Слепой мир

      Когда Алёна вернулась Саша сидела на краю пирса, свесив ноги к воде. Голова её была склонена, сидела она довольно сжато и аура вокруг неё была просто до ужаса тревожной!       Алёна подошла тихо, буквально подкралась, от чего Саша чуть второй раз в реку не свалилась, испугавшись её внезапного появления, когда та внезапно прыгнула на неё с объятиями со спины. Алёна была в абсолютном спокойствии, даже улыбалась, что вводило Сашу в полный диссонанс! Та, успевшая знатно намучаться в неведении, нетерпеливо и нервно спросила: — Ну так что? — Ничего, — пожала плечами Алёна, аккуратно садясь рядом. — Они и так знали. — Кто… они? — Саша побледнела пуще прежнего, меловой абсолютно нездоровой бледностью. — А, да… — поняв, что над словами все таки стоило подумать, замешкалась девчонка. — Миша с Артёмом… я Мишу догнала, а там потом Артём попался. — Какой Артём? — совсем опускаясь в пучину неведения и непонимания, растеряно прошептала Саша хриплым голосом. — Который… друг твой? — Ага. Но ты не бойся, всё нормально, правда! Они весьма лояльно к этому относятся и никому не расскажут. Оказалось, они ещё давно всё поняли… Если бы хотели, давно бы настучали, — она взяла Сашу за пораженную мелкой дрожью руку и сжала, то ли в поддерживающем, то ли в успокаивающем жесте. — Но это всё равно должно послужить нам уроком. Как Миша сказал — в следующий раз застать нас может и не он… А тогда уже последствия могут быть другими.       Саша тяжело и шумно вздохнула. Она освободила знатно вспотевшую ладонь из алёниной хватки и судорожно зашарилась по карманам. И достала из них то, чего Алёна ожидала меньше всего — сигареты. Девушка нервно поправила волосы и открыв беленькую пачку сорокакопеечных «Ява», задумчиво замерла. Потом шмыгнула носом и тихо спросила: — Будешь? — перед Алёной оказалась тонкая сигарета, зажатая в двух пальцах.       Алёна опешила. И от нового факта о Саше(вот никак она не могла и подумать, что та курильщица!), и от того, что та ещё и делится. Курить ей не нравилось от слова совсем — это случалось редко и то, только после того, как кто-то из друзей называл её ханжой или святошей. Но сейчас она согласись — и сама потом не поняла зачем. А дальше отказываться было уже поздно.       Саша подожгла обе сигареты — предложенную Алёне и свою, — и молча закурила, прокручивая в одной руке зажигалку. Алёна медлила, с сомнением глядя на чудо в своих руках. Её кашлять тянуло от одного только сигаретного дыма, что уж было думать и о самой сигарете. А позже она нашла себе оправдание — обратила внимание на сашину зажигалку и чуть не умерла от восторга. Это была легендарная бензиновая «Тбилиси», в виде пистолета, которую, как ей зналось, начали выпускать после войны. — Можно посмотреть? — спросила она и Саша без лишних вопрос протянула ей ладонь с заветным предметом.       Алёна всё таки с большой неохотой тоже закурила, потому что и сигарета тлела сама по себе, впустую; и казаться странной ей тоже не хотелось — сама согласилась и теперь просто сидит, в пальцах вертит. Глупость же! И хотя Саша бы всё поняла и «на слабо» брать бы не стала, но Алёне всё равно было легче просто скурить эту гадость. — Классная, — резюмировала Алёна, возвращая довольно таки увесистую зажигалку назад хозяйке. — Откуда она у тебя? Их же вроде давно не выпускают уже. — Да, она старая… — задумчиво, растягивая слова, ответила Саша. Потом как-то едва заметно тряхнула головой, словно бы отгоняя какие-то мысли от себя и повернулась к Алёне. — Мне отец подарил. У него страсть была зажигалки коллекционировать. Они дорогие же, зараза, но он все равно всякие разные вечно домой притаскивать умудрялся. То подкопит, то подарят… — она улыбнулась, кажется, вспоминая что-то приятное из тех времен. — Эту вот ему подарили относительно недавно, когда он курить бросил. А как курить бросил, так страсть к зажигалкам и пропала. Вот он мне её и передарил — и не нужна ему была, и восторг мой увидел. Ну крутая же ведь? — как какое-то неловкое оправдание, добавила она в конце вопрос. — Крутая-крутая, — подтвердила Алёна и улыбнулась ей.       Саша снова сникла и докурив, тихо спросила, разглядывая окурок в руках, как что-то невероятно интересное и необычное: — Я только что предложила тебе сигарету? — Ага. — И ты согласилась? — Ага. — Всё таки ты куришь? — Так я за компанию, — невозмутимо пожала плечами Алёна. — И вообще: кто бы говорил! Меня упрекала, а у самой целые пачки сигарет по карманам разбросаны! А ведь тебе и восемнадцати даже нет, как оказалось! — она победно улыбнулась, с прищуром смотря на неё.       Саша, не сдержав улыбку, закатила глаза и потрепала Алёну по макушке, обнимая одной рукой и снова нагло пользуясь её миниатюрными размерами.

