Слепой мир

             Саша — ведьма чистой крови — и вправду проснулась ни свет ни заря, даже ещё раньше, чем заверяла: в половину шестого утра. Она Алёну не будила, но не находя себя места, громко ворочалась — так что, та проснулась в шесть. Совсем не выспалась, но больше уснуть почему-то не смогла.       Наутро было очень стыдно. Алёна всегда замечала это за людьми: после ночных разговоров много кто не осмеливался взглянуть ей в глаза. Люди в общем стыдятся хороших вещей: чувств, своих эмоций, человечности; всего того, что не носит серого цвета. И Алёну это жутко раздражало. Ей раньше стыдно за приятные чувства и ночные откровения не было ни разу. И казалось это всегда сущей глупостью, уделом слабых и бесхребетных. А теперь она сама шла вот так вот, бок о бок с Сашей и старательно отводила от неё глаза, чтобы, не дай Бог, не наткнуться на её собственные. Глупостью сейчас казалось вообще всё. И их решение, вроде бы, уже точное; и алёнины героические предложения о помощи-спасении; и даже этот безрассудный сон в поле, потому что с вероятностью в девяносто процентов их могли бы хватиться и пришлось бы давиться нелепыми оправданиями, вызывая подозрения. Вдобавок Саша с самого их пробуждения начала нагнетать атмосферу страшным словом «цистит», почему-то точно уверенная что они обе им обзавелись за ночь.       В голове не укладывалось что означало то сочетание, сказанное Сашей — «особенная девушка». А ночью было ясно предельно — Алёна ведь даже ещё и согласилась на это! А эти повстанческие обещания по избавлению от Егора! Ещё глупее. Алёне уже даже просто думать о нём страшно, а тут надо пытаться как-то ему противостоять. Это уже звучит провально!       Это было так странно. Так странно понимать, что все вчерашние события и вправду были. Мозг всё пытался выставить это за мнимость, но тело то помнило: и ссадины бывало напоминали о себе — они хоть и не глубокие, вовсе не болят, но вид у них скверный и выделяющийся; и бездумные порезы на руках гудели — вот они, вышли глубокими до ужаса и даже подумать было страшно сколько эта глупость будет заживать; и удерживали мысли целиком и полностью фантомные поцелуи, которые очень ярко ощущались вообще везде. — Жарко, — пожаловалась Саша, пока они пересекали поле. Она, с каким-то детским неподдельным интересом всё поглядывала на небо с остатками рассветных оттенков, жмурясь от хоть и утреннего, но уже очень яркого, солнца. — Это потому что я рядом, — хмыкнула сбоку Алёна, а потом вдруг запнулась об какой-то корешок и грохнулась в траву. Айкнула и завидев всерьез перепугавшуюся сверху Сашу, перекатилась на спину и театрально страдальчески развалилась звёздочкой. — Уже похолодало? — С чего бы? — Ну так, помираю вот… — Мечтай, — Саша закатила глаза, но улыбнулась, оголяя зубы. Она подала Алёне руку и та, всё также наигранно изнывая, с горем пополам поднялась на ноги. — Слушай, а тебя в речку скидывали? — невпопад решила поинтересоваться Алёна. — А должны были? — Да, — невозмутимо ответила она. — День Нептуна же прошёл! А ты новенькая, между прочим. Нельзя нарушать традиции. — Ну, увы и ах, в речку меня не кидали. — Лучше поздно, чем никогда. Пойдем сегодня