Слепой мир

      Единственное, что хочет Алёна утром, заторможенно разглядывая умывальник — это утопиться в нём. Набрать в эту широкую квадратную раковину воды, страусом засунуть в неё голову и захлебнуться. Или стукнуться об её край виском и больше никогда не открыть глаза — это будет даже быстрее!       Она шумно вздыхает и с завистью поглядев на весёлых соотрядниц, проворачивает ручку горячей воды. Умывается практически кипятком и руки под водой держит с минуту-другую, пока не перестаёт их чувствовать, а над раковиной не возвышается, выдающий её с поличным, пар.       Она опирается на края раковины руками и смотрит на себя в маленькое зеркало, повешенное здесь кем-то из любящих марафетиться девчонок. На себя смотреть до ужаса противно после вчерашнего. И нет, лицо её, на удивление, в отличном состоянии — почти не опухло( учитывая, что она рыдала практически весь вечер, а потом ещё и половину ночи — это вообще что-то несусветное, фантасмагорическое). Противно на себя в общем смотреть. Красивая, зараза, а в голове угодливая грязевая каша. — Дура больная, — цедит самой себе в глаза девчонка и одним резким движением отстраняется от раковины, а после — разворачивается.       Небо затянуто тучами до сих пор. Тучи какие-то квелые, вряд ли из них сможет полить такой дождь, как, например, ночью. Но свою долю мрака они всё таки навевали и Алёне стало ещё паршивее. Она замерла на месте, впиваясь зубами в губы со всей силы, пока на глазах слёзы от боли не появились. Злобно пропыхтела что-то себе под нос и направилась к площади, на линейку злосчастную. — Витя, ну пожалуйста, хватит бегать! Нету у меня сил ловить тебя!       Алёна замерла, как молнией ударенная. Сердце удар пропустило и уши болью пронзило — настолько сложно было слышать такой полюбившийся, уже — да, хоть и глупо так выражаться спустя всего две недели, — породнившийся голос. Она невольно повернула голову. Взгляд упал ровно на Сашу, с кучкой детей — уставшую и сонную.       Ноги подкосило. Руки затряслись в настолько бешеном припадке, что Алёне на миг по-настоящему за свое психическое, да и, теперь уже кажись, физическое здоровье стало страшно.       Ну всё. Она так больше не может. Не может и не хочет. Не хочет она больше видеть Сашу после того, что вчера натворила. Не достойна этого. Она теперь никогда больше не посмеет взглянуть на неё. Иначе совесть её с головой проглотит.       Так и не дойдя до площади, она сорвалась с места и со всех ног понеслась к Дружинному дому. Так быстро неслась, что по пути едва ли не сбила пару ребятишек, а по прибытию в пункт назначения — чуть не свалилась носом землю от адской боли в ногах.       Залетела внутрь и почти сразу же врезалась в Светлану Михайловну — такое начало не слишком подобающее, но Алёне уже откровенно на всё плевать. — Светлана Михайловна, дайте позвонить, пожалуйста! — буквально взвыла она, от жрущего изнутри нетерпения едва ли не прыгая на месте. — Кому? — Ире! Ну… тёте! — И зачем? — старшая вожатая складывает руки на груди и вопросительно-пытливо выгибает одну бровь.       Алёна в мыслях грязно чертыхается и дрянно выражается, на деле закатывая от изнеможения глаза. — Ну… День рождения у неё, — на ходу придумывает она и пока вожатая тянет резину, думает, что уже готова её за лацканы жакета схватить и на шею с мольбами о звонке вешаться. — Он на прошлой неделе был, — усмехается она. Лицо у неё злее становится и Алёна тихо стонет, обреченно прикрывая глаза. Даже спрашивать не хочется, откуда Светлана Михайловна знает дату рождения её тётки. — Иди на линейку, не выдумывай тут ничего, Швецова. Нечего деньги попросту тратить. Кто знает куда ты там названивать собралась? Межгородка, если что вдруг, знаешь сколько стоит нынче! — и надменно хмыкнув, она запихала ключи от своего кабинета в карман и вышла на улицу.       