Слепой мир

— Дура безмозглая, кто тебя сюда поставил!       Алёна иронично хныкает от обиды и с силой толкает не пойми откуда взявшуюся коробку прямо на входе дружинного дома. От неожиданности и из-за шаткого ещё сонливого состояния всего организма, она буквально споткнулась об неё и рухнула на пол, с силой ударившись коленкой. Проехалась по дощатому полу она, конечно, хорошенько, потому что на коже ладоней выступила кровавая роса, а коленка ужасно сильно саднила, будто бы в неё одновременно и иглы втыкали, и спички подле жгли.       В дружинном доме, судя по всему, было пусто, потому что никто на её болезненный вой и проклятия в итоге не выглянул ни из одного кабинета. — Сука! — невольно выругалась она, попытавшись привстать. Опираясь на руки, она наткнулась уже и так пострадавшей ладонью на выпирающий из досок гвоздь. — Какой, черт подери, день удачный!       Из светиного кабинета(куда, к слову, Алёна и направлялась) раздались шаги и она затаила дыхание, напряженно на него уставившись. Она уже смирилась с тем, что оттуда с секунды на секунду высунется раскрасневшаяся от злости Светлана Михайловна, но когда дверь открылась, она снова чуть не вскрикнула. Из-за неё показался Белов. — Какое омерзение, — говорит он медленно и подозрительно спокойно. Опирается на дверной косяк, сгибает одну ногу, руки в карман пихая. Смотрит на Алёну, по-прежнему сидящую на полу, с ухмылкой и явной угрозой. — Егор Сергеевич, ну что на этот раз? — Негоже девочкам матами раскидываться. Хочется тебе рот с мылом вымыть. — Странные у Вас, однако, желания.       Он усмехается и вместе с этим отлипает от двери. Подходит к Алёне и ладонь ей свою протягивает. Она смотрит на него снизу вверх с подозрением сведя брови. Отползает и показательно игнорируя протянутую руку, встаёт сама. — Тебе что тут нужно вообще? — Я к Светлане Михайловне. — Её тут нет, — он возвращает руки в карманы и чуть-чуть прокатывается с пятки на носок. — Но я крайне рад тебя здесь сейчас видеть, потому что в моих планах с тобой поговорить. — А в моих нет, — она разворачивается, но он с силой хватает её за предплечье, одергивая. Его широкая лапа полностью обхватывает её руку и вырываться получается весьма неудачно. — Пусти, а. — Пошли, — он заводит её в кабинет Светы. Алёна с тревогой следит за тем, как он проворачивает в двери ключ, запирая её. — Зачем закрывать? — На всякий случай.       Она боязливо поёживается и отходит от него ближе к столу вожатой, где до сих пор стоит злосчастный красный телефон. — Тебе че надо от меня то? — спрашивает она, когда он к ней поворачивается и просто молча сверлит взглядом. — Меня очень беспокоит твоё влияние на Александру.       Это звучит так по-стальному официально, что Алёне приходится серьёзно так напрячь мозг, чтобы понять кто такая эта загадочная Александра. — А её беспокоит? — Егор на этот вопрос только кривит губы, но не комментирует. — Поскольку слушать не ты, не она, очевидно, не умеете, я бы хотел показать лично тебе, насколько я не приемлю продолжения вашего контакта, — он делает шаг ей навстречу и это движение повторяет Алёна, только в обратном направлении. — Может Саша сама решит с кем, сколько и когда общаться?       Егор делает выпад вперёд и Алёна опять повторяет, но отойти ещё дальше не успевает и его длинная рука опять хватает её за тонкое запястье, к себе притягивая. Он толкает её к стене и неожиданно ударяет коленом в живот. Алёна успевает подумать, что примерно также ощущается нож в спину — настолько это случилось резко и совершенно нежданно. Она сгибается пополам и в этот момент проскальзывает под его руками. Перебегает за стол, не смотря на острую боль и сердце, готовое вот-вот вырваться из груди, и смотрит на его лицо, скорченное яростью, попутно обдумывая как бы сигануть в открытое окно. — Значит девочкам материться нельзя, а мальчикам девочек бить — можно? — она кашляет, потому что дышать несколько сложно от боли. — Избить меня не лучшая идея. Я не буду молчать, как делают это все остальные! — А тебе поверят? — он широко улыбается. — Швец, ты о своей репутации помни. Все знают о твоей богатой фантазии и склонности к хулиганству. Поверят в то, что ты с парнями своими подралась или свалилась куда, но в то, что я тебя раскрасил — никогда в жизни, — он медленно проходит вокруг стола и когда доходит до середины, Алёна срывается в места и несётся к окну, как к панацее от смертельной болезни. Но когда она уже наполовину залазит на спасительный подоконник, парень снова её хватает и оттаскивает от заветной цели. — Да пусти, урод!       