Слепой мир

— Это же низко! — Алёна хмурится от накипающей злости. — Ты изменяешь своему мужу?       Становится по-неоднозначному обидно. Чувства смешанные и Алёна не может выделить какую-то одну причину обиды, но однозначно становится очень неприятно и грязно. — Он мне ещё не муж… — Ну жениху! Сильно положение не меняет. — Фактически, изменяю, но… — О, как прекрасно! Ещё и меня в это втянула. Почему ты сразу не сказала? — Так говорю ведь! И ты даже ещё не выслушала!       Алёна тупит взгляд в свои руки. Потом решительно встаёт на ноги и поджав губы, говорит: — Я думаю, что всё, что между нами успело произойти, должно остаться нашим секретным воспоминанием. Разберись сначала со своими уже имеющимися отношениями, прежде чем торопиться за чем-то новым, — она запихнула руки в карман, нерешительно прокатилась пару раз с пятки на носок, словно прощупывая землю, а потом развернулась, поникнув окончательно. — Алён, стой!       На секунду Алёна послушно замерла, но быстро продолжила путь назад дальше, только сильнее опустив голову и сильнее сжимая в карманах ладони.       Саша ринулась за ней и быстро преодолев возникнувшее между ними расстояние, схватила Алёну за плечо. Та нервно отдёрнулась и только ускорила шаг. — Это Егор! За Егора я должна выйти замуж… — выкрикнула Саша и девчонка замерла.       Алёна обернулась и не веря, уставилась на Сашу. Потом её пробило на эмоции и она, сведя брови к переносиц, скривилась в маске непонимания. Пару раз отрицательно качнула головой и тихо, невольно хмыкнула. У неё в голове очень резко промелькнула пара картинных сцен и пазл сложился воедино. То, как они ссорились; то, как ревностно и по-собственнически Егор вечно одергивал Сашу, после чего она становилась донельзя грустной. Сашин синяк и разбитая губа. Вдобавок всплыли в воспоминаниях и рассказ Черных о горе-соседе в лице Егора, и нечеловеческий оскал на лице Белова в ту злополучную ночь и пятна крови на его футболке; Рыжик, с зияющей красной раной вдоль всего тела. Сердце ужасно защемило и бросило в неконтролируемую дрожь. Алёна подняла взгляд и хрипло прошептала: — Нет… Нет, Саш… Почему он? — Я не хочу этого… Но у меня нет выбора, — она поджимает губы, как-то виновато, будто бы за что-то извиняясь. — В смысле нет? Почему? — мимолётная злость на Сашу, меняется дикой злостью на Егора и сильной ненавистью к нему. Взгляд вожатой стал таким печальным, что от него просто дурно становится! Алёне очень сильно захотелось вмазать Белову, только потому что Саша в моменте сильно потухла при речи о нём; ей было даже страшно представить какие чувства будут бушевать внутри, если Саша расскажет полную историю. — Он тебе угрожает? Это задумка родителей? Но… всегда же есть милиция!       Саша нервно смеётся, закусывая губу. Она устало трёт глаза, поднимает вверх изведенный взгляд и отвечает: — Нет никакой милиции, когда у тебя нет денег и связей.       Саша усмехается пару раз, горько и предистерично. Опять опускается на траву и замирает, на какое-то время тупо уткнувшись лбом в колени. Алёна недолго стоит в растерянности, а затем садится рядом, аккуратно кладя руку ей на плечо, в поддерживающем жесте: — Деньги? Ну… может я смогу помочь?       Саша опять смеётся и чуть пододвинувшись, утыкается лбом Алёне в грудь. Нервно перебирает её волосы, рассыпавшиеся почти до солнечного сплетения и снова тихо говорит: — Ты не понимаешь о каких деньгах идёт речь.       