укладывать детей спать. В комнате как обычно галдеж и ужасный беспорядок: вновь тут расцарствовалась детская анархия. — Дурочки! Разбирайте это безобразие, живо! — Саша беззлобно ругается и наблюдает за тем, как происходит распад Подушечной империи. 

      Девчонки заливаются в приступах смеха и торопливо так, как муравьи около муравейника, разбегаются по своим кроватям, растаскивая по разным сторонам подушки и одеяла, из которых ранее состояли подушечные домики. Они укладываются и невинно поглядывают на Сашу, прикидывают — будет ли та ругаться вновь?  — Если я сейчас уйду и выключу свет, вы не будете меня разочаровывать и снова устраивать тут бардак?       Приём довольно таки манипуляторский. Девчонки залепетали наперебой, уверяя, что ни в коем случае расстраивать вожатую не будут и даже засыпают её словами о том, что очень любят. Саша по-довольному улыбается, отстаиваясь у выключателя, когда девочки вдруг, особо проникнувшись тёплыми чувствами, всей толпой бегут к ней обниматься. Со всех сторон облепливают, едва ли с ног не валят. — Ладно-ладно, перестаньте! Я тоже вас люблю!  — Александра Олеговна! А почему Алёна больше не приходит? — спрашивает кто-то из общей кучки, а остальные задорно поддерживают вопрос. — А вы не просите. И ведёте себя плохо. — Нет, нет! Можно она завтра придёт?        Все хором загалдели, стараясь, каждый по-своему, уламывать вожатую хотя бы на один сеанс алёниных страшилок. — Может быть завтра придёт! Если вы прямо сейчас уляжетесь спать.        Девочки ещё покричали с пару минут и всё таки покладисто улеглись в кровати. Совсем утихли, пожелали друг другу спокойной ночи и Саша, наконец таки, смогла погасить свет.       Она вышла в коридор, всё ещё улыбаясь от приятных чувств, что вызвали у неё дети и столкнулась с Егором. Он смерил её извечно недовольным взглядом и монотонным голосом сказал: — Ты сегодня дежуришь. — Третий день подряд? Почему снова я? — У меня есть дело, — пожимает плечами он и грубо хватает Сашу за руку, а впоследствии вытягивает её на улицу.  — Какое? — Тебе необязательно это знать. — Ладно… но позволь мне отлучиться на полчаса! Я вернусь и останусь дежурить. — Куда? — К Алёне. Ты не даёшь навестить её уже четвертый день… я обещала ей, что буду заходить.  — Сколько времени ты ещё потратишь на эту бестолковку?  — Не называй её так, — Саша поджимает губы и пятится чуть назад.        Егор до боли сжимает её кисть и обнимает одной рукой, прижимая к себя. Склоняется над её ухом и едко шепчет:  — Переставай заниматься ерундой. Не позорься и не деградируй. Если, конечно, хочешь, чтобы никому плохо не было: особенно, Алёночке.        Сашу передёргивает и она нервно смеётся, обреченно обмякая в объятиях парня и утыкаясь лбом ему в грудь.