Отпускает. А потом по лицу прилетает то ли кулаком, то ли пощёчиной — она понять не успевает, чувствует только то, что по губам тёплая кровь стремительно скатывается. — Неужели настолько тебе важно к ней липнуть? — Уж поважней, чем тебе. — Думаешь, мне не важно её благополучие? Я её муж, как никак. — Едва ли, — Алёна проводит рукой по губам, смазывая кровь и смотрит на него исподлобья. — Надо же, — он ядовито улыбается и пользуясь большой разницей в росте, буквально нависает над девчонкой. — Она тебе не сказала?       Алёна хмурится ещё сильнее. Шмыгает носом, из которого тоже течет кровь и смазывая и её, вопросительно кивает головой. — Свадьба через месяц. Наша. — Нет… ты врешь, — она пятится назад, но он с силой одёргивает её за руку и сжимает до острой боли тонкое, по сравнению с его ладонью, запястье. — А зачем мне?       Парень что-то ей говорит, но слова в её ушах уже отдаются лишь звоном. Потом опять бьёт. Один раз попадает, второй раз Алёна уворачивается и уже удачно выскакивает в окно, со всех ног несясь к людям, а точнее к Лене, в актовый зал, откуда она её к Свете, собственно, и отправила. Под рёбрами ужасно гудело, голова больно пульсировала, но адреналин настолько растёкся по телу, что о всех болезненных ощущениях она подумала только тогда, когда уткнулась лбом Лене в грудь, сходу влетев в неё. — Алён, чего с руками? — голос не ленин. Девочка глухо хныча поднимает голову и натыкается взглядом на Сашу, стоящую позади них и наблюдающую кровавые ладони, безвольно окольцовывающие Лену со спины. Увидев её лицо, вожатая бледнеет и испуганно всматривается в него, не в силах ничего сказать. — Алёна! Что успело случиться за грёбанные двадцать минут?! — Лена по-хозяйски обхватывает её подбородок пальцами и вертит голову в разные стороны, осматривая. — Лен… Там… Егор, — Алёна смотрит ровно на Сашу, через ленино плечо. Говорит на одном выдохе, потому что на большее после дикого забега не хватает.       И обсуждаемый вдруг вырисовывается рядом. Дышит тоже немного тяжело из чего Алёна решает, что бежал он за ней с самого начала. И из этого решения вытекает вердикт, что он — просто сказочный идиот, раз прибежал ещё и с поличными сдаваться( ибо других вариантов развития событий уже быть просто не могло!).       Лена в голове два плюс два складывает и лицо её поражает гримаса злости. Она смотрит на Егора с прищуром, Алёну заводит за спину, где её в свои объятия перехватывает Саша и подходит к нему. — Я терпела твою наглость всю смену, — говорит спокойно, но в тоне читается нескрываемая агрессия. — Закрывала глаза на то, как погано ты выполняешь свою работу, — буквально цедит слова сквозь зубы. — Но это уже слишком не по-людски! Какого хрена, ты — урод, трогаешь моих детей? — Лена, ты серьёзно? — он тоже говорит спокойно и пытается воссоздать полный образ невозмутимости. — Я бы в жизни её не тронул, зачем? Это же Швецова, очередной парень, наверное так раскраси…       По полупустому залу разносится звук хлёсткой пощёчины. Щека Егора разгорается красным и фальшивый безмятежный образ стирается с его лица. — Как ты смеешь вообще о ней такое говорить? Пошёл вон, живо. Убирайся с моих глаз! Ещё раз к ней подойдёшь — я тебе шею сверну, не меньше. Мне глубоко всё равно на то, кем являются твои родители. Пусть меня уволят, но применять физическую силу к детям, я тебе не позволю. Сегодня же пойду в администрацию!

