Слепой мир

      Алёна проснулась непривычно для себя рано. Тогда только начинало светать и на наручных сашиных часах, которые почему-то обнаружились на полу значилась половина шестого утра. Алёна была в очень скованной позе, потому что Саша, переселилась на неё чуть ли не всем телом: голова её лежала на груди, руки обнимали район чуть повыше талии, и одна нога была закинута на алёнину. Будто бы Алёна когда-то посреди ночи заявила, что намерена исчезнуть.       Сильно менять положение Алёна боялась — Саша, как казалось, спала очень хрупко и любое резкое движения будет способно её разбудить. А зная как мало она спит и при том, какой работой на весь день она нагружена — украсть время её сна казалось ужасным преступлением. Поэтому Алёна просто оставалась в этой ужасно неудобной позе, зато ярко ощущая сашино присутствие: чувствовалось её горячее тело, биение сердца и слышалось её размеренное безмятежное дыхание.       У Саши, оказывается, очень длинные ресницы. А ещё у неё опухли губы: то ли сухая кожа треснула, то ли она сама её искусала — на нижней губе ярко выделялась линия запекшейся крови. Ещё она была очень бледной, а под глазами темнели синяки. Она выглядела немного жалобно.       За разглядыванием её лица, Алёна невольно опустилась к шее и груди — рубашку то ведь вчера никто так и не застегнул. Красные отметины, уже совсем к счастью ослабевшие, приковали к себя взгляд и всё внимание. Они Алёну в моменте очень разозлили.       Она не злилась и не обижалась на Сашу, её распирала ужасная ярость (удивляющая и пугающая даже саму себя) по отношению к Егору. Она вспомнила, что сказала Саша, когда узнала её историю про отца: «…сейчас мне очень хочется убить твоего отца…» и подумала, что полностью разделяет её тогдашние чувства. Она никогда не была жестокой, способной даже на равноправную драку с кем-то, но сейчас ей тоже очень хотелось убить Егора. Она это не представляла, но думала, что самое большое счастье для них обеих — это его исчезновение. А уже каким способом достигнутое — совсем безразлично.       Вчера она была перепугана за Сашу, взволнована, находилась в каком-то омуте! И понимание всего было каким-то… отрешенным. А теперь стало так больно, словно это к ней полезли, её трогали.       Она возненавидела Егора всей душой. Приятных чувств было к нему и так мало, но сейчас сердце заполонила именно ненависть — густая, вязкая, сильная. Вспомнились вчерашние пустые сашины глаза и она поняла, что никогда и никого так сильно не презирала, как Белова. Само его имя уже выражало омерзительно звучащую начальную ноту. Он разбил её Сашу, добил, сломил с концами. Ей стало в разы обиднее за неё, страшнее. Она хотела её защитить, хотела, чтобы та плакала только от счастья, но душу разрывал лишь факт того, что она тут и вправду беспомощна. Она не знала как помочь.       К шести Саша проснулась: удивленно отпрянула от девочки, её саму даже немного пугая такой внезапностью. — Извини, — говорит она, убирая с девчонки свои конечности. Как-то виновато на неё смотрит, отодвигается к стене и потом, словно осмотрев обстановку и ей удовлетворившись, снова опустилась на подушку в виде алёниной груди, слабо приобнимая её корпус. — Доброе утро. Сколько времени? — Доброе утро. Ты как? — Алёна чуть свешивается с кровати, поднимает с пола так и не поднятые до этого часы и вглядывается в циферблат. — Шесть минут седьмого. — Спасибо, — единственное, что она отвечает. Но Алёну перспектива остаться проигнорированной не устраивает и она пытливо продолжает: — Милая, — говорит максимально спокойно и искренне ласково, перебирая рукой прядь её волос. — Скажи как ты себя чувствуешь. — Нормально. Спасибо тебе.       Алёну начинает раздражать то, что Саша постоянно благодарит за буквально элементарные вещи. — А ты как? — интересуется Саша, поднимая голову и заглядывая ей в глаза. — Я много на тебя вчера повесила, извини. — Так разве не в этом смысл того, что мы вместе? Когда я… была запутана, ты ведь была рядом. Ты поддерживаешь меня всю смену, я умудряюсь находить все это время новые трагедии и ты теперь говоришь, что много на меня вешаешь? Мы ведь должны быть друг с другом не только в моментах, когда обжимаемся до опухших губ.       Саша тихо смеётся и снова встаёт. Смотрит на Алёну, пристально так, внимательно и широко улыбается, поджимая губы. Щёки её чуть краснеют и она усмехается самой себе, опуская взгляд. — Ты невероятная.       