Алёна стиснула зубы и поджала губы. Тяжело задышала, в легкой панике и обвила руками сашино туловище, слабо её обнимая. Саша только сильнее к ней прижалась, словно прячась в ней от всего остального мира. Хотя обычно происходило наоборот. С минуту висит свинцовая ватная тишина, а потом Саша, понимая, что Алёна совсем в растерянности, тихо заговаривает: — Я познакомилась с ним ещё два года назад. Или даже три… Сначала просто общались, потом он встречаться предложил. Он тогда ещё святым совсем был, ну, знаешь как при первом впечатлении кажется? Я и повелась на это, мне казалось, что он мне тоже по-настоящему нравится. А всю гниль я уже поняла слишком поздно. Хотя, поняла ещё даже раньше, но глаза открывать до последнего не хотелось. — В смысле — слишком поздно? — Понимаешь, Егор он… — она прерывается, подбирая слова. — Не такой как мы. У него нет чувств. А если и есть, то со временем они притупляются. Ему нужен образ, идеальный; красивая картинка. И я оказалась для него самым подходящим вариантом для составляющей части картины. Он уже успел меня выбрать и куда-то уйти теперь невозможно. — Я не понимаю… Почему? — Когда я ушла от него в первый раз, его отец распорядился приказом об увольнении с работы моего отца. И после этого, он не мог устроиться вообще никуда, пока я не вернулась к Егору. Он несколько раз трогал моего брата — который, черт возьми, только из октябрят вышел! — она тихо хныкнула, то ли от воспоминаний, то ли от безнадежности. — Мне тогда этого хватило. А во второй раз, когда я уже не выдержала, он просто избивал до полусмерти уже меня. Ему уже не важно, что я не испытываю к нему никаких чувств, даже образ, кажется, уже ушел на второй план. Такое ощущение, что он уже просто наслаждается моей болью. Я не сомневаюсь в том, что если уйду вновь — он меня вовсе убьёт. Где бы я не была — он всегда меня находит. Он всегда рядом и от него нет никакой защиты. — Но почему милиция ничего не делает? Ты ведь обращалась? — Да у них тысяча моих заявлений уже. Всё разбирательство заканчиваются тогда, когда появляется фамилия «Белов», — последние слова она практически выплёвывает с яркой горечью в голосе и тихонько всхлипывает. — Поэтому я тебя тогда оттолкнула… Я побоялась, что Егор может заметить и… — она совсем начала тонуть в коротких всхлипываниях и Алёна принялась гладить её по спине, шепча успокаивающие слова. — Ну, перестань. Мы в любом случае сейчас вместе и он, при всём желании, не сможет нас тут найти. Ну… Саш. — Он уже тебя ненавидит, Алён… А если как-то раскроется всё это, то ненависть перейдет в ярость и мне даже думать страшно о том, что может случиться, — она беззвучно содрогается и шмыгает носом, то и дело потирая руками глаза. — Я виновата… Прости меня, Алён, я не должна была давать тебе намёков, не должна была признаваться… Просто, я так переживала весь день, что ты что-то сделаешь с собой из-за меня и в итоге… не сдержалась? Мне показалось это единственным верным выходом, чтобы сделать тебе лучше, — сбивчиво шепчет она, прерываясь на всхлипы. — И ты сделала ведь, в итоге, — с слабой тенью укора добавляет она. Чуточку отстраняется и берёт пострадавшую от самоистязаний алёнину руку. Они обе молчат: вожатая задумчиво поглаживает забинтованное запястье, как бы вновь извиняясь, а Алёна просто тихо пытается переварить в голове всё то, что выпалила на неё девушка. Саша в итоге шумно вздыхает и резюмирует: — Шрамы, наверное, останутся. — Цветами порастут, — парирует Алёна и слабо улыбается. — А почему не должна была признаваться? Ты ведь шла к этому, — переводит тему она и наконец-то озвучивает висевший в голове вопрос. — И вообще, ты тоже делов наделала, — с ответной укоризной говорит Алёна, завидев на сашином запястье тот самый порез, на который та, кажется, никакого внимания так и не обратила, потому что он — был нерадиво обрамлён кровавыми подсохшими подтёками. — Где твоя спасательная сумочка, которую ты везде с собой таскаешь?       Саша слабо усмехается. Кивает через плечо куда-то позади себя и говорит: — Где-то там валяется.       