Алёна проводила её испепеляющим взглядом и тоже вышла на улицу, от обиды чуть не плача. Она носом шмыгает и без слёз хнычет от усталости. Обходит Дружинный дом, чтобы развалиться с видом препарированной( снаружи и в душе) лягушки, на скамейке; чтобы никто её не трогал до самого вечера, и чтобы она уже успела все слёзы выплакать и истинной ледышкой стать.       Она с замыленным взглядом по памяти доходит до скамейки и неаккуратно плюхается на неё. Резко ударяется об что-то головой и поднимает взгляд, уже готовая грязно обматерить виновника. Но, желание ругаться вмиг исчезает, потому что она видит перед собой открытое окно в светин кабинет, об распахнутые ставни которого она и ударилась.       Счастье бьёт ключом и она, воровато оглянувшись вокруг и никого не приметив по-близости, запрыгивает со скамейки в окно, более чем удачно и совсем бесшумно приземлившись на подоконник.       В здании тихо, скорее всего все уже ушли на линейку. У неё есть совсем немного времени, пока не успели хватиться.       Хватая со стола телефон, утягивая за собой длинный провод, она забивается в угол кабинета, на пол. Чтобы в окно видно не было.       Сердце стучит так бешено, будто бы хочет устроить кульминацию перед своей скоропостижной остановкой. Алёна растерянно потирает переносицу и набравшись смелости, подносит трясущуюся руку к диску и прокручивает его, набирая номер домашнего телефона в Челябинске.       Гудки идут мучительно долго. Этот звук ощущается так, словно Алёне чайной ложечкой мозг вычерпать пытаются. Она прислоняет трубку ко лбу, напряженно и рвано дышит, и шёпотом молится, чтобы мама сейчас оказалась дома. — Слушаю, — наконец-то раздаётся с той стороны родной голос и у Алёны в горле встаёт ком.       Она пугливо дышит в трубку и не может ничего сказать, хотя ранее — была настроена более, чем твёрдо. — Кто это? — настойчиво спрашивает мама. — Алёна… — шёпотом, буквально выдыхает девочка и со всей силы сжимает края своей футболки. Закусывает губу и болезненно хмурится, поднимая к потолку красные глаза. — Мам… — Алёнка! Привет, милая, как у тебя дела там? — вдруг резко веселеет мамин голос. — Что-то случилось? Ты никогда из лагеря просто так не звонишь. — Привет, да… Всё хорошо, — через силу выдаёт Алёна. — Я спросить кое-что хотела просто. — Ну… спрашивай, — спустя секунды молчания непонимающе(«хочет спросить и молчит!») отвечает женщина. — Помнишь… помнишь Толик весной журналы привозил? — Вот эти извращенные которые? — с пренебрежением уточняет она. — Помню, — откликается, не дождавшись алёниного ответа. — Там была пара журналов, с мужчинами… Ну, ты поняла, да? Ты тогда сказала, что им лечиться надо… — медленно тянет она. Мама её злыми возгласами не перебивает, слушает, но Алёна уже вся боязливыми мурашками покрывается и трясётся, как сумасшедшая. — А в реальности, получается, если они — испытывают друг к другу чувства — это правда болезнь? Если просто любят, как мужчина женщину? — Конечно болезнь. Есть больницы специальные, врачи! Почему ты… — А если девушка любит девушку? — перебивает Алёна и затаивает дыхание. Мама молчит предательски долго. — Это тоже самое. Это грешно, это против природы. Отклонение, понимаешь? Его лечат у пси-хи-ат-ров. Почему ты это спрашиваешь вообще? Что у тебя там происходит? — с ярко выраженным отвращением в голосе проговаривает она. — Ничего, мам, — сипло отвечает Алёна. — Просто про эти журналы подумала. — Не забивай себе голову этим кошмаром. Ты же не такая, правильно? Не больная. И зачем об этом думать?       «Ещё какая такая, мамочка». — Ладно, мам… мне пора. Хорошего дня, — Алёна резко сбрасывает, не дожидаясь ответа.       Бьётся головой об стену пару раз и с силой ударяет себя по коленям. Не выдерживает — и жутко себя браня за это, всё таки плачет.       Больнаябольнаябольная!       Слова матери набатом звучат в голове:

«Болезнь,

больницы,

врачи,

грешно,

против природы.»