Алёна тоже садится, глядит на девушку исподлобья, непонимающе выпятив нижнюю губу и разминает затёкшие плечи и шею.       Саша, прекратив поток своих смущенных эмоций, коротко целует Алёну в нос и бредёт к зеркалу, которое висело возле входа. Девушка бредёт вслед за ней, радостная тому, что наконец то появилась возможность подвигаться. Обнимает Сашу со спину за талию и заглядывает в их отражение. Морщится. Пропускает мысли о том, что ей либо тоже нужно подстричься также коротко, либо Саша и вправду ведьма — вожатая выглядит совершенно собранно, будто и не спала, волосы аккуратно как-то приложены: её только сонные глаза выдают с поличным. Алёна рядом с ней выглядит как какой-то лохматый зверёк, сбежавший из леса — максимально глухого и дремучего. — Мы встретимся сегодня? — тихо спрашивает Алёна, пока Саша что-то там ещё и недовольно поправляет в своих кудрях. — Конечно. Если ты не собираешься снова прогуливать моё занятие, — Саша проворачивается в кольце её тонких рук, улыбается ей и целует в нос. Потом выбирается из объятий вовсе и возвращается назад к кровати, склоняясь к прикроватной тумбочке. — Вчера я думала ты там меня не ждёшь, — оправдывается Алёна. — Заслуженно, — Саша кивнула самой с себе и кинула на кровать белую рубашку, точь-в-точь такую же какая и была на ней, только не мятую и маленький тюбик, похожий на те, в которых обычно содержатся крема или мази. Она стянула с себя рубашку, стоя спиной к Алёне, а потом вернулась к ней, в одном бюстгальтере и шортах. Алёна стремительно побагровела, но куда отвернуться не нашла: Саша стояла чуть дальше неё, а с другой стороны было зеркало — небольшое, но захватывающее в себя, блин, чуть ли не всю комнату!       И хотя она видела её даже в ещё более откровенном виде, когда они ходили на речку, сейчас это вызвало большую степень стеснения. Саша с невыносимо печальным видом замазывала красные пятна на коже, ведя какую-то бессмысленную беседу с Алёной. А Алёна не могла отвести от неё взгляда и перевести мысли в другое русло — она даже не могла вклиниться в ту тему, которую развивала Саша и только односложно с ней соглашалась. — Кстати, я вчера аккорды в другой тональности переписала, — улавливает Алёна, когда Саша надевает выглаженную рубашку, медленно застёгивая неподатливые пуговицы. — Ничего? — Не… не-а, — говорит Алёна, хотя внутренне и расстраивается (она ведь только начала чисто играть прошлые!). Но всецело в музыку мысли так и не погружаются, потому что Алёну сковывает весьма неприятное и ужасно неуместное чувство мучительной истомы. — Алина совершенно по-другому стала петь. И причем отрицает это совершенно! Если в день выступления она уйдет еще ниже — я застрелюсь. Вечно менять ей аккомпанемент — это твои пальцы по всем кругам ада пускать… — Саша эмоционально жестикулирует руками, бросая борьбу с пуговицами. — Ты серьёзно хочешь обсуждать сейчас Алину? Как мы вообще к этому пришли?! — мысленно возмущается Алёна, внимательно следя за девушкой. — С тобой всё нормально? — интересуется Саша и Алёна прикидывает насколько ущербно выглядит. — Да, — выдавливает она из себя, чуть пятясь назад от девушки. — Закрытие ведь через три дня. Думаю, за это время в голосе Алины больше не будет перемен.       Закрытие через три дня. Это осознание впервые становится таким существенным и вдруг колит в самое сердце.       Но эта проблема в данный момент оказывается совсем мимолетной, потому что Саша с озадаченностью рассматривает Алёну и наконец проследив с каких зон не может оторваться её взгляд, коротко усмехается. Застёгивает оставшиеся пуговицы и подходит к девочке, которой пятится уже было то и не куда. Целует в губы, как-то непривычно напористо и грубо, от чего Алёна не сразу понимает как отвечать. Дыхание спирает ещё сильнее и Алёна просто тупит взгляд в пустоту, проклиная Сашу такими словами, от которых и сам Сатана бы сбежал с ужасом. — Стесняешься чтоли? — мягко улыбается ей Саша. — Стесняюсь, — соглашается Алёна, опасливо на неё косясь.       Саша снова беззлобно усмехается и опять её целует с особой настойчивостью. Прижимает к стене и осыпает аккуратными невесомыми поцелуями уже шею. Но ничего более не делает, потом — просто поправляет на ней воротник рубашки и странно ей улыбается.

