Слепой мир

— И это всё? — Лена сочувственно вздохнула и подперла щеку рукой, наблюдая за Алёной, которая стоя у кухонного гарнитура вдруг замерла, а потом громко айкнула, потому что пролила на собственные пальцы кипяток. — Ну, после этого вы… расстались? — Конечно нет! — девушка посмотрела на неё таким взглядом, словно та только что азбуку перековеркала. — Тебе какой чай? — А у тебя их много? — Ну… есть «Индийский» и плиточные фруктовые… — она заглянула в навесной шкаф, приподнимаясь на носочки. — Абрикосовый и ягодный… Ещё есть «Бодрость» со вкусом опилок. Чё будешь? — «Индийский», — заторможенно отозвалась Лена, засмотревшись в окно на дворовых детей, гоняющих по площадке мяч. Алёна поставила перед ней кружку с чаем и села напротив. Поджала губы и тихо вымолвила: — Это было как предшествие. Ну точнее… Наверное, в этот момент она и решила как поступит в конце смены. — А ты не думала, что… она с самого начала это планировала? — Нет… конечно нет! Она бы не стала! — Алёна осуждающе глянула на бывшую вожатую. — Мы ведь потом виделись… Один раз… но она всё-таки дала мне свой номер! Если бы она хотела с самого начала сбежать, разве стала бы сейчас, спустя три года поддерживать связь? — Вы виделись?! — с искренним удивлением воскликнула Лена, чуть не подавившись чаем. — Случайно. Ну если подумать, то это было совсем не случайно, но в целом случайно… — Алёна-а! — с видом настоящей великомученицы и с манерной укоризной, сохранившейся ещё с лагеря, протянула бывшая вожатая. — Ты как была невыносимой, так и осталась. Говори яснее! — Ну что я поделаю, если это было настолько неясно, что ты даже представить себе это не сможешь! — она обреченно вздохнула и потёрла руками глаза. — Это было в конце восемьдесят седьмого… десятого ноября.

***

      Резать руки и убегать в лес Алёна больше не стала. Ну, в какой-то момент хотелось, конечно, но вторых таких позорных воспоминаний и впечатлений ей не нужно было. Да и нервной такой она уже и не была — если бы рамки приличия не смущали, она бы повторять всё равно не стало. Она отнеслась к Саше с каким-то глубоким пониманием, точно зная, что таким её просьбам и действиям есть своё значимое объяснение. День она к ней не подходила, очень веря в то, что та за это время перебесится-успокоится-прийдет в себя и всё остальное потенциальное, о чём Алёна могла только догадываться. Она была уверена, что дело в ней — и хоть по воспоминаниям ничего такого, на что Саша могла бы всерьез обидится не было, — других вариантов представить она просто не могла. Ведь они были вместе до последнего, потом разошлись спать! Что могло произойти у Саши ночью?       Утром следующего дня ситуация совсем не изменилась, что для Алёны было уже несколько обидно. Но, её настигло резкое понимание того, что до конца смены — последней смены! — уже меньше недели, а она ещё ни разу не задалась вопросом как дальше поддерживать связь со всеми лагерными. Она вдруг прониклась ко всем ужасно сильными чувствами и к обеду успела выпросить адреса всех своих соотрядниц (хоть ей и смутно верилось в то, что она напишет им письмо хоть один раз в жизни) и почти всех вожатых (даже у Славика, чтобы в один прекрасный день решиться и написать какой же он сказочный мудак). Оставалась Саша, потому что когда Алёна уже задавалась такой целью — у них случился всплеск чувств и эмоций, а там уже было не до адресов; Лена и Иван Иванович. Последнего Алёне захотелось навестить и просто так: уж больно плохо он выглядел в прошлую их встречу, было важно поинтересоваться его самочувствием. Это она отложила на вторую часть дня.       Саша к ней не подходила и более того, даже ни разу так и не взглянула. Поэтому, Алёна горделиво решила, что занятие, на котором её судя по всему не ждут, она прогуляет и направилась на поиски старшего товарища, в лице директора.       