      И так с самого утра ноющая голова, теперь болела ещё сильнее и мучительнее. Эти мамины слова впивались в самые слабые и болезненные точки, голос её звучал в голове злобно и образ выглядел сюрреалистически: Алёне казалось, что она вправду сходит с ума.       Выходит, она правда больна? Даже мама будет её таковой считать? А Саша? Для Саши она тоже — больная?       Алёна вытирает слёзы, скорее просто размазывает их по-всему лицу. Зябко поёживается. С площади отрезвительно доносятся звуки горна и девочка, собирая всю волю в кулак, быстро и судорожно прокручивает диск, набирая уже московский номер, тётин.       Пока идут гудки туманно разглядывает телефон. Он едко-красного цвета и Алёна в моменте просто ненавидит этот гадкий цвет. Может быть, он останется для неё гадким и на всю жизнь. — Да? — Ир… забери меня с Первомайского, — сходу хнычет в трубку Алёна, безысходно тупя взгляд в пол. — Я не могу тут, Ир, мне плохо, забери, пожалуйста… — Что случилось? Ты заболела? Что-то серьёзное? — обеспокоено лепечет женщина. — Нет… не важно, Ира, просто забери меня отсюда, пожалуйста, — плачет в телефон она, не в силах остановить слёзы и свою надрывную речь. — Прости, я знаю, что ты много работаешь и тебе не до меня, но пожалуйста, забери отсюда! Пожалуйста, Ирочка… Я всё лето просижу в своей комнате, ты меня даже не увидишь, доставать тебя не буду — только забери отсюда! — Алён, солнышко, успокойся. Я… я в командировку через час уезжаю, вернусь только через неделю. Я не могу тебя сейчас забрать, — тревожно и наверное из-за этого, скомкано, говорит Ира. — Что случилось? Давай я поговорю с директором? Тебя обижают там? — Не заберёшь, то есть… — обреченно вторит Алёна, не обращая внимания на другие иринины слова и вопросы. — Алён, мне жаль, но я правда не могу приехать к тебе сейчас… Я бы приехала, будь в Москве, но… — Я понимаю, — отрезает Алёна. — Ничего… Не изводись. И звонить никому не надо. — Точно? Может поделишься тем, что на ду…       Алёна отключается. Ставит телефон назад на стол и вылазит обратно на улицу. Шатается чуть-чуть, координация немного сбилась и голова невозможно гудит от всех мыслей, как улей от пчёл.       Минуту стоит на месте, осмысливая всё. А потом, вдруг срывается с места и на контроле эмоций, бежит к воротам лагеря.       Не может она тут больше быть, не хочет, тошно. В сторожке спит, похрапывая, охранник — девчонка мимо него проносится и в щель между двумя створами ворот протискивается. Бежит к лесу, чтобы по дороге не бежать; и бежит — один только чёрт знает куда. Боли в ногах не чувствует, того, что уже задыхается — тоже. Просто тупо бежит, куда глаза глядят. Сквозь деревья и кусты, ветки и траву. Еловые лапы больно колются и ветви на скорости сильно бьют, раздирают кожу, царапины сильные и глубокие оставляя. А Алёна всё не останавливается, пытается от неведомо кого убежать.       От мамы и Иры? От Саши? От Первомайского? От себя?       «— От Первомайского,» — настаивает мысленно Алёна.       Когда она наконец останавливается — просто валится в траву и лежит на ней, раскинувшись звездочкой. На мгновение становится лучше. Чуть-чуть свободнее на душе как-то. Ну, по крайней мере, тут дышится свободнее. Она далеко от лагеря; тут, в лесу, не придётся смотреть Саше в глаза; тут вообще ни на кого смотреть не придётся!       Из её положения видно только бескрайнее небо и верхушки деревьев. Птички вокруг щебечут. По-настоящему лесом пахнет: хвоей, травой, деревом. Приятно.       Эйфория спадает через минут двадцать. Когда спина затекает и начинает чувствоваться боль по всему телу после такой бешеной пробежки. Когда голова опять бессовестно начинает роится мыслями. Когда Алёна понимает, что не знает, где она.       Тропинки во все стороны абсолютно одинаковые. Да даже если бы были и разными — Алёна ни на что не обращала внимание, пока бежала.       Она задумчиво просидела в траве ещё пару минут после осознания своего максимально глупого положения. Только-только собиралась встать, чтобы двинуться на поиски пути, как всё таки вернуться назад — потому что, как бы она не хотела находиться в лагере, до города она всё равно отсюда на дойдёт, долой грёзы заместо здравого разума, — услышала дребезжание машинных запчастей и то, как явно массивные колёса продвигаются по каменистой дороге.       Пошла на звук и к собственному счастью — вышла к дороге. А дорога в этой местности одна и без поворотов ведёт прямиком к лагерю. Вернуться точно можно будет!       