Алёна вглядывается в зелёную темноту и найдя слившуюся с теменью сумку, подтягивает её к себе. Сумка внешне хоть и совсем маленькая, внутри оказывается вовсе безграничной — там просто огромный кладезь всего подряд для всех подряд ситуаций. С горем пополам выудив из сумки «экстренной помощи» пластыри, уже заканчивающуюся вату и бутылёк с перекисью водорода, она уселась поудобнее, притягивая к себе сашину руку. Теперь её очередь помогать. — Так приготовилась, словно я умру, если ничего с этим чудом не сделать, — со смешком прокомментировала Саша. Алёна глянула на неё не приемлющим больше слов взглядом и та опасливо спрятала глаза. — Ай, — вдруг шикнула девушка, когда Алёна внезапно приложила к ранке смоченную перекисью ватку. — Я серьёзно так глубоко порезала чтоли..? — Ага. Дурашка. — Кто бы говорил.       Обработав порез и приведя его в более менее приличное состояние, Алёна перекрыла его пластырем и аккуратно погладив сашину кожу, спросила: — Какие цветы — твои любимые? — А… Ромашки..? — Значит, будем ждать, пока порезы порастут ромашками, — она вздохнула и принялась возвращать всё обратно в сашину необъятную сумочку.       Саша шмыгнула носом и уставилась в небо, что-то обдумывая. — И как ты вообще до этого додумалась? Как шрамы связаны с цветами? — Напрямую, — бросила Алёна таким тоном, словно Саша задавала до ужаса глупые вопросы. — О, а это что? — Что? — вторила Саша, переведя взгляд на девчонку. — Тетрадь, — ответила та, пялясь в недры сумочки. — Можно посмотреть? — Тетрадь? — как-то испуганно переспросила Саша. — Не стоит… — Ну ладно, — смиренно отозвалась Алёна, но попутно успела разочарованно вздохнуть. — А что в ней? — Стихи. — Стихи? Твои? — она загорелась огоньком огромного интереса. — Есть пару… — Саша заметно напряглась. — Но в основном там выписаны мои любимые стихи. Бродского. — М-м… — протянула Алёна. — А почему взглянуть нельзя? — Не заслужила, — отшутилась Саша и нервно улыбнулась. Она аккуратно переняла сумку, застегнула её и отложила назад. — Потом как-нибудь покажу. — Правда? — Угу. — А почему не сейчас? — Потому что они особенные. — А если они особенные, зачем ты носишь их в сумке, которую таскаешь всегда и везде? — пытливо, всё никак не унималась Алёна. — Господи, Швецова, — устало протянула Саша с улыбкой. — Ты невыносима! — А всё же? — Когда мне плохо — я перечитываю их. Становится спокойнее на душе, — неохотно объясняет она. — Поэтому, на всякий случай, они всегда рядом.       Алёна кивает, принимая информацию, но что ответить не находит. Да и видит, что Саша не сильно горит желанием продолжать эту тему, так что даже не напрягает мозг, чтобы придумать ответ. Они снова долго молчат, пожирая друг друга взглядом, пока Алёна не вспоминает про так и не полученный на себя ответ вопрос: — Так… почему ты не хотела признаваться?       Выражение лица Саши тут же меняется. Они оттягивали кульминацию этого разговора до последнего. Всё отшучивались и говорили, откровенно, о наиглупейших на контрасте с насущней темой, вещах. А теперь бежать уже точно некуда.       Саша закусила губу и отвела от Алёны взгляд. Потом прикрыла глаза и на одном дыхании выпалила: — Потому что у нас ничего не выйдет, — на мгновение она сбилась. — Мне казалось… что эти чувства — высшая степень сумасшествия, а сумасшедшими мы обе быть точно не можем — не думала я, что всё взаимно! И намёки были только мимолетной слабостью и я была уверена, что для тебя они невесомы и незаметны. — Ну да! Целовала ты меня очень незаметно и с героями романтической картины сравнивала невесомо, — с неоднозначными чувствами фыркает Алёна. — Ты слишком прекрасная. — Чего? — Алёна стопорится, не совсем понимая к чему эти слова именно сейчас. — Я восхищена тобой до бесконечности и… это всё было в каком-то