Искать долго и усердно не пришлось, потому что тот оказался в своем кабинете — самом первом месте, куда заглянула Алёна. Она влетела внутрь после краткого «Войдите» и несколько шокировано замерла на пороге, успев вымолвить только звонкое: — Здравствуйте!       Мужчина выглядел ещё болезненней. Точнее, сейчас было кристально ясно, что он болен! И болен не какой-то сопливой простудой после гулянок под дождем, а более сильной и цепкой заразой, которая и в могилу потихоньку сводит. Он сильно осунулся, глаза словно затянула мутная плёнка, делая его некогда зелёные глаза почти бесцветными, волос на голове стало меньше и совсем не осталось родного цвета — он абсолютно полностью поседел. Вид его был угрюмым, но когда он, оторвавшись от бумаг и отложив перо, которым до этого что-то усердно выводил, поднял взгляд и заметил Алёну — улыбка как-то сама украсила его лицо и глаза сделались более весёлыми. — Здравствуй… — медленно ответил он и замялся, словно что-то вспоминая. — А… Алёнка, да, — он грустно усмехнулся самому себе и снова поднял взгляд на девчонку. — Присаживайся, не стесняйся, — мужчина указал на стул напротив себя и Алёна без замедления села на него, чуть сжавшись от неловкости. — Занятия снова прогуливаешь? — По благому делу! Вас, вот, навещаю. Вы как тут вообще? — участливо начала Алёна. — Вас с начала недели ни разу на линейке не было, да и в остальное время Вас нигде не видно. Как Вы себя чувствуете? — Спасибо за беспокойство. Но в целом всё хорошо. Лучше расскажи как твои дела. Это ведь твоя последняя смена, не так ли? — Да, последняя… Грустно, конечно, но эта смена была самой лучшей за все года. Такой… яркой, на всю жизнь запомнится… — она тихо усмехнулась, прикидывая что именно должно произойти, чтобы она смогла забыть Сашу. Вселенная, как минимум, должна схлопнуться! — Я на закрытии на гитаре сыграю… Мы с Саш… с Александрой Олеговной так круто всё отработали! Она так хорошо преподает, знаете? Я бы сама в жизни так играть не научилась… а мы с ней всего три недели занимаемся!       Иван Иванович слушал Алёну с неподдельным интересом и с искренней, доброй улыбкой на лице. Когда она неловко замялась, он спросил: — Она тебе очень полюбилась, да? Мне помнится, вы по-началу не ладили. — Кто? Саша? Да… — неоднозначно и растеряно ответила она.       Если бы Вы только представляли насколько! — Это прекрасно… А петь ты не будешь? — Не буду…       Он сочувственно взглянул на неё. И, видимо, их первый разговор ему запомнился, потому что спрашивать он ничего не стал. — А я к Вам вот ещё зачем пришла… — вспомнила Алёна и разорвала неприятную тишину. — Дадите свой адрес? Летом свидиться уже вряд ли выйдет, а знать как у Вас дела всё же хочется, — она улыбнулась и добавила: — Не чужие же люди. — Сомневаюсь, что мой адрес тебе понадобится, — мужчина отчужденно, глухо засмеялся и по алёниному телу прошёлся холодок. Ей стало не по себе и она сама не поняла от чего. — Почему? Я буду писать, честно! — Да не в этом дело… — он улыбнулся, с такой невыносимой серостью и печалью, что кольнуло сердце. На блокнотном листе, небольшом — чуть меньше формата А5, он начал выводить аккуратные слова, уже обычной шариковой ручкой. И тогда Алёна заметила, что руки его были поражены тремором. — Вы… хорошо себя чувствуете? — робко спросила она, не в силах оторвать взгляд от его трясущихся запястий. — Хорошо. В последние дни лучше обычного. Не беспокойся, — он протянул ей листочек с написанным на нём, едва ли не каллиграфическим почерком, адресом. — Спасибо! — она переняла из его рук листик и аккуратно сложив пополам, положила в карман шорт.       