купаться? — Ну ага, разбежалась! Тебе, — она сделала акцент на последнем слове и вытянула паузу. — Даже смотреть в сторону пляжа нельзя. Чего ты вообще заговорила об этом? — Не знаю, — пожала плечами она. — Давно спросить хотела. — Ну да, точно. — Ну ладно, просто меня в самую первую мою смену тут — скинули вот. А я же мелкая совсем была, меня и кидали не в самую глубь. Но с заботой перестарались и я лицом вмазалась в мелкое песчаное дно. Ощущения падения в траву сейчас такие же были, вот и вспомнилось. Так пойдем купаться?       Саша усмехнулась и задумчиво закусила губу: — Ладно. Сходим вечером, если тепло будет, — она улыбнулась ещё шире и спрятала эту самую улыбку-полуусмешку в кулак. — Да ну тебя, — отозвалась Алёна. — Вечером река бывает тёплой раз в столетие! — В жизни бывают разочарования.       Алёна из под лба глянула на Сашу обезнадеженным взглядом и обидчиво нахмурилась, понимая, что уговаривать, кажется, совсем бессмысленно.       Саша пару минут пристально следила за ней, ожидая пока невесёлая гримаса с её лица слезет, но тоже сообразив, что это в ближайшем будущем происходить не собирается, с проигрышем протянула: — Ла-адно, только не дуйся. Сходим на сон-часе. — Я и не дулась. — Тогда можно не тревожить Елену Сергеевну отпрашиваниями? — Ну всё, всё, чего ты сразу то так…

***

— Ой, вы че это… с солнцем подрались? — Алёна давится смехом, оглядывая поочередно хмурых друзей с обгоревшими на солнце лицами. Всем кроме Артёма относительно повезло, потому что у него, помимо красного лица, был ещё и след от солнцезащитных очков, слепящий в глаза своей светлостью. — Да иди ты, — хмыкают хором они, окончательно утыкаясь носом в свои тарелки с кашей и принимая весьма угрожающую позу: кажется что ещё чуть-чуть и они свалятся в тягучую массу с комочками носом. — Да ладно вам. Как вас так угораздило-то? — Алёна садится к ним за стол, присоседиваясь на скамейку рядом с Мишей. — Да мы… Окно Горгоне разбили. Случайно! — страдальчески выпалил Валера. — Не мы, а ты с Артёмом, — хмуро подметил Митя. — Ну вы сами подставились, кто ж вас просил? — И она отправила вас в ссылку к Ярило? — Алёна подперла руками подбородок, внимательно бегая глазами по лицам друзей. — Да хуже! Целый день под палящим солнцем весь лагерь драили, — отозвался Миша. — Бедные мои, — наигранно охнула Алёна. — А этот лопух вон уснул, пока все работали. Тунеядец. С клеймом позора теперь ходит, — Валера, с довольным видом указал на Артёма, походившего с таким весьма интересным загаром на панду. — Я выбрал быть счастливым, — с невозмутимостью отозвался обсуждаемый. — Ну точно, — усмехнулся Миша и полез в недры своей наплечной сумки, усердно в ней копошась.       После этого все затихли, думая о своём. Даже Артём на удивление. Алёна с интересом наблюдала за Мишей, свято веря, что сейчас он вытянет из своей чудо-сумочки нечто невероятное и необычное.       Но ничего удивительного не произошло. Миша, спустя долгие многообещающие копания выудил из сумки блокнот с вставленным в пружинки карандашом.       Он деловито выпрямился, окинул взглядом столовую, потом их компанию и остановил взгляд на Алёне. Повертел головой, пристально её разглядывая и выпалил: — Побудешь натурой?       