***

      Алёна отлеживается в лазарете три дня, до вечера вторника. Температура держится только до понедельника, а после Алёна чувствует себя превосходно, но Нина объясняясь тем, что волнуется, удерживает её в заключении ещё день, для надёжности.       Алёна заверяет её, что ещё одну ночь в палате лазарета не перенесёт и её обязательно, без права на спасение, съест паук. Медсестра настаивает на том, что пауков в медпункте с роду нет и потом, Алёна с самодовольным видом тычет ей на углы потолков, в которых сидят членистоногие товарищи. Они обе пялятся на них пару минут и всё-таки, сходятся на том, что Алёне уже можно вернуться в свой корпус.       Девчонка вернуться в своё пристанище крайне рада — она даже успела соскучиться по болтовне соседок. Она никогда в их разговорах не участвовала, но послушать перед сном кто, с кем и когда успел поцеловаться за день, всегда было интересно. Те тоже её видеть рады, говорят, что соскучились по алёниным анекдотам (которые она пересказывает, услышав их изначально от Артёма) и по ночным шуршаниям. Тихо без неё уж слишком.       Вдоволь со всеми наговорившись в комнате; поболтав, между прочим, даже с Леной, которая вообще приходила уложить всех спать, но невольно была затянута в девичьи беседы; Алёна улизнула из корпуса через окно, дождавшись пока Лена уйдет проверять парней (которых к слову, должен был проверить второй их вожатый — Славик, но как Алёна поняла по чертыханием Лены — он уснул на скамейке).       Весь день светило солнце, аномально жаркое, но к вечеру небо предательски затянулось. Как-то неоднозначно моросило и в черном тучном небе, Алёна смогла разглядеть заряд молний. Будет весьма обидно, если сейчас погода совсем разойдётся и разбушуется ливень.       Алёне очень хотелось поговорить с Сашей. Та снова ни разу к ней не пришла: от неё совсем не было ни слуху, ни духу — она ничего не передавала (ни одного слова!); даже не приходила к окну позволить себя увидеть хотя бы на минутку. Было обидно. Нет, конечно, Алёна понимала, что у Саши помимо неё забот просто тьма! Целый отряд, кружок, День Нептуна в конце концов! Но всё же, ведь она обещала заходить? — Обещала! А после того, что было в лесу, после всех этих молчаливых откровений — она серьёзно не нашла времени для того, чтобы заглянуть хотя бы один разок? Или, быть может, все эти откровения действительно были откровениями только для Алёны? Девчонка рылась в сонме своих мыслей целые три дня — и теперь, какой бы ценой ей это не далось, она хотела разъяснить у Саши вообще всё. Даже самые-самые свои рисковые мысли.       За три дня она извелась целиком и полностью. Осенение, пришедшее в лесу, теперь было твёрдым и на сто процентов подтверждённым. Алёне нравилась Саша, как девушка, и на сколько было это считалось неправильным, грешным и даже незаконным — отрицать было глупо. Можно было врать всем вокруг; наверное, даже той же самой Саше при надобности; но уж точно не себе.       Восхищение, которое вызывала Саша было очень гиперболизированным. Она не была какой-то особенной в обществе. Она была самой обычной: вела себя как и все другие люди, занималась тем же. Саша была особенной только в глазах Алёны. Шибко отличающих черт во внешности у неё тоже не было — к тому же, она вечно была уставшей, не выспавшейся, с синяками под глазами и за спиной у неё всегда и везде стояло яркое изнеможение. Сашей не восхищались все подряд, потому что она была Сверхновой звездой, нет; ей восхищалась Алёна, потому что она — безбожно втюрилась по самые уши.       Сердце у Алёны пыталось проломиться сквозь грудную клетку при близком контакте с Сашей тоже ведь не просто так. И живот тянуло, погружая в истому и поражая мучительными ощущениями, когда Саша касалась её, не шутки от организма ради. И дрожал алёнин голос, вместе со всей ею, когда они с Сашей обсуждали что-то слишком своё, не для трагичности беседы. Ведь все части тела уже давным-давно пытаются намекать на то, что Алёна — влюбчивая дурочка, а она всё никак не смирится.       Алёну не беспокоило то, что может быть, если намёки на взаимность, которые она замечала от Саши, окажутся целиком и полностью мнимыми. Пусть она расскажет всем, пусть перестанет обращать внимание, пусть больше не заговорит — но только обо всём узнает.       