Алёна оглянулась по сторонам, когда снова повисло молчание и взгляд буквально приковался к стеклянному шкафу с книгами. Она в нерешительности побегала глазами по одному и тому же маршруту — от шкафа к директору и наконец-то спросила: — Можно взглянуть на книги? — Да, конечно. Можешь взять что-то, если захочешь прочесть, — он так засиял, словно всю жизнь только и ждал этого вопроса. — Спасибо, — она подошла к шкафу и замерла, разглядывая казалось бы бесконечное, бесчисленное количество самых разных книг. — Ты любишь читать? — поинтересовался он. — А как не любить? Мы были бы самыми несчастными людьми в этом мире, если бы были лишены книг и стихов. — Ну, конечно, ты малость преувеличиваешь… Но я рад, что это ещё сохраняется… В наше время молодые люди не ставят книги в приоритет. — Это исправляется, — хмыкнула Алёна и осторожно открыла дверцу, сейчас казавшуюся очень хрупкой и вовсе не стеклянной — какой-нибудь хрустальной, точно! Её привлекла книга, на всём корешке которой растянулось красными буквами «В. Маяковский». Но стоило ей взять её в руки, как из неё вылетели шелестящие, чуть пожелтевшие и потемневшие листы. Она аккуратно опустилась и собрала их, но так и не встала, потому что взгляд судорожно забегал по тексту и из мыслей ушёл и хрустальный шкафчик, и Владимир Владимирович. Листы оказались вырезками, кажется, из газет и таились в них — стихотворения Иосифа Бродского. Они были странными, Алёне не понравилось ни одно — и по содержанию, и по складности. Но из попавшегося «В темноте у окна» она выделила для себя очень сносное четверостишие и поторопилась спросить: — Вы тоже любите Бродского? — Бродского… Неужели он там есть? — лицо мужчины как-то переменилось и он с укоризненным взглядом договорил: — Он же тунеядец и предатель абсолютный! Терпеть его невозможно. Без понятия, как он мог оказаться среди моих книг. — А можно забрать? — Бери, если интересно, конечно… — Спасибо большое, — она поднялась на ноги, поставила назад взятую книгу, к который интерес уже полностью стёрся и с ювелирной осторожностью закрыла дверцу шкафа. — Ну… Я, пожалуй, пойду. Если Вас это не потревожит — я могу зайти ещё на днях. — Я был бы этому рад, — он по-тёплому ей улыбнулся. — До свидания, Алёна.

***

— Лен, привет, — Алёна нависла над вожатой, утомленно изнывающей на скамейке, стоящей в тени корпуса. — Привет, Швецова, привет… — вздохнула она и подняла на неё глаза. — Чё занятия прогуливаешь? И где галстук? Алёна, чёрт бы тебя побрал! — Ой, да ладно тебе, никто не умрет без твоего галстука. Я, между прочим, к тебе с миром, — девочка заговорщицки уставилась на неё и Лена с очередным вздохом сделалась очень серьезной, показывая, что она вся во внимании. — Это же последняя смена… ну, моя. И хоть я тебя, наверное, за шесть лет очень задолбала и ты моим общением сыта по горло… Я бы хотела поддерживать с тобой связь хоть изредка, потому что люблю тебя, хоть ты тоже та ещё заноза. Так что жду твой адрес или номер, если у тебя есть дома телефон — и отказов не принимаю, — она плюхнулась на скамейку, выдыхая. Лена засмеялась и по-хозяйски обняла её, по-доброму улыбаясь. — Не верится, что ты такая вымахала… — с некой грустью в голосе подметила Лена.       Алёна улыбнулась, закатив глаза и вынырнула из крепких объятий. Лена, словно впервые вообще её видит, внимательно осмотрела её лицо и чуть замявшись, вдруг спросила: — Слушай… а ты ведь влюбилась в кого-то, да? — Я? — опешила Алёна и показательно скривилась. — Да нет. Никогда в жизни. — Ты влюбилась, — с ещё более мягкой улыбкой, констатировала она. — И не в Димку… Я всегда ставила на то, что когда-нибудь вы будете встречаться. — Ты про Митю? Да сомневаюсь, что он ещё по мне сохнет. — Сохнет-сохнет. Недавно мне плакался. Ну, это только по большому секрету, ладно? — Прямо таки плакался? — удивленно переспросила Алёна. — Ну это образно. Но в целом приятных эмоций у него было мало.       