Алёна, конкретно сейчас этого не ожидавшая, но давно уже привыкшая, улыбнулась краем губ, и тоже вальяжно вытянувшись и выпрямившись, ответила: — Давай, художник.       Под хихиканье оживших парней, Алёна не двигаясь просидела с полчаса, пока их, самых последних, благополучно не выдворила из столовой Лена. Обычно Миша делал лишь набросок — основные черты зарисовывал, а дальше по памяти. Но в этот раз он рисовал с большим упоением и старанием, то и дело замирал над какой-то деталью с дрожащей рукой, всё присматривался и угрожающе — как казалось Алёне, — тыкал ей едва не в самое лицо вытянутую руку с карандашом, вымеряя и сравнивая пропорции. — Ми-иш, ну дай взглянуть уже! — Я не закончил, — отрезал он и зыркнул на девушку каким-то слишком уж строгим взглядом. — Ну основное же наверняка уже нарисовал! — Как у тебя всё просто, — с грустным вздохом сказал он и нехотя развернул к подруге раскрытый блокнот. — Ого-о… — единственное, что тихо соскочило с её языка. Она по-хозяйски забрала у друга блокнот и завороженно зависла, разглядывая рисунок.       Миша фыркнул и отвернулся, пялясь на крутящих в небе пируэты птичек.       Рисунок вроде самый обычный. Миша любил рисовать её. Он, на самом деле, рисовал всегда и везде вообще всех: тут, в лагере, даже как-то к Светлане Михайловне осмелился с этим пристать. Но друзей рисовал чаще. Алёну в особенности. Говорил «внешность особенная, сложная» — ей было не особо понятно что такого он в ней видел, но в конечном итоге всегда было приятно смотреть на результат. Миша таким образом «набивал руку и учился» — как сам пояснял. Так что вскоре его рисунки совсем перестали трогать Алёну — они были красивыми, да, но уже такими привычными! А этот, этот — он другой. Не просто техничный, как обычно, а со всей душой, живой, эмоциональный.       Артём, всё это время болтающийся рядом, вдруг в голосину с чего-то заржал и Алёна от такого неожиданного вырывания из мира восхищения вздрогнула и выронила мишин блокнот из рук. Успела поймать над самой землей, но листы перевернулись и перед собой Алёна уже увидела такой же по стилистике рисунок очень знакомого лица. Слава? Да, это был он. Это был их второй вожатый, ленкин напарник. С одной стороны это было просто наброском, а с другой — чем-то очень сложным, искренним, волшебным. Алёна мельком взглянула на Мишу — тот всё ещё глядел на небо. Её рука нерешительно повисла над листиком, а через пару секунд всё же упала на него, хватаясь за краешек. Алёна пролистнула пару листов, желая узнать когда началась это необыкновенная и зачаровывающая манера рисования. И вместо ожидаемых разных натурщиков, добрая половина листов оказалась изрисована лишь одним. Славой. Алёна вновь взглянула на друга, только уже несколько непонимающе. Неужели те успели подружиться? А почему, тогда, он не рассказывал? — Насмотрелась? — наконец-то подал признаки своего присутствия Миша. Он повернулся и увидев, какие рисунки были открыты, панически перенял блокнот назад, суетливо возвращая портрет Алёны. — Не спрашивай, — буркнул он, заметно сжимаясь и пряча глаза за свисавшей копной волос.       Алёна спрашивать не стала.