В лагерь идти пока не хотелось. У Алёны были крайне смешанные чувства и она была уверена, почти на все сто, что снова ударится в слёзы при любом удобном моменте. Лучше уж выплакать всё здесь, отдать все эмоции лесу. И неважно, что за неё переволнуется Лена, а потом будет ужасно ругаться — неважно! Сейчас неважно. Потом будет за себя стыдно, но сейчас, абсолютно неважно.       Алёна легла на траву, под большим раскидистым деревом. Она не знала его названия, но оно было с очень толстым стволом и пышным шлемом листвы. Под ним было приятно лежать.       Она не думала ни о чём. Слушала утренние разговоры птиц и насекомых, наблюдала за белками, прыгающими по верхушкам деревьев. Ей было хорошо. Ещё, морально расслабившись, она почувствовала всю ту, до этого глухую, физическую боль: ноги ныли и кожа была в некоторых местах разодрана глубоко. Ей было больно до слёз, а на душе в моменте — свободно.

***

— Александра Олеговна, можно Вас, на минутку? — аккуратно лепечет Лена, заглядывая в актовый зал.       Пианино замолкает и Саша, повернувшись к ней, кивает, мол, «сейчас выйду». Лена неловко улыбается детям из кружка, потому что те, смотрят на неё, как на прокажённую( вожатая несколько минут за ними пристально наблюдала, взглядом кого-то выискивая, а теперь ещё и руководительницу гнусно выкрадывает, кошмар ведь?) и кидает недовольный взгляд Мише, потому что тот, смотрит на неё жалобно и пугливо. Саша даёт краткое наставление детям на ближайшие минуты и выходит в коридор, прикрывая за собой дверь. — Саш, милая, — Лена взволнованно переминается с ноги на ногу и щёлкает пальцами. — Ты не знаешь где Швецова? — С чего бы мне знать где она? — нервно отвечает Саша. — На скамейках где-то пролёживает снова, должно быть, — с пассивной злостью в голосе, предполагает она.       Лена удивлённо вскидывает брови. Ещё ни разу за всю смену, она не видела девушку такой. Она всегда была спокойна, как удав: и когда не спала ночами, и когда дети изводили, буквально вешаясь на неё; и когда руководство выставляло весьма неустраивающие её требования. Она всегда работала на износ, везде и всем преуспевала помогать и совсем ни разу за всё это время при ней не злилась и не нервничала. А сейчас, только от одного вопроса так взъелась! И тем более, она всегда говорила об Алёне только воодушевленно, по-доброму. Выгораживала её до последнего в любых ситуациях, даже когда уже и выгораживаться то было некуда. Неужели Алёна её до такого довела? Алёна, конечно, доводить умеет искусно, но вот уж никогда Лене не думалось, что она сможет вывести из себя даже вечно спокойную и непроницаемую Сашу. — Но… вы ведь дружили? — робко говорит Лена. — С ней что-то странное, она мрачнее тучи была утром. А потом куда-то пропала. Ничего не рассказывала? — Ничего не рассказывала, — утвердительно отрезает Саша. — Без понятия я что с ней, и знать не хочется. Перебесится и вернётся.       Саша разворачивается, оглашая, что разговор их окончен, но когда тянет руку к двери, Лена её останавливает: — Её нигде нет. Я уже все скамейки оббегала, даже те, которые возле нерабочих корпусов и во все комнаты и здания заглянула, включая все заброшенные бараки и здания в близлежащей территории. Пропала девчонка. — Я же сказала: побесится и вернётся! Что ты от меня хочешь, Лена? — повышает голос Саша и заметно напрягается. — Ты, как никак, под свою ответственность её взяла, — парирует вожатая, тоже от накалённой обстановки заводясь. — Не перекидывай на меня свои заботы! Ты её вожатая. — Да что с тобой такое? — жалобно восклицает Лена. — Что вы с ней не поделили, что ты так злишься на неё?       Саша закатывает глаза и заходит назад в актовый зал. Лена непонимающе и разочарованно смотрит на громко захлопнувшуюся дверь, и думает, что делать дальше. Когда только собирается уходить, дверь снова открывается и Саша подталкивает на выход зажавшегося Мишу. — Ну, где Швецова ходит? — спрашивает она и перекидывает раздраженный, злой взгляд то на него, то на Лену. — Я не знаю, Александра Олеговна, — честно отвечает тот и с опаской на неё косится. — Не ври. Не можешь ты не знать. — Я не вру. Правда не знаю. Я видел её утром… она очень странно себя вела, руки в горячей воде держала и плакала, кажется… Я её звал, хотел подойти, но далеко был — пока к ней шёл, она убежала куда-то. И больше я её не видел.       И только тогда Саша осекается, задумчиво пялится в пол, а потом напуганный и взволнованный взгляд на Лену поднимает.       Лена теперь узнаёт ту Сашу, которую знала и кивает, как бы подтверждая слова Миши, а чуть позже говорит: — Она с момента линейки пропала. Давно уже «перебеситься» должна была.

