Слепой мир

      Иван Иванович выглядел хуже, чем в самом скверном сне.       Алёна исподлобья наблюдала за тем, как директор носится-суетится по своему кабинету и ничего не могла сказать. В душе ещё дрались все те чувства и события, случившиеся в этот день; на губах ещё фантомно ощущались сашины поцелуи, а в голове тяжеленным грузом повис вопрос: что с мужчиной? Всё смешалось и она, под гнётом разного вида волнения, смиренно и растерянно сидела на мягком кресте, не зная с чего начинать.       Директор выглядел постаревшим на приличное количество лет. Хотя с прошлой их встречи, когда она так близко могла его рассматривать, прошло совсем немного времени. Всего две недели! И хотя для неё, эти самые две недели послужили огромным переворотом, в какой-то степени началом новой жизни(ведь, как раньше уже ничего точно не будет), для него — это время было не таким долгим. Алёнины перевороты ни в каком виде не шли вровень с переворотами Ивана Ивановича: тот за эти дни стал до ужаса болезненным: у него были сильные тёмные круги под глазами, волосы, едва ли не все повыпадали, он стал худее и тоще, был бледен, медлительнее и руки его были в вечном треморе.       Он болен? Нет, это глупый вопрос. Конечно, он болен! Не выглядит так здоровый человек. А если он болен и эта болезнь в такой геометрической прогрессии брала своё — почему он всё ещё был здесь, в Первомайском? — Ну, рассказывай, — беззлобным тоном наконец говорит мужчина и садится напротив Алёны, перед этим поставив перед ней кружку с горячим чаем. — Ты весь лагерь на уши подняла! Мы все лично территорию обшаривали.       Под «мы все», наверное, имеются ввиду элиты лагеря. Алёна кратко усмехается, представляя как Светлана Михайловна и Мария Александровна в компании физрука(те на дух его не переносили), цапаясь бродили по лагерю, заглядывая во все укромные местечки. Ничего забавного на самом деле, но их перепалки всегда были занимательными. — Спасибо за чай, — хмыкает Алёна и зябко поёживается. — Мне жутко стыдно, — искренне говорит она и поджимает губы. Чувство жгучего стыда пришло к ней только в кабинете директора, после того, как довелось заметить по-настоящему вымученные лица Лены и Светы( даже она вызвала жалость) и обеспокоенного директора. — Я просто… запуталась? — скорее вопросом, нуждающимся в подтверждении, а не самим утверждением, отвечает она, словно прикидывая: подходит такой ответ или нет? — В лесу лучше думалось. Поэтому я сбежала. Правда, лучше там думалось о проблеме, чем о последствиях. Это очень глупый поступок, сейчас я его полностью сознаю и готова понести любое нака… — Алёна, — обрывает он её на полуслове и она удивленно замирает на месте, поджав губы. — Что случилось? — На самом деле ничего, — тихо говорит она. — Взросление? Не знаю. Просто всё сейчас очень спутанно. — Ладно, — тяжело усмехнулся он. — Понимаю. Совсем не помнится какого это — быть подростком, но точно осталось в воспоминаниях то, что взросление — самая поганая штука. Тебе ведь уже пятнадцать? — Шестнадцать. — Даже так… — он улыбается, как-то так по-доброму; улыбкой, навеянной от хороших воспоминаний, но одновременно и с оттенком горечи от сознания ушедшего времени. — Помню тебя ещё совсем мелкой. — А я Вас, ещё чуть моложе, — Алёна слабо улыбается, действительно пытаясь собрать в голове образ того мужчины, которого видела ещё тогда, будучи в пятом отряде. Она смутно помнила то время, на самом деле. Но это было отличной подводкой к тому, чтобы узнать о состоянии директора. — Знаете, это конечно не моё дело, но… Вы выглядите болезненно. Как Ваше самочувствие? — Алёна раскрепощается и поддается вперёд, уронив локти на стол и подперев ладонями подбородок. Она внимательно уставилась на Ивана Ивановича, пристально рассматривая его внешний вид. — Всё хорошо, Алёна. Спасибо за переживания. Я уже не молод, — он снова грустно улыбается. — Старость берёт своё. — Берегите себя, — единственное, что приходит Алёне на ум и она конфузливо откидывается на спинку стула, поджав губы.       