***

— Алёна!       Саша выглядела очень возбужденной и чем-то до невозможности воодушевлённой. Она была запыхавшейся, взъерошенной и с нетерпеливой улыбкой чуть ли не до самых ушей. В руках держала маленькую стопку тетрадных листов и суетливо мяла их краешки, попутно переминаясь с ноги на ногу. Алёна усмехнулась такому её весьма забавному виду и отошла в сторону от друзей, которые вдруг снизили тон и начали бурно о чём-то перешёптываться. Где-то в глубине души Алёне было искренне интересно о чём они заболтали, но в живом моменте она была слишком очарована Сашей, чтобы обратить внимание на пролетающие мимо слова. — Чего весёлая такая? — Ну… к-х, — она тихо прокашлялась в ладонь. — Вот, — Саша торопливо сунула листочки Алёне. — Что это? — Мария Александровна поручила на закрытие смены выступления подготовить. Нужна хоровая песня и сольная. Она там песни подобрала, посмотри… Но, по-моему самые лучшие варианты сверху.       Алёна растерянно пробежалась взглядом по текстам песен. Потом посмотрела на Сашу и спросила: — И чего мне с этим делать..? — Петь. — Нет, — сразу же выпалила Алёна и невольно чуть скривилась, потому что сердце больно кольнуло и неясное чувство тревоги ударило в ноги. — Да. — Нет, Саш! Я не могу… — Можешь. — Нет. — Тогда кто?       Алёна панически задумалась. Ведь и вправду! Никто из их кружка не владеет вокалом так хорошо, как она, и это известно всем. А те, кто поют более-менее хорошо, ни за что не выйдут на лагерную сцену в одиночку. А даже если и выйдут, Мария Александровна, помешанная на идеальных выступлениях и восторге администрации и родителей после этих самых выступлений, устроит целый переворот, прекрасная зная, кто все предыдущие года устраивал шоу. — Вот именно, — прокомментировала её затянувшееся молчание Саша. — Так что выбери песню до сон-часа. Я тебя заберу с него. — Терпеть тебя невозможно, — грустно вздохнула Алёна и снова глянула на бумажки в своих руках. — На речке то хоть попоём? — напомнила она об утреннем обещании и для полноты картины шмыгнула носом. — На речке, на речке, — усмехнулась Саша и также быстро как появилась — ушла.

***

      Пришли они и вправду к речке. Но к воде Саша не подпустила, да и поглядеть на неё даже толком не удалось: они ушли к маленькой эстраде в зарослях бурьянов, потому что там по-прежнему стояло заброшенное, но вполне ещё сносное фортепиано.       На сцене ещё остались украшения с праздника. Их не убирали и делать это, кажется, даже и не планировали. Половину уже успел пообрывать дождь, ветер, белочки может быть и заблудшие в дальние края пионеры с октябрятами. Но выглядело всё равно красиво и по-своему атмосферно. — Так какую песню ты выбрала? — только сейчас поинтересовалась Саша, уже успев поиграть на клавишах и оценить их состояние. — «Куда уходит детство», — нехотя отозвалась Алёна.       Вообще из всего предложенного ей особенно понравилась песня Олега Митяева «Как здорово», потому что её пели на закрытие смены чуть ли не каждый год и это, уже было своеобразной традицией. Но этот год для Алёны будет последним, конец смены — наверное, уже полноценный конец детства, так что весьма символично будет петь именно Пугачёву, если от выступления не отвертеться. А «Как здорово», они наверняка успеют напеться на прощальном вечере. — Здорово. Я надеялась, что ты выберешь её. Твоим голосом это будет звучать очаровательно. — Едва ли. — Ну что началось опять? Давай по-веселей настрой.       