***

      Алёна в себя более менее приходит только тогда, когда тучи на небе успевают разойтись, солнце в центр вылезти и обратно через пару часов залезть.       Тело болеть уже перестаёт и становится снова тяжело от мыслей. И ладно бы в голове что-то новое было! Так нет же, всё по одному кругу: сашасашасаша.       Алёна болезненно жмурясь, наконец впервые за пару часов поднимается. Ноги откликаются только грузной болью, она ещё и ладоням во что-то уткнуться успевает — тоже больно достаточно. Она поднимается на ноги, чуть шатаясь и замирает, осматриваясь вокруг.       По ногам характерный для вечернего времени холодок пробегается. Алёна хмыкает сама себе и пытается вспомнить, что было все эти часы. Что было весь день, даже будет правильнее. Судя по всему, уже натурально вечерело.       В голову ничего не приходит. Она помнит, что было утром, и как бежала до леса, а потом — совсем ничего. В голове просто пробел с озвучкой белого шума.       Девчонка бредёт к дороге. Ходить, опять же, больно, и она ощущает себя одной сплошной болячкой. Когда доходит до желанной дороги из крупных камней, выдыхает спокойно и снова пускается в долгую ходьбу. Идти нужно прямо, так что внимательность тут ни к чему и Алёна падает глубоко в свои мысли, попутно пиная камни.       Интересно, её ищут? Наверняка ищут. А как долго? Лена ищет одна? Со Славиком? Рассказывала ли она Светлане Михайловне? А Ира, интересно, перезванивала ли? Если перезванивала, то Света, наверное, точно в курсе её пропажи. — Весёлый вечер будет, — шепчет себе под нос Алёна и нервно смеётся.       Когда доходит до ворот, её почти сразу же хватает под руку тот самый охранник из сторожки, и охая и ахая, тащит её чёрт знает куда. Из его невнятной речи, позже становится ясно, что в Дружинным дом.       Вечер и вправду обещает быть насыщенным! — Швецова, наконец-то! Где тебя черти носили?! Ты вот… ты вот у меня сейчас попляшешь! — с ходу кричит на неё Света, вся красная от истинной злости.       Алёна смиренно кивает, слушая её и полностью соглашаясь со всем тем, что её ожидает. — Что ж, я люблю танцевать.       Через пару минут светиных криков, в её кабинет подтягиваются Лена и… Саша? Лена, от волнения, должно быть, бледна нездоровой меловой бледностью, но всё равно зла настолько, что её аж потряхивает, хоть она молчит, смиренно ожидая пока Света договорит то, что начала до их прихода. А Саша позади неё… Саша на вид спокойная. Но аура у неё настолько гневная, напряжённая и разъярённая, что становится понятно почти сразу, от одного коротенького взгляда на неё — она злее всех присутствующих здесь, вместе взятых. — Ты понимаешь, что ещё чуть-чуть, и тебя бы тут уже наряд милиции по лесу искал?! — зашипела Лена, когда Света окончила свой монолог. — Ага, — откликается Алёна, безразлично глядя на свои окровавленные от царапин руки. — Ты мне ещё попререкайся тут! Бесстыжая! — Я не пререкалась. — Алёна, закрой рот!       Она поджимает губы и из под лба поглядывает на троицу. На двоицу, если точнее. На подозрительно спокойную, как затишье перед бурей, Сашу, смотреть было в разы страшнее, чем на откровенно взбаламученных Лену со Светой.       Они что-то ещё кричат вдвоем следующие пару минут, что-то объясняют и давят на совесть, но Алёна особо не слушает. Носом шмыгает и иногда поддакивает, вызывая тем самым новый шквал оров. — Александра Олеговна, скажите что-нибудь! Может быть хоть Вас, она удосужиться послушать! — надрывно последний раз вскрикивает Лена и все замолкают.       