Пока девчонка шла до вожатского корпуса, перед этим заглянув к малышне и выяснив, что Саша уже заходила к ним, пошёл дождь. Тяжеленные холодные капли начали атаковать землю и беззащитную в этот момент, Алёну, так внезапно и быстро, что девчонка даже не сразу успела понять как так получилось. Воздух очень быстро наполнился влагой и запахло мокрой грязью, вперемешку с гнилой листвой. За пару минут начался самый настоящий ливень, такой сильный, что от некоторых, упавших на голову с особой силой и скоростью капель, было и вправду больно. До входа в вожатский корпус, Алёна пробежала уже рысью, потому что одежда на ней — стремительно намокала и неприятным липким месивом тяготила плечи.       На крыльце сидела Люба. Тоже вожатая, только Алёне смутно помнилось какого отряда. Саша про неё рассказывала, говорила — что она чудная и бескрайне по-наивному добрая, они с ней соседки по комнате. Девушка хмуро и уныло смотрела в водяную стену, сидя на лестнице, под козырьком, на достаточно безопасном расстоянии от разверзшейся морской пучины. Завидев Алёну, она обеспокоено привстала и в зазывающих жестах активно замахала руками. — Иди сюда! Простудишься ведь! Иронично.       Алёна не противится. Ныряет под козырек, случайно обрызгивая Любу и неловко лыбясь здоровается с ней.  — И к кому ты через такие препятствия торопилась? — участливо интересуется девушка. — К Са… Александре Олеговне. Она же тут? — А, ты Алёна? — А… ага, — отзывается девчонка и нетерпеливо переминается с ноги на ногу. — Всё время было интересно знать, как ты выглядишь. Все про тебя говорят, — улыбчиво сообщает Люба.  — Кто — все? — Все Саши и одна Светка, — хмыкает она и тихо смеётся, будто бы слегка поддатая.  — А… А Александра Олеговна то здесь? — Не-а. Дежурит. — Так Егор Сергеевич ведь должен, нет? — Я не знаю, — пожимает плечами Люба. — В любом случае Саша сказала, что уходит дежурить. — Ну… ладно. Спасибо, — Алёна было уже рванула назад в дождь, но тёплые руки схватили её за обледеневшую ладонь, а любино лицо скривилось в строгой гримасе: — Ты куда собралась? Дождина же такой льёт! Ты посиди, пережди. Хочешь — ко мне в комнату зайдём, может быть даже обсохнешь. Никуда твоя Сашка не денется, ей пол ночи детей сторожить.       Алёна насупилась, злобно поглядывая из под лба на Любу — ведь мешает, задерживает! Но миловидность девушки долго такую физиономию сдерживать не даёт, даже стыдно немного становится. Алёна обмякает и смиренно соглашается: — Ладно, — к тому же, она не против увидеть её комнату, сашину по-совместительству.        Они заходят в тёплое помещение. Там тепло даже слишком, разом становится как-то непривычно жарко и от мокрой одежды на теле становится вдвойне гадко. Люба заботливо даёт свою кофту(заставляет её надеть и едва ли не отбирает мокрые вещи). Кофта приятная к телу, Алёне немного большая и ещё отчего-то она пахнет Сашей. Вожатая обещает чай и суетливо уноситься в соседнюю комнату ставить закипать электрический чайник(по её краткому пояснению он — уже ничей, так, коллективная собственность), пока Алёна задумывается кем же всё таки пахнет вещь на ней: это всё таки Люба пахнет как, Саша или Саша пахнет, как Люба? Или кофта вообще лично сашина, но нагло свистнута Любой?       Через пару минут слышится свист и девушка возвращается с двумя кружками чая, аромат которого почти мгновенно разливается по всей комнатушке. Алёна наблюдает за паром от кипятка и греет об кружку замёрзшие руки, пока Люба ещё для чего-то носится по комнате, заглядывая по тумбочкам. — Нашла! — радостно восклицает она и что-то тащит к импровизированному столу из табуретки, на которой они устроили своё чаепитие, давясь улыбкой.        