***

      После компании Саши впервые приходится принимать душ. Алёна уходит от нее сразу после прижиманий себя к стене, выпросив ключи от душевой, под предлогом, что «ночь была жаркая». Но ночью было весьма прохладно, а жарко, как в аду было смотреть на Сашу, томно застёгивающую предательские пуговицы на рубашке! Впервые она вот так, от одного только взгляда на неё, доводит себя до издевательских чувств ниже пояса.       В душе она какое-то время просто стоит под прохладной водой, надеясь, что это её спасёт. Но красивый образ Саши, блять, полуобнаженной, всё не переставал стоять перед глазами и от этого положение только усугублялось. А Алёне было откровенно стыдно. Саша только от своего кошмара отошла, а она тут…       Алёна наблюдает как вода быстро стекает в слив и убеждает себя подумать о чём-то другом. Но чем больше проходило времени, тем сильнее она сводила ноги и закидывала голову назад, глухо хныча. В конечном итоге она окидывает взглядом всё небольшое помещение, будто бы в предусмотрительно запертую душевую, в пол седьмого утра, кто-то мог зайти, и её рука осторожно и с какой-то опаской ложится на запретную зону. Она дёргается, чувствует пожирающий стыд не понятно перед кем, но руки не убирает. Пальцы вскоре становятся мокрыми уже не от воды и ноги слабо немеют. В голове всё смешивается и как окончание, с её губ срывается тихий невольный стон. Она какое-то время стоит не двигаясь, прижавшись к кафельной перегородке, а потом встаёт под струю воды, выкручивая на максимум вентиль с красной пометкой.