Алёна хмыкнула и задумалась. Немного стало стыдно, что в эту смену она так мало проводила с друзьями времени. Относительно близкие отношения остались только с Мишей, а к остальным Алёна особой чуткостью не проникалась. Она вовсе и забыла и про митины былые подкаты с признаниями. Хотя в начале смены он свои чувства демонстрировал ещё очень показательно, что вызывало у Алёны исключительно раздражение. Возможно, он и сейчас себя так ведёт, не теряя надежду, когда она с ними — просто это происходит уже значительно реже, да и Алёна не обращает внимание. Его даже стало по-своему жалко, Алёна ведь и сама чуть с ума не сошла, в то короткое время, когда получала от Саши отвержение. А Митя его получает уже не первый год… Ситуации, конечно, несколько разные, но парень страдает, должно быть, больше. — Он хороший… — тихо сказала Алёна. — Но мы друзья. — Ты даже не рассматривала его как кандидата? — пытливо и с откровенно дурацкой улыбкой продолжила тему Лена. — Фу, Лен. Эта формулировка звучит отвратно, — Алёна показательно закатила глаза, а потом как-то понуро начала: — Мне близок совершенно другой человек. И это всё вышло так случайно! Я даже не представляю, как можно «рассматривать кандидатов». — Всё таки и вправду влюбилась! — с какой-то детской радостью от удачной попытки подловить, воскликнула Лена. — Ну и что? — поджав губы и отведя в сторону взгляд, не так весело отозвалась Алёна. — Ничего плохого. Просто хотелось услышать от тебя это напрямую. — Странная ты. — Может быть. У меня просто были догадки, но я не была в них уверена на все сто. — Какие? — Насчет факта твоей влюбленности. — А в кого по-твоему? — поинтересовалась Алёна. Вдруг стало очень важно знать такая же Лена наблюдательная, как и её друзья, или нет. — Не сильно хочется подставлять тебя и говорить это на людях, — Лена усмехнулась и окинула взглядом бродящих неподалеку детей и вожатых. — Но влюбилась ты очень нестандартно, конечно, — после краткой паузы она резко сказала: — Ладно, Алён, мне пора. Адрес тебе вечером напишу, — и ушла.       Алёна проводила её сжигающим взглядом, густо краснея. Потом опустила голову и устало иронично хныкнула. Казалось, что о них с Сашей не знал никто и одновременно весь мир.

***

— И когда она вернется? — с протяжным вздохом разочарования спросила Алёна, проходя в приоткрытую Любой дверь.       Люба красила ресницы у маленького складного зеркальца на своей тумбочке. Аккуратно и медленно прокрасив один глаз неудобной для использования тушью, она пожала плечами и повернулась к девочке: — Не знаю. Детей уложит и придёт, наверное. Обычно она идёт после этого гулять с тобой, но раз ты здесь, то думаю, она и вернётся сюда. Кстати, а чего у неё случилось? То счастливая такая ходила, а вчера мрачнее тучи целый день была, да и вернулась рано. — Я без понятия, — честно ответила Алёна и села на край любиной кровати, наблюдая за тем, как та скрупулезно наводит марафет.       Уже как традиция выходило то, что каждый раз, как Алёна приходит к сашиной комнате — девушки там не оказывается. Она со скучающим видом начала рассматривать небольшой букет ромашек для Саши, нарванных на поляне за лагерем. Потом и это наскучило, и она снова переключила внимание на Любу: — Ты на свидание? — Угу-у, — тихо протянула Люба, крася губы блеском, которой очень красиво переливался на её губах от тёплого света лампы. — С Черных? — Угу-у… — Так вы же поссорились? — Угу-у… — она закрыла блеск, посмотрела на себя в зеркало финишный раз и повернулась к Алёне. — Но уже помирились. А ты откуда знаешь? — А… да так…       Алёна слабо улыбнулась, вспоминая как вчера, с очень несчастным видом Саша Черных вещал ей с полчаса о том, как тяжело строить отношения и понимать Любу, хотя она подошла к нему изначально только для того, чтобы передать просьбу Светланы Михайловны заглянуть к ней. — От Саши? — допытывалась Люба. — Ага…       И в этот момент дверь скрипнула и на пороге появилась недавно обсуждаемая. Люба взглянула на неё и резко что-то осознав, спросила: — Погоди, а кто из них двоих?       