Следующие секунды Алёна с усталой улыбкой переглядывается с девочкой на обёртке шоколадки «Алёнка», пока Люба посмеивается от собственного остроумия. — Так, ну рассказывай, — вдруг выдала Люба и Алёна удивленно на неё вытаращилась, выстраивая брови домиком. — Что рассказывать? — Ну, зачем к Сашке под ливнем бежала. Воодушевленная вся такая была, скакала, как заяц, через лужи, явно важные вести несла, — невозмутимо пожимает та плечами. — А-а… да так, ничего важного. Просто не виделись давно… — отзывается Алёна и прячет взгляд в кружке с чаем. — А ты чего на улице под дождём сидела? — переводит стрелки она, надеясь уйти от интересующей девушку темы. — На крыльце вообще-то. А сидела чего… Сашку ждала. Черных. У нас с ним свидание должно было быть, но он заработался видать, да и ливень какой полил… Должно быть позже придёт, — отвечает она. И с этого момента у неё где-то на подкорке сознания будто бы открывается целый погреб с названием «Саша Черных», потому что шквал историй о нём и о том, какой он хороший льётся на Алёну беспрерывно ближайшие двадцать минут. Впрочем, её это вполне устраивает! Она успевает внимательно рассмотреть комнату, пока слушает Любу. Люба к тому же, рассказчик без шуток очень интересный — вроде ни о чём таком важном не говорит, а слушать интересно: то ли харизмой берёт, то ли  ведьма. Ещё Алёна теперь знает кто сорвал на прошлой недели все ромашки возле эстрады, какой у Черных любимый цвет и какое ПТУ он закончил в Подмосковье, и как чудно он ухаживает за Рыжиком, раскармливая его по утрам сосисками. Забавно.       Комната у Любы с Сашей самая обычная. Любина сторона какая-то более живая, везде что-то её разбросано; а сашина слишком спокойная — у неё всё куда-то аккуратно запрятано, кровать идеально заправлена, только листы какие-то на прикроватной тумбочке не очень ровно сложены, будто бы она сильно торопилась и не успела их запрятать вместе со всеми остальными мелочами. — Кстати! Саша меня вчера нарисовал, сейчас покажу… Такой талантливый! — Люба шарится по своим вещам в поисках рисунка. Не находит и пыхтя вдруг вспоминает: — То-очно, Сашка же брала посмотреть!       И Люба перемещается в уголок к Саше, роясь у неё на тумбочке. У Алёны уже мозг кипит от обилия «Саш» в их разговоре(да и просто в мыслях) и она просто молча наблюдает за суетливой девушкой, на мгновение разгружаясь. — Вот! — Люба гордо протягивает Алёне рисунок. Параллельно, три каких-то листа, кажется, скреплённых между собой, падают на пол с сашиной кучки таких же листов. Люба садится рядом рассматривать рисунок и говорит, что упавшую бумагу они поднимут позже. — Красиво, — искреннее говорит Алёна, разглядев рисунок. Люба на бумаге — точно живая! Алёна даже и подумать до этого не могла, что Черных так искусно владеет карандашом.       Через пару минут Люба переключается уже на другую тему, а Алёна, которой глаза уже начинают мозолить бесхозно валяющиеся на полу листы, всё таки их поднимает. Не хочет смотреть на них — те полностью чем-то были исписаны, она ещё раньше это заметила — зачем настолько сильно залезать в сашино личное пространство? — Но невольно всё таки смотрит на уголок первого листа и неожиданно для себя видит написанное аккуратным(даже слишком) почерком «Алёне Ш.». И тут интерес уже совсем берёт своё, чертенок на плече бьёт хвостом по ключицам и Алёна спускается взглядом по листу вниз. Лист — нотный. Полностью исписан нотами, с верху до низу. И второй, и третий — но этот только на половину. Запись не совсем аккуратная, где-то что-то перечёркано, по-несколько раз исправлено и где-то на свободных от нотного стана местах виднеются пометки и упоминания Алёны.        Алёна впадает в ступор. Музыка..? Музыка, посвящённая ей? А с чего она взяла эту уверенность? Ведь, надо признать, не одна она такая, кто может зваться «Алёной Ш.». Но а с другой стороны — почему бы и нет? Если брать в учёт все сашины неоднозначные слова и действия…  — Алён, чего застыла? Что там такое? — любопытничает вожатая, прерывая поток мыслей.  — Ничего, — девчонка качнула головой, мол, «задумалась», и положила листы обратно, как всё и было до любиного крушения.       Вот не хотела она чувствовать влюбленность именно сейчас! А конкретно прямо сейчас, после этих нот, она ярко осознала, что чувствует не симпатию, а самую настоящую влюбленность. Она вдруг поняла, что и сама уже несколько дней томиться в желании написать для Саши музыку: она в голове уже всё до мелочей продумала.        