Алёна саркастично и натянуто улыбнулась Саше. Та закатила глаза и повернулась к девчонке спиной, садясь за фортепиано. Что-то там наспех то ли подобрала, то ли повторила, и после зловещего протяжного аккорда, сыгранного в конце, как точка, сказала: — Готова? Я дам счёт, — Саша не дожидаясь ответа заиграла вступление. — Раз… два… — несмотря на то, что инструмент был чуть расстроен, звучало всё равно красиво и Алёна даже заворожённо зависла на мгновение, прожигая спину Саши взглядом. — Три, четыре... — Куда уходит детство, в какие города? — тихо пропела Алёна первые строчки, а потом в горле словно встал ком и она замолчала, не в силах продолжить. Она с силой закусила губу и как-то агрессивно сжала листок с текстом, сминая его с края. Глаза беспомощно бегали то по словам, то по спине Саши, в надежде на какое-то спасение с любой из сторон. — Ну чего? — Ну… не могу я, Саш, — тихо и жалобно сказала Алёна. — Господи, да почему?! — Саша очень резко перешла на повышенный и раздражительный тон. — Сколько можно страдать этой чушью? — Ты не понимаешь… — Конечно я не понимаю, если ты не говоришь нихрена! — Саша повернулась к Алёне и внезапно осеклась, наблюдая её загнанный вид и стеклянные, готовые вот-вот заплакать глаза. — Я не могу… — всхлипнула девчонка, опуская неспокойно взгляд в пол. — Извини, — Саша подошла к ней и положила руки на её хрупкие плечи, осторожно поглаживая их. — Просто… ты уже столько времени не рассказываешь из-за чего всё это — я без понятия что и думать. Расскажи, а? Мы с тобой теперь делим секрет, который нам жизни стоит и ты всё равно мне не доверяешь? — Д-доверяю, — второй раз всхлипнула Алёна, утыкаясь лбом Саше в грудь. — Просто это до ужаса глупая вещь. Которую я и сама до конца не понимаю. — Ну так давай попытаемся понять вместе. Расскажи.       Алёна молчала с минуту, глухо всхлипывая, а потом тихонечко начала: — Это из-за отца. Он… категорически против того, чтобы я занималась музыкой. Это сначала было словесным запретом; потом, когда я начала готовиться к поступлению в консерваторию — он избавился от всего в доме, что было связано с музыкой, — она закусила губу. Тяжело задышала, решая стоит ли рассказывать то, что убежало из нити повествования и в рассказах друзьям, и в высказываниях Ивану Ивановичу в начале смены. — А потом начал бить меня за любые попытки издать хоть одну ноту. Когда я пела, даже совсем тихо… Когда… — она запнулась, растерянно и жадно глотая воздух. — Я на гитару сама заработала — думала, может, он поймет мой серьезный настрой, но… Он разбил её. А потом меня. Ну точнее, побил, но с гитарой мы выглядели потом примерно одинаково, — она усмехнулась. — А отец никогда таким не был, понимаешь? Он всегда был спокойным, радовался моим достижениям в музыкалке… а когда узнал, что я и дальше хочу заниматься музыкой — совсем озверел. Ему филолог из меня нужен… так сильно, что он против своих принципов идёт. Он всегда говорил, что физическое насилие непозволительно в любых случаях. Он после этих нападок всегда извиняется, говорит, мол, не будет такого больше… Но мне хватило этого всего, чтобы перестать ему верить. Поэтому было легче просто заткнуться и согласиться с тем, что музыка — сдохла, что нет её больше, что никакой консерватории не будет, что я с ней — никогда связана и не была. Поэтому я всякий раз реву, как дура — потому что больно касаться того, что для меня запретно, больно и всё! Ничего не могу с этим поделать, понимаешь?!       Саша ошарашено молчала пару минут и пристально-пристально разглядывала Алёну.       Впервые девчонка выглядела в её глазах такой хрупкой и маленькой. Даже когда она истерически резала свои руки — она выглядел совсем не так. Тогда она была всё той же привычной Алёной — импульсивной, радикальной, эмоциональной — просто сорвавшейся. А сейчас она выглядела просто как забитый дворовыми пацанами котёнок: беспомощной, жалобной, вот такусенькой. Саша заметила, что кожа у неё до невозможности тонкая, как у бабочки, что под глазами синие лужи растекались и губы были искусаны в кровь, до мяса. И глаза её впервые были такими жалобными, большими. — Музыка жива, — прошептала Саша и Алёна, уже и не надеявшаяся на то, что та что-то скажет, оживленно забегала по ней взглядом. — Можно хоть всю жизнь играть Баха и пилить сольфеджио, только толку с этого, если не чувствуешь музыку и не слышишь её? В таких случаях музыка и умирает. Она звучит, а жизнь в ней — нет. А ты музыку чувствуешь и слушать умеешь, — Саша