слишком сильном очаровании, я совсем себя не контролировала: ни слов, ни действий. — Что во мне очаровательного? — со смешком интересуется Алёна. — Господи, да всё! Твоя внешность — никакие Афродиты с тобой не сравнятся; твои мысли; твоя, в конце концов, музыка! Мы знакомы с тобой всего пару недель и многое, в особенности последнее из перечисленного, — она делает акцент на этом предложении и тянет короткую паузу. — Скрывается за ширмой. Я знаю только крохотную частичку тебя — и уже буквально схожу с ума от того, что мне довелось с тобой познакомиться.       Алёну будто бы обмакнули в палитру, пестрящую красными оттенками. Она улыбалась краем губ и смущалась до невозможности — но ответить пока ничего не могла. Только посильнее обнимала Сашу, хотя казалось бы: куда ещё больше? Потом, навеянная приятными словами эйфория, испарилась и Алёна из всего потока сказанного выделила для себя фразу «Потому что у нас ничего не выйдет» и вдруг стало очень-очень тревожно — она уже успела окунуться в лужицу маленького счастья и теперь просто взять и позволить этой лужице высохнуть — будет выстрелом в спину для них обеих. — Я не верю в то, что у нас ничего не выйдет. Наши чувства ведь взаимны? Как выяснилось, взаимны. Разве нам нужно что-то ещё?       Алёна прекрасно понимает, что помех чрезмерно много. Но ей уже совсем всё равно. На Егора — всё равно было изначально, на мнение общество стало плевать сейчас. На беспокоящий весь день факт болезни теперь тоже. Даже если это и вправду болезнь — больны ведь, тогда, в любом случае они обе. А в таком раскладе событий — уже ничего не страшно. Пусть они и больны, это ведь никому не помешает?       Саша устало провыла что-то нечленораздельное ей в грудь. Потом выпуталась из ослабевших объятий и взяла Алёну за руки, смотря ровно ей в глаза. — Даже если не брать в счет то, что наша влюбленность, она… Она неправильная, — Саша отводит взгляд в сторону, явно очень не желая говорить, то, что было на уме. — Есть Егор. Который никуда не денется. И я не хочу, чтобы ты как-то пострадала от его рук. А это, поверь, рано или поздно может случиться. — Да плевать на него! — нервно пыхтит Алёна, которую имя «Егор» уже заставляет передернуться от раздражения. — Нет, ты просто не можешь понять его жестокость… — Понимаю я всё! Я знаю, что он тебя бил даже тут — в лагере! Я знаю, что он… что он забил Рыжика грёбанным камнем! Живого, черт возьми, кота! — на этой речи она совсем выдыхается и на глаза наворачиваются слёзы — глаза просто дрожа стекленеют, но щёки пока не намокают. Саша в ступоре молчит. — Дай нам шанс… Не обрекай себя на прохождения ада в одиночку. Ты ведь заслуживаешь счастья, почему ты ставишь на себе крест? Даже если… даже если я останусь для тебя простой лагерной влюбленностью, длиною в месяц — может быть мы вместе сможем что-то придумать? — Мы не сможем ничего придумать. В этой ситуации нет выхода. Ты просто бессмысленно убьёшь свое время в меня, а я не смогу дать взамен совершенно ничего. — У всего есть выход, Саша! Ты просто уже опустила руки — конечно, выхода не видно будет. И мне абсолютно ничего от тебя не надо — я просто хочу помочь.       Саша слабо улыбается. Алёна и возбудившаяся повстанческая частичка её личности, неспокойно елозят на месте, мучительно ожидая ответа девушки.       Саша притягивает Алёну к себе и коротко целует. Мягко откидывается вместе с ней на землю и выходит так, что девочка нависает сверху, стремительно вдруг заливаясь пунцовой краской. Они играют в гляделки с десяток секунд и после, Саша тихо говорит: — Ладно. Давай, — она, решаясь, протяжно выдыхает. — Позволишь стать для тебя… особенной девушкой? — Позволю, — Алёна довольно улыбается, опять коротко целует сашины губы и падает на пахучую траву, рядом с девушкой. Ворочается, в поиске удобного положения и всё таки найдя удобную позу, обнимает Сашу, умиротворенно кладя голову ей на грудь.       