***

— Алина поёт просто омерзительно, — страдальчески тянет Алёна, как только за последним пионером закрывается дверь актового зала. — В ноты вроде попадает, — пожимает плечами Саша. — Ну, попадает… Но она ведь совершенно не заинтересована в том, что поёт! Это надо понимать, надо чувствовать, а она… — Алён, — обрывает её Саша, снисходительно ей улыбаясь. — Не все уходят в лагерные выступления так глубоко. — Но это же последняя смена! — Не для всех. И к тому же: ведь не выпускной из школы или университета. Это просто лагерь. — Просто лагерь? — Алёна чуть кривится, смотря на девушку так, словно она только что кого-то на расстрел отправила. — Ты не понимаешь… — Нет, я понимаю, что для тебя Первомайский — целая жизнь; но ведь других вариантов у нас нет — так что я не понимаю в чём смысл твоих возмущений, — Саша замолкает и опустив глаза позже добавляет: — Если, конечно, ты не надумала выступить сама.       Алёна нерешительно смотрела на Сашу, в то время как явный вызов в её взгляде возрастал. Не совсем обдуманно, она сказала: — Надумала.       Саша искренне удивляется, потому что уже даже и в глубине души не надеялась, что Алёна когда-то изменит своё мнение. Глаза её округляются, визуально делаются словно больше и она только молча хлопает длинными ресницами, не зная, что сказать. Эмоции на сашином лице меняются очень стремительно и в следующий миг она уже сама себе хмурится и спрашивает: — Правда? — Ага. — Всё таки музыка не сдохла? — Уже не знаю, — пожимает плечами Алёна. — Сдохла, наверное. Я просто хочу, чтобы моя последняя смена в Первомайском, в котором я выросла, нашла друзей и… любовь, закончилась красиво. — Ладно… я рада, что ты решилась, — она мягко ей улыбается и снова открывает недавно захлопнутую крышку фортепиано, показывая свету немного пожелтевшие от времени клавиши. Щёки у Саши стремительно от чего-то краснеют. — Остаёмся тут, получается…       Весь сон-час проходит в разучивании песни. Саша даже чувствует себя несколько растерянно, потому что ей и сказать было нечего — девушка пела идеально, а о любых погрешностях тут же сообщала сама. Саше оставалось только не забывать играть аккомпанемент, заслушиваясь на голос Алёны и больше она, в принципе, не могла ничего. — Давай всё? Не могу уже, — Алёна прокашливается, опирается устало на фортепиано и ставит листок с текстом на его деревянный пюпитр. — Давай всё, — соглашается Саша и опять закрывает крышку инструмента, уже точно в последний, на сегодня, раз. — Ты молодец. — Нет. Это ужасно, — Алёна загребает пальцами волосы, уводя их с лица назад и как-то тяжело дышит, будто бы до этого от самого главного страха жизни убегать пришлось. — Это было идеально! Ты слишком самокритична. — Ты говоришь так, потому что… — Да, ты мне очень близка, но если бы всё было плохо — я бы сказала! А мне даже подумать стыдно о том, чтобы что-то тебе предъявлять. Нечего просто!       Алёна смягчается и глядя на девушку, не сдерживает слабой благодарной улыбки. — Ладно… спасибо. — Слушай, — Саша смотрит на неё с какой-то осторожностью. — А ты… не думала над тем, чтобы писать песни? В смысле, прямо серьёзно этим заняться. То, что ты вчера мне пела — это невероятно! Если ты не можешь учиться в консерватории — то и не надо, музыка… она ведь не только академическая.       Алёна смеётся и успокоившись, говорит: — Да кому я нужна со своими сопливыми песнями? Такое не будут слушать. То, что я вчера тебе спела — это единственное, что вышло у меня хорошо! А остальные мои стихи — полная бездарщина. — Ты их помнишь? Или, если они записаны — ты брала их в лагерь? — сашино лицо до предела серьёзное и не смотря на стремительно сменяющиеся эмоции Алёны — у неё стальные эмоции не сменились ни разу с того, момента, как она завела этот разговор. — Да в комнате где-то валяются, — хмыкает Алёна нехотя и склоняет голову. — Покажи, — настойчиво говорит Саша, а потом чуть смягчается и добавляет: — Пожалуйста. — Зачем? — Алёна склоняет голову и внимательно на неё смотрит. — Ты очень любишь себя гнобить. А на самом деле ты ужасно талантливая и мне просто интересно о чём ты пишешь. Конечно, если это очень-очень личное показывать не стоит, но… — Я покажу тебе вечером, — решительным тоном говорит она и мягко улыбается. — Но, если ты покажешь мне свои стихи тоже. Тем более, ты уже это обещала. — Ты о той тетради чтоли? — чуть удивляется Саша, выгибая брови. — Там мало моих стихов, я же вроде говорила… — Ну и ладно. Мне и одного хватило бы. Да и поближе познакомиться с Бродским я была бы не против. — Но… — Саша мешкается, растерянно глядя на Алёну. — Или ты мне не доверяешь? — Эй, что за манипуляции? — Просто вопрос. — Всё-всё, договорились… вечер будет посвящен поэзии.