И тогда, Саша обратила внимание на Алёну и их взгляды столкнулись. Они смотрела друг на друга так внимательно и пристально, что казалось будто таким образом они скоро настоящую стену выстроят. Люба, смекнув, что ответа на её вопрос точно не будет и что она тут сейчас явно лишняя — умчалась на улицу, перед выходом предупредив, что комната на всю ночь в сашином распоряжении; и они остались вдвоем. Саша вскоре мотнула головой и отвернулась, потирая руками неконтролируемо-слезящиеся глаза. — Саш, — позвала её Алёна, но не получив отклика, подошла к ней поближе. — Давай поговорим?       Но та не отозвалась. Только странно, едва заметно, дернулась. — Зажги же свечу на краю темноты. Я увидеть хочу то, что чувствуешь ты, — тихо проговорила Алёна текст, запомнившийся с первого прочтения.       Саша спустя какое-то время напряженной тишины едва подавая голос — засмеялась. Не поднимая головы, она развернулась к девочке. Её глаза прикрывали волосы, свалившиеся на них, но была видна слабая улыбка на губах. — Ты читала стихотворение полностью? Не совсем удачный выбор. — Не уходи так далеко. Вдумывайся только в эти строчки, — Алёна улыбнулась и протянула ей белый букетик, добавив неловкое: — Это тебе. — Спасибо, — тихо ответила Саша и переняла цветы. — Красивые. — Посмотри на меня, пожалуйста, — перебила её Алёна, взяв за свободную руку. Саша тяжело и медленно задышала, и девчонка погладила её ладонь, крепче потом сжимая руку.       Вожатая опять слабо и натянуто улыбнулась, и подняла голову, смотря на Алёну красными, готовыми намокнуть в любой момент, глазами. — Расскажи, что ты чувствуешь. Я правда хочу это увидеть, — попросила Алёна, заглядывая ей в глаза. — Мне больно, — единственное, что сказала Саша и снова опустила голову, разглядывая маленькие яркие цветочки.       И пока Алёна растерянно осматривала её — совершенно ничего не поясняющую и молчаливую, — взгляд зацепился за кровоподтек на шее, наполовину прикрытый рубашкой и смазанным тональным кремом. Девушка нерешительно протянула к ней руку и расстегнула первые три пуговицы рубашки, оголяя шею полностью. Саша её не остановила, только с силой закусила губу и прикрыла глаза. Четвёртая пуговица открыла зону декольте, точно также как и шея, усеянное красными пятнами. Алёна шумно вздохнула и потеряно спросила: — Это… Егор? — Это Егор, — шепотом вторила Саша. — Прости… прости, пожалуйста, — она опустилась на пол, уткнувшись головой в алёнины колени. Прогнав накатившую волну дурноты и замешательства, Алёна тоже села на колени и обезоруживающе вновь заглянула ей в глаза. — За что? Ты… ты хотела этого? — Нет, конечно нет, — судорожно зашептала девушка. — Тогда за что же ты извиняешься? — Алёна взяла её безвольные руки в свои. — Это какое-то предательство… Я предала тебя и абсолютно не заслуживаю того, чтобы ты сейчас тут сидела. — Что же ты говоришь, Саша? Он тебя заставил, да? Получается… изнасиловал? — Нет, нет… до этого не дошло. Но перед этим…       Алёна обняла её, осторожно гладя по кудрявой макушке: — Дурочка ты. Кто тебе это навязал? Как ты меня предала, если не могла ничего сделать?       