Какое-то время они молчат, пока Иван Иванович с громким вздохом не говорит: — Ладно, что же нам просто так сидеть… В общем, я могу брать с тебя обещание, что больше таких инцидентов не будет?       Алёна охотно кивает. — Договорились. Честное пионерское? — Честное пионерское! — Если что-то случится: знай, что ты всегда можешь попросить помощи, ладно? — Я знаю, Иван Иванович, — она тепло улыбается и вспоминает, как в детстве бегала к другу-директору жаловаться на мальчишек, которые не брали её играть, ведь «она же девчонка». — Тогда ступай. Ты, стало быть, устала. И извинись перед своими вожатыми, хорошо? Они очень волновались. Насчет Светланы Михайловны не знаю… — они с Алёной сталкиваются взглядами и прекрасно зная светину натуру, усмехаются одному и тому же. — Но Елена Николаевна целый день места себе не находила и Александра Олеговна едва не плакала. — Правда? — Правда. Я, между тем, тоже переживал: ты в эту смену совсем не заходила и я даже представить не мог, что у тебя в голове творится! Если что, хоть о старике думай, — он самоиронично смеётся. — Мне правда очень стыдно перед Вами. Простите, что заставила волноваться. — Ничего. Главное, больше не теряйся. Приходи поговорить, если что. А теперь иди отдыхай: хватит с тебя сегодня.       Алёна благодарно ему улыбается и дождавшись тишины, для убедительности в том, что беседа завершена, встала со стула и спешно прошла к выходу. — До свидания, Иван Иванович. Извините меня ещё раз. Я Вас обожаю, — она ещё раз неловко улыбнулась и юркнула в коридор.       Рядом с дверью, на скамейке, в полусонном состоянии сидела Лена. В силу того, что она одной ногой была в царстве Снов — вожатая заметила её возвращение не сразу. И за это время Алёна успела разглядеть её и по второму кругу окунуться в лужу стыда и вины: Лена была растрепанной, тоже с синяками под глазами и просто до ужаса уставшей. Об усталости не говорило что-то одно, конкретное: просто было понятно, что она — как выжатый лимон, от неё почти ничего не оставалось. — Лен, — тихо зовёт её Алёна и та сразу подскакивает на месте, испуганно глядя по сторонам. — А… Алёна, — растерянно, но одновременно с пришедшим спокойствием, отозвалась она. Девушка прокашлялась, зачесала назад волосы рукой-импровизированной-расческой и надев маску невозмутимости, сурово зыркнула на Алёну. — Лен, прости меня, — виновато выдавила из себя девочка и села рядом, слабо обнимая вожатую. — Я дура. И эгоистка. Ты этого не заслуживаешь. — Ты подлизываешься? — с сомнением спрашивает та. — Это в моём духе, соглашусь, — тихо произнесла Алёна. — Но не в этот раз. Мне правда жаль, что так вышло. Я вообще о тебе не думала, — она шмыгнула носом и задумалась. Ей и вправду было искренне стыдно. У них с Леной были странные взаимоотношения, но Алёна её любила. Лена была с ней почти каждую смену, она знала её, как облупленную — она вырастила её; Лена была огромным составляющим Первомайского и без неё, лагерь был бы не таким. — Ты крутая, Лен. Я люблю тебя. И я знаю, что раздражаю тебя, но всё равно очень-очень люблю. Простишь? — Если ты думаешь, что отделаешься от моей любви, просто выводя меня из себя — ты очень ошибаешься, — Лена по-доброму смеётся и как-то по-матерински её обнимает, перед этим потрепав по макушке. — Прощаю. Но если ещё раз такое повторится — я найду розги и… — Ой, ну так хорошо начиналось же….