Она не хотела влюбляться. Она думала так ещё до всего этого, до лагеря. Это было её последним таким беззаботным летом. Перед выпускным годом в школе, перед комсомолом. Она хотела сплетничать с друзьями и до боли в животе всё лето(даже после смены, в Москве) смеяться с анекдотов Артёма. Лёжа в кровати перед сном думать о грядущих днях и о минувших, вспоминать приятные моменты и погружаться в страну Снов с улыбкой на лице. Вот никак она не хотела не спать ночами из-за мыслей о человеке, в которого влюбилась. О девушке, в которую, Упаси Господь, её угораздило влюбиться. Ей было тревожно от этих мыслей, страшно, она чувствовала себя какой-то не такой и в большинстве своем ей казалось, что даже за такие мысли — она может получить. От кого — неизвестно, но точно плохо будет, потому что она — влюбилась неправильно.       Вот не думала она две недели назад о том, что будет плакать от ревности и пугающих чувств. Не рассчитывала на то, что даже ради кого-то возьмётся за музыкальные инструменты! Да даже если и могла она такое допустить в предсонных мечтах — точно этим кем-то не виделась девушка.        Она никогда не влюблялась в парней и даже не заглядывалась на них. Не вызывали они таких сильных чувств, как например, рассказывали девчонки во дворе, не подталкивали на безбашенные поступки. Никогда Алёна не была такой же, как знакомые девушки, которые из отношений-то и не вылезали. Не была, но всё равно думала, что когда-то это с ней случится. Влюбилась бы в какого-нибудь принца на белом коне и жила припеваюче. А нет — она, как всегда сумела отличиться.  — Смотри, дождь утих! — вдруг объявила Люба и Алёна отрешенно взглянула в окно. И вправду прошёл. На улице было уже совсем спокойно, словно полчаса назад Всевышний и не решал перевернуть на «Первомайский» гигантское ведро воды. — Люб, я пойду, ладно? Мы ещё поговорим потом, хорошо? Извини, ну правда очень с Сашкой поговорить надо!       Люба чему-то ухмыляясь кивнула и Алёна, неловко поблагодарив её вылетела на улицу.       К ногам прилипала грязь, вперемешку с листвой и травой. Лужи противно хлюпали под подошвой. Но Алёна особо внимания не обращала, потому что на душе у неё — ураган и едва ли не цунами, ей уж точно не до хлюпающих кед.       Она вся трясётся и сама же не знает почему: то ли от холода, то ли от волнения. А может и от всего сразу.       В страхе и переживаниях, но с твёрдым настроем она доходит до младшего корпуса. Идёт в обычном темпе: пытается и оттянуть момент, и одновременно идти быстрее, чтобы высказать всё, что она хочет поскорее и избавить себя от этого невыносимого бремени; так что выходит нечто среднее, вполне себе обыденное.       Совсем на подходе к зданию, слышатся голоса. Сашин и ещё чей-то, точно мужской, но слишком тихий для того, чтобы узнать кому он принадлежит. Но Алёна, уверенно смеет предполагать, что вместе с Сашей стоит Егор. Она затаивается, колеблясь за углом, а потом аккуратно выглядывает, смотря в сторону крыльца.        Саша снова стоит к ней спиной. Уже как закономерность. Стоит к ней спиной и прижимается к Егору, обмякая в его объятиях. Алёна от неожиданности чуть с ног не сваливается.        Саша как-то странно дёргается, но ввиду того, что Егор улыбается, Алёна решает, что девушка — должно быть содрогается в приступах смеха. Этого не было слышно, но и других звуков тоже, а Саша — смеяться втихую умела мастерски.       Алёна вдруг чувствует себя ужасно преданной. Ведь ей эта ситуация до боли в сердце знакома! Ведь это с ней Саша все прошлые дни также смеялась в ночные вылазки. Ведь это с ней она до этого обнималась, под светом слабого фонаря. Алёну как-будто бы променяли за все эти дни, которые ей приходилось отсиживаться в лазарете. Саша ведь даже не пришла ни разу — потому что ей это уже не нужно было, она нашла замену.       Алёна почти задыхается от обиды. Она уже совсем ничего не хочет. Ни разговоров, ни ответов на свои вопросы, ей сейчас даже просто смотреть на Сашу — тошно. Она со злости пинает деревянную стену корпуса, тяжело дышит и разворачивается.  — Пошли все нахуй, — грубо шепчет самой себе Алёна. Ангелок на плече охает, а чертёнок с другой стороны молчаливо поздравляет девчонку с лишением матерной девственности. Она впервые в жизни сматерилась вслух и стыдно ей не было ни на йоту. Заслужили. Кто именно, она правда не знала. Саша, Егор, Нина, судьба, Артём, за то, что в реку стащил, все! Все вокруг заслужили. Пошли нахуй.        