***

      Вечером мальчик с сашиного отряда хорошенько разложился на асфальте аллеи пионеров, проехавшись по нему лицом и подвернув перед роковым падением ногу. Так что Саша, в компании Егора целый вечер ходили туда-сюда от медпункта до кабинета то Светы, то Марии Александровны, выслушивая лекции о том, что за детьми, между прочим, следить надо. Хотя всё было под присмотром! Просто одно дело присматривать, а другое дело ловить дитя перед асфальтированной дорожкой, имея таких же как он, ещё бессчетное количество.       Так что, с Алёной они не виделись. Точнее, Саша успела ей мельком пожаловаться — та в ответ сочувственно надула губу и поддерживающе погладила по плечу, очень мотивирующим тоном сказав, что ей крышка. А потом расстались. Саша только успела пообещать, что увидится выйдет ночью, и ушла так же быстро, как пришла.       В столовой Алёна подсела к друзьям, бурно что-то обсуждающим. Миша замялся стоило ей появиться и сбился с мысли, Митя одарил лилейным взглядом, и тоже вовсе позабыл о чём говорил; никакого внимания, кроме отвлечения на короткое «привет», не обратили на неё Валера с Артёмом — они продолжили хохотать на всю столовую, изредка дополняя уже зародившуюся шутку и смеясь с этого ещё пуще прежнего.       Алёна села рядом с Митей, и быстро вклинившись в компанию, накинула дополнений к причине смеха и Артём, согнувшись в три погибели, едва не свалился со скамейки на девчонку, проходящую сзади.       Потом им сделала замечание Лена(зарядила по подзатыльнику тем, до кого дотянулась) и они притихли, потому что парни пустились в обсуждение их вожатой. Алёне сквернословить о Лене не хотелось и она ушла от беседы, уткнувшись взглядом в стакан с чаем. — Алён, — позвал её кто-то тихо и она дёрнулась. Этим кто-то оказался сидящий в плотную Митя, и оказалось это сказано так тихо, что никто из ребят на них никакого внимания и не обратил. Она кивнула головой, мол, «чего?». — Давай сегодня прогуляемся? — С вами? Да ну, опять потом в вожатской буду ночь отсиживать. — Да нет… Ну… — он смущается, потирает глаза и беспрерывно поправляет волосы. — Со мной. — А-а… Зачем? — Просто так. Если ты захочешь, конечно… — Ну… ладно? — неуверенно ответила она, с подозрением на него косясь. — Но не дольше часа, давай? У меня ещё одна встреча потом. — Ладно… а с кем? — Ты не знаешь этого человека.       Вот кому-кому, а Мите говорить про ночные встречи с Сашей точно нельзя было.