Саша от неё отстранилась и отодвинулась, смотря ей в глаза совершенно пустым и загнанным взглядом: — Я грязная, Алёна. Мне от этого никогда не отмыться. Тебе самой от меня не противно? — Да от чего мне должно быть противно?! — она подвинулась вслед за Сашей и коснулась её плеч, поглаживая их. — Мне противно только от того, что ты не рассказала мне всё сразу, а оттолкнула и прожила это в одиночку. Это ужасно, Саш… Не ты, а то, что сделал он. Он не имел на это право, он — по-настоящему грязный и это ему — никогда не отмыться от этого греха. — Начать наши отношения — было самой большой ошибкой… — словно не слыша прозвучавших слов, сказала Саша. — Нет, Саш! Перестань… Я понимаю, что тебе, должно быть, очень-очень больно на душе после случившегося, но только не делай этих спешных заявлений! Я хочу быть твоей поддержкой, я не хочу, чтобы ты оставалась одна с этим монстром. Ты совершенно ни в чём не виновата! — Ты не понимаешь… — Это ты не понимаешь! Саша, это тебя обидели; это тебе сделали больно; ты — в этом не виновата.       Саша обняла её, ничего не говоря, просто прижимаясь со всей силы к ней и пряча взгляд где-то в её плече. — Спасибо, — тихо прошептала Саша. — Спасибо тебе за всё. — Мы что-нибудь придумаем. Ты сегодня отдохнешь, а завтра мы подумаем, как поступить так, чтобы он больше не смел тебя касаться и пальцем. Хорошо? Ты веришь мне? — Верю, — ответила Саша и в моменте ей действительно очень хотелось верить алёниным словам.

***

— Может ты хочешь чай? Или… просто… хочешь что-то другое? Или… — скомкано говорила Алёна, оглядывая совсем разбитую Сашу, сидящую на краешке своей кровати. — Я хочу спать, извини, — тихо ответила Саша, благодарно ей улыбаясь. — Это очень наглая просьба, но не могла бы ты остаться, пока я не смогу уснуть? — Конечно я останусь. Хочешь — хоть на всю ночь? Люба сказала, что ушла с ночевой. — Это было бы круто… — Отлично, тогда я остаюсь с тобой до утра, — Алёна села ближе у изголовья кровати и уложила согласную вообще на всё Сашу на свои колени. — Тебе же не удобно будет, — тихо подметила Саша. — Ну, потом как-нибудь выкручусь, — она коротко улыбнулась ей и погасила последний оставшийся источник света — лампу на тумбочке, и оперлась головой о стенку, попутно перебирая сашины волосы или ласково гладя её. — Приятных снов. — И тебе.       Они замолчали. Саша прижалась к ней так, как только могла и сильно сжалась. Алёна укрыла её одеялом и очень долго терпеливо гладила по волосами, надеясь, что это поможет ей успокоиться и уснуть поскорее. Но её сопения не было слышно ни через пятнадцать минут, ни через полчаса. — Не спится? — Не-а… спать дико хочется, а уснуть не могу. — Хочешь я… спою тебе? — Хочу, но… Тебе ведь не хочется петь..? — Для тебя хочется, — Алёна снова улыбнулась, точно зная, что Саша в темноте эту улыбку разберет.       Собравшись, Алёна тихо запела: — Как не спугнуть тебя? В колыбели пурпурной ночи Спи здесь, на моих руках Твои сны сберегу от прочих Свет выключит весь наш дом В волосах затанцуют звёзды Что видишь, скажи потом Спи, сейчас уже слишком поздно…       Её голос был очень нежным, хоть и тихим. Она пела с таким теплом и чувствами, что вся та тревога, которая пульсировала внутри Саши — в один момент ослабла, а потом и вовсе исчезла без следа. — Спасибо, очень красиво… Что это? — Не знаю, — пожала плечами Алёна. — Вчера написала. — Правда? Это так волшебно и нежно звучит… У тебя настоящий талант! — Ладно, Саш, — Алёна смущенно улыбнулась. — Поговорим об этом завтра, если захочешь, а теперь попытайся заснуть. — Можно перед этим тебя обнять?       Алёна аккуратно легла рядом и сама обняла Сашу. Так они и уснули — в очень компактных объятиях друг друга на одноместной кровати, в полном спокойствии и почти одновременно.