Не нужно было ни на что надеяться. Не было никаких намёков, даже ноты — вряд ли повествуют о чём-то важном, не все ведь, как она, посвящают музыку только особенным для себя людям. Боже, как же это глупо! Она сама надумала себе что-то; что-то, что не имело и малейшего подтверждения; и сама же, увидев то, что не могло укладываться в её разуме, спустилась в глубокую пучину разочарования.        Алёна идёт к своему корпусу. Ей сейчас просто хочется заснуть, чтобы перестать что-либо чувствовать. Да, утром, конечно, все эти гнетущие чувства некуда не исчезнут, но главное, что сейчас — она может себя от этого избавить.       Пока она бредёт по неосвещенным тропинкам и утирает рукавами кофты редкие слезинки, улавливает слабый писк где-то в темноте. Останавливается и пытается вглядеться: это и так задача не из легких, учитывая, что сейчас ночь и свет фонарей до сюда не дотягивается; а глаза у Алёны, ещё и в пелене слёз.        Просто пялиться в тёмную траву, действие не самое эффективное. Писк всё не прекращается, только нарастает, изредка прерываясь хриплым истошным мяуканьем. Рыжик. Это наверняка был он! Может быть, застрял где-то или вновь с кем-то подрался! Алёну охватывает тревога за пушистого товарища и она просто идёт на звук, стараясь с внимательностью смотреть под ноги.        И вправду она приходит к Рыжику. Котёнок очень неестественно лежит в небольшом подкопе под досками здания, высунув голову наружу. Завидев Алёну, он только сильнее разнервничался, весь задёргался, вероятно, пытаясь вылезти или встать; но у него не получалось. Он привставал, потом падал и затем снова пытался встать, но лапы подкашивались, сил не хватало.       Алёна села перед ним, ещё не до конца понимая что случилось. В темноте толком видно ничего не было, и она, защищая себя от более худших мыслей, твёрдо решила, что кот просто застрял. Она погладила его, невнятно шепча какие-то ласковые слова, свято веря, что это сможет стать успокоением. Вторую руку запустила под доски и попыталась поддеть заднюю часть туловища, чтобы помочь вылезти, но… Ему ничего не мешало. Он не был ничем прижат, зажат и не за что не цеплялся. Кот мог спокойно вылезти. Выдохнув, она решила достать его уже из других соображений: осмотрит, найдёт причину этого болезненного скулежа. Но, как только она коснулась середины его корпуса, котёнок завыл ещё сильнее, инстинктивно попытался укусить Алёну за руку. Машинально, она одернула ладонь и только в этот момент обратила внимание на то, что её пальцы вляпались во что-то очень странное, жидкое, но густое. Она с ужасом взглянула на руку: в темноте, опять же, было сложно что-то рассмотреть; но напоминало это кровь.         Вторая попытка оказалась более успешной и котёнок плакал уже на алёниных коленях. Она тоже уже едва ли не плакала, её руки дрожали, как у эпилептика в приступе, а душу сковывало ужасное чувство дежавю.        На небе немного раздуло облака и ярче стала светить луна. Вкупе с этим, глаза уже успели привыкнуть к темноте и… Алёна смогла увидеть зияющую рану в теле животного. Не такую, какая была у него при их первой встрече: больше, шире, серьезнее. Он буквально весь, с головы до ног был в крови. Рана была настолько большой(возможно, их даже было несколько), что тушка кота являлась таковой только отдаленно, она больше напоминало ужасное месиво, как фильмах ужасов.        Алёна заплакала. Её затрясло ещё сильнее и бросило в ступор. Она не могла встать или позвать на помощь. Тело не слушалось её, его целиком и полностью сковали цепи липкого страха.        А Рыжик угасал на глазах: он дышал всё медленнее и тяжелее, как-то свистяще; его мяуканье и писк затихал, похрипывал, будто бы он сорвал себе голос. — Нет… не умирай, пожалуйста, Рыжий, — Алёна была способная только на шёпот. Едва слышимый, скорее, она даже не шептала: просто шевелила губами. Потому что голос — у неё будто бы пропал. Словно она никогда и не умела говорить, не знала какого это. — Пожалуйста, потерпи… Ты же выкарабкивался уже, ты и сейчас должен справиться!       