***

— До завтра, — Алёна коротко поцеловала девушку в щёку и напоследок улыбнувшись ей самой невинной улыбкой, на которую только была способна — скрылась за дверью, ведущей в её корпус.       Саша простояла около крыльца ещё минут пять, окрыленно вглядываясь в оконце над алёниной кроватью. Потом, всё таки собравшись и почувствовав, как начинают тяжелеть веки, она побрела к своему корпусу, по-прежнему воодушевленно прокручивая в голове мысли о девчонке. И как бы она не старалась подумать о чём-то другом: о завтрашнем дне, о своём отряде, о рабочем коллективе — в итоге всё сводилось к Алёне. Не то, чтобы она во всём видела её, но думалось ей только о ней!       Она и в общем начала замечать, что ведёт себя довольно глупо. Так, как и полагается влюбленным семнадцатилетним девочка, да; но уж точно не ей! Все мысли, действия, были такими беззаботными, вдохновленными сущими мгновениями! А Саше совершенно нельзя было поддаваться беззаботности. Это было так приятно, но черт возьми, — так глупо!              В смешанных раздумьях она дошла до комнат и с удивлением заметила, что в их с Любой окнах горит свет. Такое бывало часто, но ещё с вечера та предупреждала, что переночует с Черных(Саша даже не упустила шанса пошутить над удобной ночлежкой в радиобудке) и ночью комната будет в полном распоряжении девушки. Морально, Саша настроилась на то, что произошел разлом века(почему то она всегда в первую очередь думала о худшем) и ей придётся быть жилеткой для слёз, без которых особенно эмоциональная Люба в такой ситуации точно не обойдется. Но ещё бо́льшим удивлением было вместо заплаканной Любы, встретить в комнате Егора.       Тело разом похолодело и Саша впала в ступор с самого порога. Парень стоял у её кровати, разглядывая торопливый бардак на её части комнаты. И выглядело это так строго, что девушку даже окатило неприятное чувство дежавю, будто бы сейчас кто-то более взрослый и властный будет отчитывать её за неприбранную комнату, которую она оставила перед тем, как умчаться гулять.       Такие визиты уже случались и как Саше казалось — исключительно забавы ради; поэтому она отодвинула худшие мысли на задний план и натянуто улыбнувшись, сказала: — Привет, что-то случилось? — Привет, Сашуль, — он повернулся к ней, сцепив за спиной руки. От этой формы своего имени и надменного тона стало ещё хуже: Саша невольно вздрогнула, словно её окатили ведром ледяной воды. — Да… просто хотелось узнать как дела у моей девушки. Расскажешь? — Всё… — она прикрыла глаза и невольно вжалась в стену. Шумно выдохнула и продолжила: — Всё нормально. — Да я уже вижу. Не поведаешь, как вечер провела? Час поздний, интересно, что тебя так задержало.       От этого голоса было до смерти жутко. Он был таким спокойным и слащавым, что переходил все грани нормальности. За этой чуткостью пряталась ярость, которая совсем скоро вылезет в такой же слащавой форме — только неизвестно когда! За минувшее время, Саша так и не научилась распознавать тот момент, после которого следует взрыв. И от того, было всё страшнее с каждым разом. — К детям… — она снова попыталась улыбнуться. — Ты сегодня дежурный, да, но… Девочки, они… знаешь, такие неспокойные! Просто зайти и шикнуть на них — недейственно. — Да, ты права. Девочки неспокойные… — угрожающе-умиротворенным тоном согласился он. — Не хочешь присесть? Чего стоишь там, как бедный родственник?       И Саша, глотая вязкий ком страха, подошла ближе, в тревожном приступе опускаясь на край своей кровати. Предчувствие было до ужаса плохое, а в голове только одно, сплошной волной: незлинезлинезли. Не злить. Главное не злить, не спорить, не ругаться — и всё будет спокойно. — Хочешь хорошую новость? — тихо спросил Егор и сел рядом. Сердце у Саши забилось как бешеное и она только слабо кивнула, в который раз прикрывая глаза. — Звонил сегодня родителям. По счастливым обстоятельствам, всё складывается более чем успешно, чтобы мы в скором времени смогли узаконить наш союз, — он взял девушку за подбородок и поцеловал её в губы. И в этот момент ей захотелось просто разреветься на месте от этих омерзительных ощущений. Эти руки… они были такими грубыми, крупными, не алёниными. Она успела привыкнуть к чувственным касаниям нежных миниатюрных рук своей девочки и теперь эти — казались просто убийственными, буквально выжигающими кожу. А поцелуй? Его поцелуй был таким гадким и мерзким, что захотелось срочно вымыть рот с хозяйственным мылом. — Когда? — тихо спросила Саша. — Через месяц, — он улыбнулся ей, издевательской улыбкой — знал, что эти слова звучат для неё сейчас набатом; знал, что бьют по самому сердцу; знал, что рушат все мечты; знал — и улыбался. — Нет… нет… почему так рано? — Счастливые обстоятельства, говорю же. А ты не рада?       