Даже сердце алёнино. Оно замолкает будто бы навсегда, напрочь забывая, что нужно биться. — Я поговорю с Алёной, — проводясь языком по внутренней стороне губы и невозмутимо глядя в противоположную от всей катавасии сторону, спокойно отвечает Саша. Она говорит вроде бы и спокойно, а вроде бы и громче всех остальных за этот вечер. — Так как я, брала на себя дополнительную ответственность за Алёну, и к сожалению, сегодня с ней не справилась, позволите ли Вы мне, лично провести с ней воспитательную беседу? — она выжидая разрешения, смотрит на Лену со Светой. А те, предательницы чёртовы, любезно соглашаются, мол, «идея хорошая»!       Они выходят из кабинета. Алёна провожает их обреченным взглядом и сильнее вжимается в стул, на котором сидела. Саша за ними дверь на ключ закрывает. Разворачивается, строго смотрит на Алёну. И молчит всё, издевается над ней. Потом медленно идёт к окнам, закрывает их, прямо вместе со ставнями и Алёна в мыслях настраивается на то, что её через пару минут мучительно убьют и никто даже заметить не сможет, а она, надеясь на спасение — сбежать.       Саша с минуту её рассматривает. Что-то для себя решает; кивает, опять же, самой себе; и выходит из кабинета, снова за собой дверь заперев.       Алёна непонимающе сидит не двигаясь какое-то время, а потом оглядывает кабинет. На светином столе бардак: красный телефон этот злосчастный частями раскинут, ручки и бумаги небрежно валяются, и лезвия для канцелярских ножей-чинок разбросаны: словно рассыпаны в спешке.       В голове пролетает глупая, но настойчивая мысль и Алёна опираясь на то, что хуже уже быть не может, подрывается с места, хватая со стола лезвие.       «Лучше пусть будет больно так, чем на душе. Я уже не вывезу», — успокаивает она саму себя и резким движением по руке проводится. Перед вторым порезом время тянет, потому что резкая боль с заторможенностью растекается по запястью, сбивая её с настроя. Лезвие над рукой так и держит, закусывает губу, решаясь. — Э-эй, — вдруг раздаётся сашин голос позади. — Ты чё творишь, Алёна?       Она за пару секунд оказывается рядом, в то время как Алёна, осторожно пятится назад, острого предмета из рук так и не выпуская. Сашин флегматический и выдержанный вид испаряется и она робко мнётся на месте, с яркой тревогой в глазах, глядя на Алёну.       Алёна в этот момент наконец решается и прямо на глазах у Саши, уже как-то бесконтрольно, второй раз себя режет. Саша делает выпад вперёд, пытаясь лезвие из рук выбить, но неудачно — потому что Алёна ещё дальше назад пятится. — Алён, ты дура совсем чтоли? Прекрати, убери лезвие! — Какая тебе разница? — безразлично шепчет Алёна и уже стекленеющими от влаги глазами на девушку аккуратно посматривает. — Я не хочу, чтобы ты себе больно делала, чёрт возьми! — Пофиг, — хмыкает Алёна и опять заносит ножик над кожей.       Саша растерянно бегает глазами по помещению. Видит разбросанные на столе бесчисленных маленькие ножички и как последнюю мольбу-надежду восклицает: — Пофиг?! То есть, на меня, теперь пофиг? — Ага, — кивает Алёна и чувствует как по щеке слеза стекает предательски.( Сколько в ней вообще слёз?) — И пофиг, если я порежусь?       В следующий миг, когда Алёна поднимает глаза на девушку — та уже решительно прижимает к коже лезвие, с вызовом глядя ей в глаза. — Ты чё делаешь..? Дура совсем!       Алёна метнулась к ней, удачно выбивая острый предмет из рук. Краем глаза замечает, что та всё таки успела порезаться. Держит её за руки мертвенной хваткой и очень вскоре осознав то, как та её подловила, истерично просит: — Оставь меня, пожалуйста, не лезь! — Да не оставлю я тебя! Успокойся! — Саша теперь сама её за руки берёт, чтобы та не убежала снова. — Почему-у? — почти провыла та, пытаясь вырвать свои руки из чужих.       