***

      Не то, чтобы Алёна горела желанием гулять с Димой наедине. Она совершенно не знала, какой он сейчас и вообще о чём с ним общаться! Ведь общение в компании — это одно, а тет-а-тет — совсем другое! Но отказываться почему-то было неловко и решиться на это она не смогла. И именно поэтому, сейчас она ждала его под величавой ивой, уныло пиная траву. — Привет!       Алёна поворачивается и видит как Митя, под глухим светом рыжего фонаря приближается к ней. Рука его приветливо махала ей, а вместе с ней из стороны в сторону качался букетик цветов.       Стало как-то не по себе. Маленькие букетики дарила ей Саша и точно также она — ей. Казалось, что это была только их одних, очень интимная и очень близкая особенность. — Привет, — отозвалась Алёна и улыбнулась.       Парень тоже ей улыбается и протягивает цветы: — Это тебе, — отводя неловко взгляд, говорит он. — Ты прекрасно выглядишь. — Спасибо, — невольно Алёна чуть кривится от этих пресловутых фраз(хотя если бы это сказала Саша — у неё, скорее всего, разболелись бы от смущенной улыбки щёки). — Ты свидание чтоли задумал? — Нет, — неловко и робко отвечает он. — Хорошо, — она слабо улыбается, какое-то время разглядывает цветы неизвестного происхождения(на территории Первомайского Алёна таких не видела) и не вынося молчания, спрашивает: — Куда пойдём? — Можем сходить к речке, ты не против? — Не против, — отозвалась Алёна, опять слабо улыбаясь. Они, неловко друг другу кивнув, развернулись в противоположную сторону и двинулись в сторону реки. — Расскажи хоть чего. Давно же не общались.       Митя рассказывает о том, как проходят лагерные будни. И открывается давольно таки много новых и смешных подробностей, о которых все ребята умалчивали, отвечая на вопрос «Что было интересного?». Неловкость улетучивается и они, бредя размеренно к речке, то и дело буквально складываются пополам от смеха.       Но эта радостная нота обрывается почему-то очень быстро. На речке они уже забвенно молчат. Алёна поджимает губ и смотрит на водную гладь, по которой уходила в даль серебристая лунная дорожка, а Митя смотрит ровно на неё, с такой же заинтересованностью, как она — на красоту ночной природы. — Алён, — зовёт её он и она поворачивается к нему. Чуть отшатывается, потому что только сейчас замечает, что стоят они в непозволительной для неё близости и кивает головой, мол, «чего?».       Он заминается, часто дышит и взгляд от нее всё не сводит. Ей становится не по себе и она прямо понимает, что тот собирается сказать. Взгляд у него слишком уж восхищенный, влюбленный. Раньше ей было довольно трудно понять что значит это самое «глаза влюбленные», но после Саши, которая смотрела на неё так каждый день, особенно, когда они не могли быть вместе долго — она заметит это малейшее изменение во взгляде у кого угодно. Митя смотрел на неё точно также, с какими чувствами обычно смотрела Саша.       Да и понятно про друга всё уже давно. Не только глаза его выдают. Он открытый, как книга, хоть и напрямую ещё Алёне не в каких чувствах не признавался. Плакался о любовной трагедии всем подряд, на скамейках и заборах писал, а чтобы сказать — ещё ни разу. Это длилось уже несколько лет, и учитывая его поведение, комментарии остальных друзей, даже недавний разговор с Леной — совсем никуда не делось, а даже укрепилось и возросло. — Ты мне нравишься, — на выдохе говорит он и смотрит на неё уже одновременно с испугом и надеждой.       Алёна обреченно поджимает губы и он тут же добавляет: — Даже нет… Я люблю тебя. Долго, не один год…       Алёна слабо снисходительно улыбается и стараясь говорить дружелюбно, но настроившись на то, что себя, если что, придётся отстаивать, отвечает: — Я тебя тоже люблю, но…       Она не договаривает, потому что парень внезапно поддается вперёд и нелепо целует её в губы, без разрешения и хотя бы предупреждения. Она пихает его в грудь, что с значительной разницей в росте и силой дается сложно, и сама отступает назад, с ужасной неприязнью смотря в его глаза. — Идиот, — она невольно вытирает губы рукавом джинсовки. Она напряжена так, что зубы сводит и руки мелко трясутся. — Как друга! Я влюблена в другую… другого и… То, что ты сделал — мерзко! Так не делается.       То, как первый раз поцеловала Сашу она, к этой категории, конечно, не относится(она саркастично подумала об этом почти сразу). — Другую? — отрешенно спрашивает он. — Что? — Ты сказала другую. — Я оговорилась, — Алёна пятится назад сильнее, чуть настороженно. — Так то, что обсуждали пацаны — правда? — девушка искренне не понимает кому он это говорит: то ли ей, то ли себе, как факт. — Что они обсуждали? — Что ты с той вожатой… боже, я и правду идиот! Не замечал, что ты… — Что я? — говорит крайне раздраженно. В сгущающемся воздухе повисает явная агрессия. — Боже… — снова говорит, кажется, самому себе. — Ты серьёзно из этих… — Да пошёл ты, — она нервно поправляет волосы и срывается с места.       Быстрым ходом возвращается в свой корпус, давясь острой тревогой. Он знает, убедился, она не оправдалась. Расскажет ли в приступе обиды? А обиделся глубоко он точно, по нему было видно. Алёну мелко трясёт и в комнате она — такая дёрганая— становится объектов для внимания соотрядниц. Они на вид участливо лезут с расспросами и Алёна от них только успешно отнекивается, желая, чтобы её просто оставили на какое-то время в покое.