положила руку ей на грудь, в районе сердца. — Она отсюда идёт. — А толку то? — Тебе просто надо переждать. Не забивай на себя. Ты ведь живешь этим! — Жила. Я не вижу смысла петь или играть на чём-то, если не смогу учиться дальше! Зачем тешить себя тупыми бренчаниями и пытаться петь в стенах дома, если потом тебе придется идти… не знаю, филологические проблемы решать целыми днями! Это бессмысленно. И больно. — Нет. Живёшь до сих пор, я же вижу. И ты глобально не права. Ты говоришь просто ужасные вещи! Это же искусство, не важно сколько времени и где ты его творишь! — Искусство сдо-о-охло!       Саша аккуратно обняла Алёну, которая нервно начала отдаляться. — Ладно. Раз так, тогда ты не смотря ни на что должна поступить в консерваторию, — твёрдо сказала она. — Ты ведь мечтаешь об этом? Это твоя жизнь, а не отца, тебе её жить. — Если я действительно поступлю — родители оборвут со мной все связи. — Не оборвут, если действительно любят тебя. Если оборвут, то надо будет всерьез задуматься об их внутренним составляющим — нужны ли тебе рядом такие люди? — Ладно, допустим. Но в любом случае уже слишком поздно. Я упустила много времени, не готовилась абсолютно, да и не смогу готовиться в своем городе. — Хочешь я тебя подготовлю? Ты ведь будешь до конца лета в Москве? У нас будет не слишком много времени, но это хоть что-то… А потом просто составим план занятий — я уверена, ты сможешь продолжить заниматься сама!       Алёна тихо рассмеялась. Протяжно и громко вздохнула, после чего ответила: — Это глупость. Мне приятно, что ты серьезно готова со мной возиться, но.. Это невозможно. Мне будет всего семнадцать после выпускного… И надо признать, что без родителей я никуда. Я не смогу без них. И они самовольничать не дадут в любом случае. Так что никакой консерватории не будет, я уже смирилась с этим. И ты смирись. И желательно постарайся найти того, кто исполнит сольную песню на закрытии. — Алён, но… — Саш. Прекрати, правда. Я рассказала тебе это, потому что ты попросила, а не потому что мне нужно решение этой проблемы. Его нет и я уже полностью это приняла.       Они обе замолчали. И молчание это было даже каким-то приятным. Хотя в воздухе повисло очень яркое чувство напряженности и безвыходности, но молчать было приятно. Лагерь тоже какое-то время молчал, но очень скоро протрубил горн и всё как будто бы вместе с пионерами начало просыпаться. Тишина оборвалась, стала слышна жизнь природы. Алёна без слов потянула Сашу за руку, намекая на то, что им пора возвращаться. — Знаешь что? — тихо спросила вожатая. — М? — Хоть и я за гуманность в любых ситуациях, но сейчас… сейчас мне очень хочется убить твоего отца.       И это было очень искренней правдой. Алёна по-прежнему виделась вот такусенькой и в голове абсолютно не укладывалось, как можно её ударить. Казалось, что она может разбиться от одного только неловкого касания, что уж говорить об ударах. Знание того факта, что кто-то действительно смел трогать её и пальцем сдавливало грудь, кололо в самое сердце. И хотя Саша тоже знала о насилии по собственному опыту, ей всё равно за Алёну было очень-очень, до самой крайности, больно. За себя нет — она-то другая, может даже заслужила, а Алёна нет. Алёна как веточка, как самая прекрасная роза, которая должна стоять под стеклянным куполом, в надежной защите. Она совсем ничего больше не знала об её отце, но уже успела его возненавидеть самой искренней и сильной ненавистью. — Приятно, — слабо улыбнулась Алёна и сильнее сжала сашину руку. — Кого возьмешь на выступление, уже придумала? — резко перевела тему она. — Без понятия. Может быть Алину с твоего отряда… так же её зовут вроде? Она по-моему говорила, что поёт в хоре. — Вот и отлично. — А всё таки я ещё буду надеяться, что ты «воскресишь искусство» до конца смены…       Алёна невесело усмехнулась и чуть привстав на носочки, коротко поцеловала Сашу в щёку. Горько улыбнулась и изнурённо промолчала. Ей ответить было совсем нечего.