Он опять целует её, только теперь настойчивее. С губ опускается на шею и она буквально молится в мыслях, чтобы это поскорее прекратилось. Она не может отстраниться — будет только хуже. Это на людях можно, на людях можно язвить и отталкивать, а один на один — нет, будет только хуже, будет больнее. — Так значит… свадьба через месяц? — отрывисто спрашивает Саша. — Через месяц, — вторит Егор и рука его в этот момент падает на плечо девушки, припуская в наглом жесте рубашку. — Ты… чего делаешь? — она ещё более испуганно взглянула в налитые кровью глаза и безнадежно отодвинулась назад, предательски упираясь в невысокую спинку кровати. — Считаю, что этот случай нужно отпраздновать, — он подвинул её к себе за ноги и толкнул куда-то в район солнечного сплетения, от чего она корпусом упала на матрас. И теперь, смекнув что к чему, Саша почувствовала себя абсолютно беспомощной. Она не могла закричать — и потому что после этого точно последовало бы что-то очень страшное, и потому что голос буквально пропал: от дикого ужаса и паники она вообще ничего не могла сказать, даже спокойным тоном. Она не могла дать отпор, потому что хоть и Егор особой мышечной массой не отличался — он всё равно был в разы крупнее её, сильнее. — Пожалуйста, перестань, я не хочу, — судорожно зашептала она. Нервы не выдержали и она заплакала. Глаза намокли так стремительно, что вскоре ничего уже не было видно из-за пелены слёз, которые вытереть возможности не было, так как руки её парень перехватил. — Ты же сам говорил, что до свадьбы нельзя! — Месяц абсолютно ничего не сыграет. — Нет, нет, стой… — сбивчиво вновь заговорила она, когда вещи на ней начали расстегиваться. Егор, в акте очередной издёвки, остановился и с наигранным вниманием взглянул ей в глаза. — Мне же даже восемнадцати толком нет, давай позже, пожалуйста, — истерично шептала она, заранее зная, что это совершенно не имеет смысла. — Но ты ведь никому не расскажешь, правильно? — а если расскажет — никто не послушает.       Когда по её телу начали рассыпаться грубые поцелуи и болезненные касания, она почувствовала себя самым грязным человеком на свете. Захотелось в душ, выкрутить горячую воду на максимум и просидеть под ней как минимум всю ночь, точно не меньше. — Ну чего ты плачешь, Саш? Разве тебя такую, полюбит кто-то, кроме меня?       И от этих слов на душе стало гаже в тысячи раз. Стало так издевательски смешно над самой собой!       Потому что уже полюбили. В голове резко стала вырисовываться Алёна и захотелось просто убить себя. Исчезнуть, провалиться сквозь землю, что угодно! Она не была уверена, что Алёна её любит по-настоящему, но она точно знала, что та видит её живой. С ней Саша была важной. В глазах Алёны она была человеком, со своими чувствами и с мыслями.       Она успела согласиться с тем, что её и вправду, кроме Егора, никто не полюбит. Что она какая-то не такая, отвратительная, не заслуживающая к себя даже простого человеческого отношения, а он — единственный кто сумел в ней что-то разглядеть. Она убеждала себя в этом год, поверила в это, а потом появилась Алёна и чёрт подери, всё испортила! Показала, что бывает по-другому, что должно быть по-другому, влюбила в себя!       Саша захныкала уже не от происходящих действий, а от своих мыслей. Как это всё было глупо и бессмысленно! Ей нельзя было вестись на алёнины уговоры, нельзя было показывать ей всю свою взаимность! Это совершенно бесполезно и ничего у них не выйдет. А Саша ведь изначально об этом знала! Дурадурадура. Она сделала больно только им обеим. Тогда ведь ещё было не поздно: Алёна бы погрустила и забыла, Саша — наверняка бы тоже. Но она довела всё до точки невозврата, позволила поверить в любовь! Показала искренность, открылась, наобещала всякой херни, а теперь что? Нельзя было верить в иллюзию, что всё хорошо, нельзя было терять бдительность, нельзя было забывать про Егора, про то, что она — абсолютно лишена своего права! Нельзя.       