Кот перестал дышать. Его грудь больше не вздымалась: даже изредка. Он не сипел, не мяукал, не двигался. Маленькая смерть, всё таки пришла за маленькой жизнью, и Алёна, в этот раз, уже ничего не смогла сделать.        Но, как ей казалось, она как раз таки и могла. Она могла бы ломануться к Анне Павловне, как в прошлый раз и та бы точно его спасла. Но она трусливо сидела на месте, как дура, только тупо гладя кота дрожащими руками по окровавленной шерсти.        Она не смогла встать и через двадцать минут. Страх не отпускал. Воздух буквально пах смертью. И хоть до этого, она никогда в жизни не видела на своих глазах настоящую смерть, она чётко понимала, что девица с косой — здесь. Она ходит вокруг Рыжика и вокруг неё самой, и всё никак не уходит. Словно пытается выловить для себя новую жертву — сломить Алёну, например.        Алёна виновато вжималась в деревянную стену корпуса, не спуская с себя кота. Одежда уже напрочь пропиталась кровью, наверняка, до нижнего белья. Но у Алёны сил и совести не хватало, чтобы положить котёнка просто рядом. Ей казалось, что он всё ещё жив и удерживая его у себя, она как можно дольше сможет защищать его от петляющей вокруг них смерти.         Она ужасно винила себя. За трусость, за такую податливость сильным чувствам. Она била себя по коленям, ударялась головой об доски позади себя, расцарапывала руки и бесшумно рыдала. Уже не просто плакала — именно рыдала. Сердце разрывалось от ненависти к себе и дикого, просто зверского страха.        Когда у неё закончились слёзы и воцарила полная тишина, она слышала своё сердце. То громыхало так, словно сейчас выскочит, с серьёзным настроем переломает кости и шмякнется на землю.        Алёна просидела там с час, может быть даже дольше. Внешне успокоилась уже окончательно: не плакала и не дёргалась(лицо только от долгих слёз раскраснелось и глаза опухли — это ещё не скоро пройдет). А внутренне ей всё ещё было страшно: она впервые встретилась с смертью. Раньше это было для неё чем-то абстрактным. Чем-то невесомым. И ей всегда думалось, что она никогда не станет грустить из-за неё: примет как должное, ведь все смертны! Но на деле, это оказалось животным ужасом. Это было страшно, печально и самое жуткое: вечно. Рыжик умер. Его сердце не билось уже больше часа и не забьётся через ещё один час, и даже через три, и завтра оно не дрогнет. Он пожил всего пару месяцев, а мертв будет вечность.       Только когда стало уже совсем невмоготу сидеть без дела, Алёна смогла перебороть себя и встать на ноги. Нужно было кого-то найти. Хоть Сашу! Кого-угодно, кто будет сейчас соображать рациональней, чем она. Что делать с лужей крови и телом? Ведь не оставлять же всё как есть, у детского корпуса?       Алёна прошла пару шатких шагов и запнулась об что-то большое. Бесчувственно хмыкнула, опустила взгляд. Камень. Под её ногами был довольно таки крупных размеров камень. Он был в чём-то испачкан и Алёну почти мгновенно ударило острое и неожиданное понимание цепочки событий.        Она снова присела и рассмотрела его со всех сторон. Камень почти целиком был в крови.        А ведь Алёна до этого даже и не подумала о том, как это могло случиться. Как котёнок мог получить такие раны самостоятельно? Никак, это ведь бред! И собаки бы, даже про всём желании, не смогли его так измучать… 

***

      На улице было пусто. Алёна медленно шла к ближайшему корпусу — коим был сашин, как назло. Тот, под которым примостилась смерть, почему-то пустовал, вожатых в нём не было.        Алёна сняла с себя кофту, на которой расплылось большое пятно крови и свернула его, так, чтобы как можно сильнее скрыть весь кошмар. Ей не хотелось с ходу сеять панику своим кровавым видом — она постарается объяснить всё как можно спокойнее.  Футболка под кофтой, благо, каким-то чудом уцелела, хотя Алёна была убеждена, основываясь на собственных ощущениях, что и та была пропитана кровью.  — Алёна? — удивляется Саша, когда девчонка молча появляется в дверях помещения. Она сейчас одна, Егора рядом видно не было, что для Алёны впервые является разочарованием. Саша наверняка точно также перепугается и разволнуется; а Егор хладнокровный, бесчувственный, он бы быстрее смекнул, что нужно делать. — Ты плачешь? Алён, ну чего молчишь?       