***

— Я забыла сумку у Светы, — Саша закусывает губу. — Вот никакого желания нет её видеть вновь. — Ну и Бог с ней. Зато я свои стихоплетства не забыла, — Алёна выпрямляется, свешивает одну ногу со скамьи и протягивает девушке толстую тетрадь. — Счастье кратковременно, а страданья — бесконечны, — Алёна театрально-драматично вздыхает. — Так что не обессудь. — Много о грустном? — Много на пубертатном.       Саша коротко усмехается и вертит тетрадь в руках. Глядит на Алёну украдкой и открывает её на первой странице. — Прямо сейчас будешь читать чтоли? — удивляется Алёна. — Темно же.       Они сидят на скамейке, в отдалённой части лагеря, куда редко заходят и в дневное время, что уж бояться о ночном. Свет тут — только от дальнего фонаря с главной асфальтированной дорожки. Одного единственного! До них еле-еле дотягивается только слабенький рыжеватый отголосок фонарного луча. — Разглядеть текст можно. Весь день ждала вечера, мне слишком интересно!       Алёна вздыхает, кротко улыбается и кладёт голову Саше на плечо, заглядывая через него в свою же тетрадь. Сначала идут записи годовой давности, смазанные, несколько неразборчивые(Саша стабильно раз в минуту смущенно просит перевести написанное), но довольно сносные — что с удивлением открывает для себя Алёна, не читавшая их с момента написания, и хвалит Саша, кидая ей взгляд, переполненный восхищением.       Потом идёт большущий перерыв, судя по датам и появляются страницы с очень красивым, даже каллиграфическим почерком. — Это я уже… тут писала, ну… — Алёна краснеет, и чуть сползая, тыкается в сашино предплечье, пряча глаза. — Тобой вдохновлённая.       Саша ничего не отвечает, а позже отрывает взгляд от тетради и повернувшись к девочке, тем самым отобрав у неё опору, мягко ей улыбается и густо краснеет: — И вправду никто, никому, никогда…       Алёна слабо растерянно улыбается в ответ и мельком читает открытую страницу:

«…Я упала в космос на дне Твоих волос и теней Не хочется мне на верх Ледяная вода и свет Для других я больная, привет

Никто, никому, никогда Так как я, как к тебе, как тебя…».

— Правда? — В нашем мире, думаю, правда.       Они снова прижимаются друг к другу и молча дочитывают оставшиеся исписанные страницы. — Красиво… это тоже про меня?

«Хоть мы грустим и радуемся

розно, твое лицо, средь всех прекрасных лиц, могу узнать по этой пыли звёздной, оставшейся на кончиках ресниц…»

— Угу, — хмыкает Алёна. — Я это сегодня написала. Просто вспомнила, как ты вчера вечером сказала, что мы были ошибкой и представила, что мы вдруг затерялись в нашей необъятной стране. Но это всего лишь стих, не бери во внимание, — она внимательно смотрит ей в глаза. — Мы же не затеряемся, да?       Саша грустно улыбается и отводит от Алёны глаза. И ничего не отвечает. Совсем ничего.