Она забыла, что Егору — плевать на её чувства. На чувства в общем. Ему нравятся её слёзы, нравится маска боли, которая застывает на лице всякий раз, нравится её надрывный болезненный голос. Он не был человеком, здоровым человеком, и Саша про это забыла, переключившись на нечто совершенно светлое, потому что поддаться тёплым чувствам хоть один раз в жизни хотелось. И если, этому совершенно светлому — Алёне, хоть раз сделают больно по её вине, она никогда этого себе не простит. А если девчонка будет рядом, то больно точно будет, потому что так или иначе — Егор обо всём узнает, это будет только вопросом времени. — Отпусти, пожалуйста, — снова обезнадежено попросила Саша, перед этим невольно шикнув, потому что в области груди вспыхнули болезненные ощущения. От чего — ей не хотелось знать и она старательно вглядывалась лишь прямо в потолок. — Пожалуйста, Егор… Скоро Люба вернется… — Она с ночевой у Черных, — стальным голосом бросил парень. И это прозвучало так торжественно, словно он только и ждал, когда сможет освободить себя от столь тяготящей информации и выплюнуть её в мир.       В этот момент Саше больше всего на свете захотелось, чтобы Люба поссорилась со своим треклятым парнем и вернулась в корпус.       «Совершенная глупость…» — подумала Саша, пусто смотря уже в стены, точнее куда-то совершенно мимо них. «А ведь это только начало.»       Так теперь будет постоянно? Ей будут грязно пользоваться, как тряпичной куклой, а потом она будет приходить и заглядывать своими опустившимися на дно, бесчестными глазами в алёнины — голубые и светлые? Нет, она так не сможет… Она вообще больше не сможет смотреть на Алёну. Она чувствует себя предательницей. — Стой-стой-стой, — судорожно зашептала в последний раз Саша, когда парень в готовности возвысился над ней. Он перевёл взгляд на её лицо и улыбнулся, снова играя полностью вовлечённый в её желания и слова вид. — А если я закричу? — А если ты закричишь — кричать в следующий раз будет Алёна.       В живот ударила ещё более яркая и сковывающая стрела страха. Тело сковал более дикий ужас и в голову закралась совершенно глупая, но единственная мысль о том, что он — всё это время гнусных прелюдий в свое удовольствие, читал все-все её мысли.       Она из последних сил чуть-чуть отодвинулась и именно в этот момент в дверь постучали. Егор отвлёкся и Саша, воспользовавшись моментом вытерла обезоруженные глаза и отодвинулась на приличное расстояние, подцепив попутно рубашку совершенно негнущимися пальцами. — Саш, открой пожалуйста, я ключи забыла! — послышался за дверью глухой голос Любы и Саша истерично, но тихо засмеялась. Волны дурноты резко разошлись, она почувствовала резкий прилив сил и уверенно ответила хрипящим повышенным тоном: — Сейчас, подожди минуту!       Она спешно оделась трясущимися руками, под абсолютно уничтожающим взглядом Егора. В молчании, но с глумливой усмешкой, парень, тоже уже суетливо одевшийся, понаблюдал, как Саша стремительно приводит свою часть комнаты в приемлемый вид. А потом схватил её за локоть с силой сжимая и притянув к себе одним рывком, прошептал на ухо: — Спокойной ночи, милая.       На выходе он одаряет Любу гневным взглядом, но улыбается ей, разыгрывая милый фарс. Как только дверь за ним закрывается, Саша набрасывается на Любу с объятиями и без объяснений буквально висит на ней с минуту, тупо хныча ей в плечо. — Люб, я люблю тебя, ты самая-самая лучшая, знаешь это? — отстранившись, торопливо бормочет Саша, нервно улыбаясь. — Я тебя тоже, Саш… — аккуратно отзывается Люба, удивленно вскинув брови и осторожно кладёт руки на истерично вздрагивающие сашины плечи. — Что-то случилось? — Не успело случиться, — Саша улыбается ещё ярче и опять нервно смеётся. — А ты..? Ты же не планировала возвращаться? — Да поссорились с этим идиотом… — махнула рукой Люба и повела плечами.