Саша подходит к ней. Пристально смотрит в глаза и обеспокоено берёт её за руку. — Тебя кто-то обидел?  — Нет… — качает головой Алёна и старается отводить взгляд. Ей сейчас очень не хочется смотреть на Сашу. Она тяжело дышит и сжимает кулаки, чтобы решится сказать то, для чего пришла.  — А что тогда? Глаза красные кошмарно, ты будто бы несколько часов плакала. Алён, что случилось? — Я… там… — Господи, Алёна! — вдруг перебивает её Саша и заставляет вытянуть руки. На внутренней стороне кожа вся красная, с кровавыми подтеками и широкими царапинами. Алёна совсем забыла про это и сама удивилась, будто бы это только сейчас появилось: даже стало резко ощутимо, как саднят ранки. — Ты сама..?       И тут Алёну опять пробило на слёзы. И отчего она уже сама не знала. От всего подряд. И из-за Рыжика, которого она там оставила в одиночестве, и из-за присутствия Саши, и из-за того что голова раскалывается и руками двигать больно. Она не доводит себя до истерики, плачет молча — даже не всхлипывает, только слёзы бесконтрольно ручьем по щекам текут. — Ну ты чего, лучик? — Саша сгребает её в охапку и прижимает к себе. Обнимает и по спине гладит. Перестать плакать не просит, только вопросы задаёт, чтобы выяснить чем помочь.        Алёна в её объятиях только сильней слезами заливается. Она не хотела перед ней так выглядеть, не хотела вообще с ней общаться, после этих трех дней и увиденного сегодня; но сейчас жалко плачется ей в жилетку.  — Ну я не знаю что ещё могло случиться… — грустно вздыхает Саша, когда перебирает все варианты причин таких самоистязаний. — Может быть… — тихо начинает она. — Ты влюбилась?       Алёна от Саши отстраняется и смотрит ровно ей в глаза. Всхлипывает, вытирает слёзы и кивает. Боязливо, но кивает! Это совсем не по той теме, из-за которой она пришла, да… но эта решительность появляется у неё из неоткуда и крайне внезапно. Она не слишком здраво сейчас рассуждает. — В кого? — первое, что спрашивает Саша. Потом опускает взгляд, качает головой и продолжает: — Впрочем, не важно! Раз он тебя до такого довёл — значит однозначно тебя не заслуживает. У тебя ещё в сто раз лучше будет! Не вреди себе из-за глупых…  — Я не смогу найти никого, кто будет в сто раз лучше тебя, — перебивает её Алёна. У неё сердце сердце забывает как биться и в голову ударяет адреналин и прилившая смелость — «сейчас или никогда» — и Алёна привстаёт на носочки, чтобы дотянуться до сашиных губ и касается их своими. Целует коротко, непонятно и странно. Она целоваться не умеет; целует, как в книгах читала. В глазах всё ещё слёзы стоят, но на душу резкое облегчение приходит.        Саша её от себя отталкивает. Слабо, не сильно, даже кажется не специально — просто пугливо. Она смотрит на Алёну неотрывно, немного назад пятится и в дверь упирается. Зачесывает пальцами волосы и тяжело дышит. Краснеет вся из-за чего-то: то ли от смущения, то ли от того, что напугана.  — Не делай так больше, — шёпотом говорит Саша.       Алёна кивает. И глаза вверх поднимает, чтобы слёзы как-то уже остановить. Пару минут они молчат, Саша пристально на девчонку всё это время смотрит. Потом Алёна тихо говорит: — Рыжик… он умер. Нужно… похоронить его? Я не знаю… хотя бы труп куда-то убрать, чтобы дети утром не перепугались, — с трудом выговаривает она. Посматривает на сашину реакцию, но та на удивление очень спокойная. Она хмурится, поджимает губы и сдержанно кивает, словно была готова к тому, что Алёна сейчас вывалит на неё такую весть. — Где он? — Возле корпуса второго отряда. — Ладно. Я разберусь. Иди спи. — Нет… как ты одна? — Алёна, я сказала: иди спать, — грубо отрезает Саша и взгляд её меняется на какой-то… раздраженный и осуждающий.        Алёна с ней не спорит и идёт к себе. Вся дрожит и плакать не перестаёт. Саша ей больше ничего не сказала и больше ни разу не посмотрела на неё. Они разошлись без слов, без жестов и даже без взглядов.        По пути к своему пристанищу, Алёна столкнулась с Егором, который шёл, кажется, от душевых. На нём были чёрные шорты, на которых очень заметно светилась светлая шерсть и голубая рубашка с маленькими пятнами крови.