Саша её отдергивает, сильнее за запястья хватается и поддается вперёд — Алёна не успевает понять, что происходит, как та оказывается в ужасной непозволительной близости с её лицом, а потом накрывает своими губами её собственные. Дыхание спирает и разум, будто бы тоже. Саша целует напористо, смело, умело. По крайнее мере, точно умелее, чем целовала вчера она. Алёна как-то криво пытается ответить, но помимо того, что она целоваться, в общем-то, не умеет, ей ещё и не до конца понятно: реальность это или нет. Так что, выходит, не очень хорошо. Алёна в сашиных руках совсем обмякает и перед тем, как разорвать поцелуй, Саша из её ладоней аккуратно вынимает лезвия и со звоном бросает на пол.       Отстраняется и смотрит ей в глаза. Одной рукой продолжает удерживать её за запястье, а второй волосы заправляет за уши и после по щеке гладит. Улыбается нервно и говорит: — Мне не без разницы, потому что я… Я тоже в тебя влюблена, — выдыхает Саша и в скованной улыбке поджимает губы. — Но… Как же… Вчера ты… — Давай ты сядешь? — взглядом указав на дрожащие алёнины колени, спросила Саша. Алёна отрицательно кивнула и девушка добавила: — Впрочем, я не спрашивала.       Саша усаживает Алёну на стул, на котором она сидела во время «допроса» и подтягивает к себе аптечку, которая была брошена на полу. Завидев робкий вопрошающий взгляд девочки, она поясняет: — Ходила за ней, когда ты вдруг решила… Ну, ты поняла. Ты и так, дурочка, вся в ссадинах, теперь ещё и… — говорит обрывисто, с укором. Обильно поливает вату из аптечки перекисью и аккуратно обрабатывает новые порезы, под болезненное шипение. — Не дёргайся, лучик, потерпи, — успокаивающе шепчет она.       После новых порезов, переходит к ранкам, полученным в лесу. Их уже вовсе не больно обрабатывать, боль в них — уже какая-то отчасти привычная.       Закончив, Саша специально-медлительно складывает всё назад в аптечку. Потом молча кладёт голову на колени девочки и бесцельно гладит её ноги, пусто глядя в пол. — Я противна тебе? — тихо спрашивает Алёна. — Нет. Что же ты говоришь, глупышка? — Я просто не понимаю почему вчера ты…       В дверь с напором постучали и девушки одновременно перевели взгляд в её сторону. Светин голос по ту сторону попросил быть у директора через пару минут. Алёна сокрушенно хныкает( ведь они только пришли к чему-то единому!) и невольно хватается за сашины руки, будто бы она сейчас может что-то сделать в этой ситуации. — Пойдём, лучик, — Саша подбадривающе ей улыбается и встаёт, продолжая в ответ держать её ладони. — Пора пить горькую чашу ответственности, — усмехается вдобавок кратко и нервно.       Алёна печально шмыгает носом, поднимается вслед за девушкой и задерживает на ней пристальный взгляд. Когда они подходят к двери и Саша уже заносит руку, чтобы отпереть замок, Алёна её останавливает, разворачивая к себе. Сначала нерешительно молчит, пряча от девушки глаза, а потом очень быстро приподнимается на носочки и целует её в губы. Аккуратно так, едва касаясь, будто бы прекрасный сон боясь спугнуть. Саша отвечает охотно и когда они друг от друга отстраняются, обнимает её, зарываясь носом в длинные волосы.       Алёне больше совсем не тревожно. Ведь Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила! — Ей уже точно никуда от этих чувств не деться. Но прятаться уже и не хотелось, имея знание, что Саша изводилась от того же. Только немного жаль, что их сбили с такого желанного разговора. — Саш, — тихо тянет Алёна и гладит девушку по щеке, пальцем очерчивая скулу. — Мы ведь ещё поговорим об этом?       Девушка растерянно кивает, куда-то ей в шею, и Алёне этого хватает просто вдоволь.