***

      И хоть на улицу выходить было страшно, Саша чувствовала, что до утра не дотянет, если срочно не помоется. Повсюду колкой пульсацией отдавались эти многотысячные, как казалось, касания, не позволяя уснуть или хотя бы отвлечься на что-то другое. Высидев в комнате достаточное количество времени и наслушавшись совсем пустяковых, как теперь Саше казалось, историй о том, почему же Черных такой мерзавец, она выскользнула на улицу и по самым незаметным путям прокралась к женским душевым.       Там было в разы спокойнее и возросло чувство безопасности, хоть и было абсолютно пусто. Саша кинула вещи на край раковины и с замиранием сердца уставилась на себя в единственное небольшое зеркало.       Было очень больно. Она полностью отказывалась верить в то, что растрепанная и заплаканная девушка перед ней — она сама.       Она совсем нехотя разделась и разреветься захотелось по второму кругу. На шее, ключицах, груди и вообще казалось, — везде, — были разбросаны омерзительные кровоподтёки. Саша скривилась и склонила голову, неверяще глядя на себя. Она подумала, что было бы в тысячи раз лучше, если бы вместо красных отметит на ней были фиолетово-синие синяки. Лучше бы её избили до полусмерти, чем сделали это!       Она нервно усмехнулась и прикрыв глаза, развернулась. Встала под душ и не обращая внимание на регуляцию, выкрутила вентиль, помеченный красным. Вода сначала полилась холодная и была таковой очень долго — вся прелесть и обыденность лагерной душевой, — но позже температура всё же начала набираться и на Сашу полился едва ли не настоящий кипяток. Приятная боль начала разливаться по телу, начисто смывая с себя все фантомные чужие касания.       Но надолго её не хватило, потому что вскоре боль стала непозволительной и сработали хоть какие-то оставшиеся в дурной голове базовые навыки самосохранения — она прислонилась спиной к кафельной перегородке и скатилась вниз, не касаясь струй воды. Вода дотягивалась только до её ступней, но их она не чувствовала уже и так, поэтому она ничего с этим не сделала, только сжалась и спрятала лицо в коленях.       Она совсем не знала куда себя деть. Её храм был разрушен, Бог — сломлен, и она теперь не понимала в чём искать веру. Она теперь была грязной, обреченной на эту грязь, а спастись — шанса не было.       Она пыталась обдумать то, что скажет завтра Алёне, но со всепобеждающим ужасом поняла, что и вправду не сможет даже взглянуть на неё. Но с другой стороны, это было и к лучшему. Егор теперь точно выявил для себя слабейшее сашино место… так что, им стоит как можно скорее прекратить их встречи.

***

— Пальцы кровят опять, — Алёна с глухим стуком поставила гитару к стенке и дождавшись, пока за последней пионеркой закроется дверь актового зала, подбежала к Саше и обняла её со спины за талию. — Заклеишь пластырями?       Саша вздрогнула и боязливо закрыла глаза. Сглотнула вязкий ком, собравшийся в горле и спокойно ответила: — Заклей сама. Пластыри в сумке.       Алёна где-то позади, очень напоминая ежа, фыркнула и по большому помещению вскоре разнеслось тихое шуршание и копошение. Потом девчонка затихла — пальцы заклеивая, верно. И через минуты тишины спросила: — Заберешь сегодня с сон-часа?       Саша, пустым взглядом наблюдая в окно за тем, как после весьма унылого занятия, дети радостно несутся по своим делам, склонила голову. Устало потёрла глаза и отозвалась: — Нет. — Ладно… А вечером? — Тоже нет. — Почему? Что случилось? — Ничего, — с тягостью и кристально ясно, что нехотя, ответила она. — Саш! Ну я же вижу, — Алёна снова подошла совсем близко и неуверенно положила руку ей на плечо. — Посмотри на меня.       Саша снова дрогнула и глупо с силой зажмурилась, словно Алёна, точно как Егор ночью, силой развернет её к себе. Но она только осторожно погладила её плечо и уткнулась лбом ей в спину, боязливо прошептав: — Я что-то не так сделала? Ты из-за вчерашнего? Из-за речки? Из-за парней? Они ведь никому не расскажут, честное ленинское!       Саша невольно улыбнулась. О той части вечера она совсем забыла. — Уйди, пожалуйста, — единственное, что ответила девушка. — Саш, нет… давай поговорим! Прости, если я чем-то тебя обидела, я ни в коем случае не хотела… — Алён, уйди. — Саш… — Уходи. Прошу.       И она ушла. В тот день они больше не виделись.