***

      Сегодняшней ночью потолок был необычайно красив. В комнате было весьма прохладно, хоть и окна с дверью были закрыты; и Алёна усердно куталась в одеяло по самую голову. Соседки уже спали, что было, на самом деле, большим разочарованием — Алёне бы очень хотелось с кем-то поговорить. Сна не было ни в одном глазу, хоть тело и изнывало от болезненной усталости. Мысли были до безобразия разными и неспокойными, желалось как-то от них отделаться хотя бы на пару минут.       Спустя час ворочаний на одном месте, уже как какое-то весьма каноническое и логичное событие, произошло следующее: в окно постучали. Алёна была уверена, что это со стопроцентной точностью был кто-то из друзей, но приподнявшись, очень для себя неожиданно наткнулась на сашино довольное и заговорщическое лицо. Алёна на это даже особо как-то и не рассчитывала: Саша будто бы ещё тогда, в злополучном светином кабинете, очень четко дала понять, что все разговоры определенно откладываются на потом.       Вожатая одним кивком сказала, что по-обыденному будет ждать Алёну у входа и той, больше никаких указаний не потребовалось: она пулей вскочила с кровати, взяла с собой одну только джинсовку и вылетела на крыльцо. — Ну, поговорим? — спрашивает Саша и устало улыбается.       Алёна осторожно кивает и девушка протягивает ей руку. Охотно уронив на её ладонь своё запястье, девчонка подходит к ней совсем близко и одним взглядом вопрошает, где им теперь скрыться от лишних глаз. Саша этот вопрос улавливает и тут же озвучивает: — Не против уйти на то поле? Которое ты мне показала. — Не против, — отзывается Алёна и коротко улыбается. Поле кажется ей самым-самым удачным местом для грядущего диалога. Хотя возможно, удачным местом ей сейчас показалось бы что угодно, озвученное устами Саши.       Они идут к задуманному месту в полной тишине. Алёна заметно нервничает и дрожит от неизвестности, а Саша, чувствуя все её эмоции и морально, и физически, успокаивающе гладит её по руке или изредка бросает подбадривающие фразы.       На поле чуть-чуть по спокойнее. То ли место хорошее, то ли это от того, что Алёна целиком и полностью плюхнулась в высокую траву, переставая видеть Сашу.       Та откуда-то сверху мягко смеётся и садится рядом. Рядом, но не достаточно для того, чтобы было видно её лицо среди густых порослей.        — Ты знаешь, что это неправильно? — спрашивает напрямик. Алёна шумно выдыхает и сразу откликается: — Знаю. — И грешно. — Почему влюбленность — это грех? — Алёна всё таки приподнимается и передвигается к Саше, чтобы видеть её, набравшись чуть-чуть смелости. — Разве это не самое светлое чувство? — Не знаю, — неоднозначно говорит она и опускает взгляд. Нервно теребит в руках какой-то колосок, сгибая его в витиеватые, но бездумные формы. — Слышала про Содом и Гоморру?       Алёна закатывает глаза, на миг думая, что этот разговор точно безнадёжен. Она разглядывает Сашу и вдруг чувствует, что они совсем поменялись ролями. Теперь Саша стушевалась и зажалась до предела, отводя от неё стеклянные глаза, а она, вдруг преисполнилась сильным чувством уверенности — ей срочно нужно было перебирать на себя всю инициативу. Она придвигается ещё ближе, с осторожностью, но радикальностью, беря Сашу за руки — аккуратно и медленно, наблюдая, не одернется ли она.  — Содом и Гоморра были уничтожены за распутство. Думаешь, мы — распутные девчонки? — Алёна слабо улыбается и кладёт ладонь на сашину щёку, ласково поглаживая, едва ли касаясь к коже пальцами. — Ну… ну посмотри на меня.        Саша шумно вздыхает, проглатывает ком в горле и поднимает глаза на Алёну: они отчего-то виноватые и донельзя уставшие. Долго молчит, но пару раз успевает отрыть рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз медлит, словно пробуя на вкус слова, желавшие получить огласку. В итоге очень быстро, кратко выпаливает: — Ты нет, я — да.  — Чего? — Алёна непонимающе выгибает брови домиком. — С чего бы это?  — Ты светлая, ты слишком светлая для этого… Это из-за меня… — неразборчиво шепчет она.       Алёна молчит совсем изумленно. Эта Саша была так не похожа на привычную, вселяющую уверенность во все свои даже на ходу обдуманные(то есть, совсем необдуманные) действия. — Если ты считаешь это распутством, то распутны мы обе. Распутные женщины? Пусть будет так.       Саша чему-то усмехается, коротко вздрогнув. Опять поднимает на Алёну глаза, слабо вымученно улыбается и шепчет: — Женщина, блин, нашлась. — А ты сомневаешься в моей принадлежности к женскому полу? — Алёна тоже глупо улыбается. — Нет, — Саша откидывается на спину, удобно укладываясь на траве и растягивая время молчания. — Девочка ты ещё только. — Так говоришь, будто бы намного меня старше, — Алёна перебирается вслед за Сашей и нависает над ней, расставив по обеим от её головы сторонам руки. — Распутные девочки. Так лучше?       Саша усмехается, приподнимается, коротко целует её губы и валит на себя, тут же за этим заключая в объятия. — Если тебя не устрашает закон, природа и Библия, то последнее препятствие… — Ещё скажи, что у тебя муж есть, — тихо комментирует Алёна с кратким смешком. Саша напряженно замолкает и договаривает только тогда, когда Алёна нервно тыкает её пальцем в бок. — Почти. Свадьба через год примерно.       Алёна шокировано молчит и отстраняется от девушки. Та её молчание не прерывает наивно ожидаемым «да я пошутила!» ни через минуту, ни через пять. Она привстаёт, молча смотрит в сторону, переводя дух и единственное, что отвечает: — Чё?