Они, создавая мнимую атмосферу безопасности и решения всех вопросов, говорят о совсем глупых вещах. Потом, когда обе уже находятся в откровенно полуспящем состоянии и собирают совсем уж бессмыслицу, Алёна зевает и подытоживает: — Наверное, нам стоит вернуться. — Давай проведём ночь вдвоём, тут? — тихо предлагает Саша: её тон совсем не слышно и Алёна пару секунд в растерянности гадает — шутит та или нет. — Хватятся же? — То есть, тебя вполне устраивает предложение поспать в поле? — С тобой я где угодно готова спать, — фыркает Алёна, словно её ответ — самая простая и всем известная азбучная истина. — Я всегда просыпаюсь до шести, так что думаю мы успеем вернуться к общему подъёму, который, напомню, в восемь. — Да ну, ты не встанешь так рано. Всего то… — Алёна задумывается. — Часа четыре тогда спать остаётся. — В смысле «всего то»? Это даже много! — Дурная.       Алёна улыбается краем губ и сильнее жмётся к Саше, как знак согласия остаться тут на ночь. На улице как-то резко потеплело, в воздухе висела ужасная духота. Но по телу иногда пробегался прохладный ветерок, так что Алёне куда комфортнее было ожидать непредсказуемые пришествия ветра уже в тёплых сашиных оковах. — Расскажи напоследок что-нибудь, — тихо просит Алёна. — Например? — Не знаю — что первое на ум пришло. — Если стих прочитаю — подойдет? — Бродского? — Я так предсказуема? — Саша улыбается. — Бродского. — Тогда подойдёт.

— Предпоследний этаж раньше чувствует тьму, чем окрестный пейзаж; я тебя обниму и закутаю в плащ, потому что в окне дождь — заведомый плач по тебе и по мне.

Нам пора уходить. Рассекает стекло серебристая нить. Навсегда истекло наше время давно. Переменим режим. Дальше жить суждено по брегетам чужим.

— Красиво, — спустя минуту молчания говорит Алёна. — И печально. Почему именно это? — Не знаю, — искренне отвечает Саша. — Выучила его просто совсем недавно… Вот и пришло на ум. — Хорошо, — бормочет Алёна. Она снова зевает и резюмирует: — Прекрасный стих. Но грустный. Надеюсь, нам ещё не скоро тоже придётся разбредаться по разным брегетам… — И я надеюсь, — неуверенно и тихо говорит Саша.       Теперь, кажется, что разговоры точно закончились, но обе девушки ещё стойко держаться на границе в страну снов, до сих пор неверяще наслаждаясь таким обществом друг друга. — Приятных снов, — уже совсем сонно добавляет Алёна. — И тебе. — Ты точно проснёшься без горна? — Точно. — Ладно, — Алёна шумно вздохнула, повозилась на месте и наконец затихла. Потом снова о чём-то подумала, заворочалась и спросила, легонечко пихнув Сашу в бок: — Ты уверена, что мы не получим леща? — Я уверена, что леща получишь ты, если ещё раз что-то спросишь. — Лады, спатеньки, так спатеньки.       Алёна уже окончательно успокаивается и расслабляется. Ей сейчас очень-очень спокойно на душе. Нынешняя поза кажется самой-самой удобной за всю её жизнь(и совсем неважно, что завтра всё тело будет ломить от сна на земле с травой, главное — что в сашиных объятиях). В моменте она даже по-настоящему счастлива и ей трудно поверить, что всё, что происходит — действительно взаправду.       Засыпать даже в какой-то степени страшно. Она боится где-то в задворках сознания, что это всё только плод фантазии, хотя Саша под боком вполне себе материальная, настоящая и тёплая. Боится, что утром та снова примет тот облик, который довелось увидеть во вчерашний вечер. Но почувствовав, как Саша кладёт голову ей на грудь и услышав, как через какое-то время та начинает мирно посапывать — она тоже окончательно успокаивает свои плохие мысли и засыпает, свято веря в то, что всё теперь хорошо.