***

— Я же говорила… — Ай! — Не дёргайся.       Алёна исподлобья глядит на Сашу и морщится, когда вата смоченная перекисью, снова касается её лица. Она слушает монотонное шипение перекиси в реакции с кровью и тиканье часов, стоящих в вожатской. Эта тишина в помещении так давит, что больная голова начинает ныть только сильнее. — Саш, ну всё хватит уже. Нормально всё, — она отодвигается от неё, аккуратно отпихивая от себя её руку с ватой. — Да где же нормально-то? — она растерянно опускает руки и склоняет голову. — Алён… — Всё хорошо, — смотрит на неё и тоже склоняет голову. — Лучше о себе позаботься. Есть валерьянка? Тебя будто бы психоз хватит сейчас. Успокойся. — Ты серьёзно? У тебя из-за меня лицо всё разбито, а я должна успокоиться? — Не из-за тебя. — А из-за кого? — взгляд её до крайности жалобный. Она шмыгает носом и закидывает голову назад, тяжело дыша и судя по-всему, пытаясь сдержать слёзы. — Я же говорила, что всё так будет… Что он… Прости меня. — Саш, прекрати, — Алёна встаёт с шаткого стула, на котором сидела. Чуть прикрывает губы ладонью и спрашивает: — Тут есть туалет? — Да, пойдём… Тебе плохо? — Нет, не надо со мной идти. Мне просто нужно в туалет, я быстро. Скажи где он.       Вожатая смотрит на неё с недоверием. Мотает самой себе головой и твёрдо говорит: — Нет, я с тобой. В туалет, так в туалет, я за дверью тебя подожду.       Алёна закатывает глаза и согласно кивает. Сил сейчас спорить не было.       Следующие минуты девчонка обнимается с белым принцем, пока её внутренности буквально выворачивает наружу. Саша придерживает её волосы трясущимися руками и старается на измученную подопечную не смотреть. — Фу, — единственное, что говорит Алёна после, вытирая губы протянутой Сашей салфеткой. Она опирается на кафельную перегородку между туалетами и смотрит на Сашу, грустно смеясь( скорее нервно). — Ты как? — робко спрашивает Саша, участливо заглядывая ей в глаза. — Нормально, — видя, что девушку такой ответ никак не успокаивает, она улыбается через силу: — Лагерная столовка даёт слабину. — Да это не из-за лагерной столовки, я думаю… Он бил тебя в живот? — Да ладно тебе, это не… — она закашливается и прикрывает рот салфеткой, которая после этого стремительно краснеет.       Саша уже трясется крупнее, не стараясь этого скрывать. Подползает к Алёне и поднимает её футболку. Под рёбрами на молочной коже открывается глазам ужасный тёмный синяк, набирающий цвет и тянущийся вдоль почти всего живота. — Сколько раз он бил в живот, Алёна? — Я не знаю, — она тяжело дышит и на глазах будто бы потухает. — Один раз коленом ударил точно, потом может ещё бил… Я не запомнила. — Ирод… — Саша опускает футболку и обеспокоено смотрит на девушку. — Больше не тошнит? — Тошнит, но блевать пока не тянет, — она вымученно улыбается краем губ и пытается встать, но только резко айкает и опускается обратно. — Чего? — Ща, подожди… — опять пытается встать и выходит уже более удачно: только лицо болезненно кривит. — Пойдём в медпункт, — она поддерживает её шаткое обмякшее тело и ещё раз оглядывает с головы до ног. — Да не надо, Саш… — Ты кровью кашляешь, какой не надо? — Да это с дёсен наверное, он же по лицу мне пару раз прописал.       Саша смеряет ее серьезным взглядом, судорожно бегая глазами по лицу и гадая, всерьез ли та это говорит. — А ещё ты на ногах еле-еле стоишь. И пару минут назад я держала твои волосы, пока тебя наизнанку выворачивало. И у тебя под рёбрами гигантский синяк. И скорее всего он повредил тебе внутренние органы. — Чего? — Алёна вскидывает брови, хмурится и непроницаемо смотрит на Сашу, останавливаясь на месте. — Ничего мне не сделалось из-за пары пинков. Синяк и синяк, пройдет. — Алёна, — она берёт её за плечи и еле удерживается, чтобы не встряхнуть её. — Тебя не соседка по комнате била, не я, а парень-психопат, который по комплекции больше тебя в два раза и расчитывать свою силу в тот момент явно было не в его приоритете.       В медпункте уже породнившаяся за дни, проведенные в лазарете Нина, охает, разводит руками и говорит, что девочку срочно нужно в больницу. Алёна страдальчески хнычет на кушетке, испепеляет уничтожающим взглядом гладящую её по волосам Сашу и позже наблюдает за тем, как бледная медсестра набирает на таком же, ядовито красном, как у Светы телефоне, номер «03». — Саш, — тихо тянет она так, чтобы услышала только вожатая. — Терпеть тебя невозможно. — Извини, что меня не устраивает, когда моя подопечная и по-совместительству возлюбленная, кашляет кровью и на ногах стоять еле может. — Да, лагерь «Первомайский», — как из под воды слышится голос Нины, дающий вспомнить, что они тут не одни. Саша кидает Алёне строгий взгляд, не допускающий больше слов и просто молча обнимает её. — В течении получаса? Хорошо, — медсестра кладёт трубку и смотрит на девушек. Поджимает губы, а потом сообщает им то, что они уже услышали до этого. — Ты потерпеть сможешь? — Я вообще не понимаю зачем было вызывать скорую. Всё со мной нормально.       Нина с Сашей переглядываются и одинаково закатывают глаза. Вдруг в дверь стучат и в маленький импровизированный кабинет заходит мальчик лет десяти с коленкой в кровь разбитой. — Ой, Господи… — судорожно шепчет Лена. — Так, Алёна, ты остаёшься тут до приезда врачей, Саша за соблюдением этого условия следит, а я сейчас обработаю коленку маленькому страдальцу и доложу администрации о вызове скорой. Ладно?       Она смотрит на девушек, те синхронно кивают; и выходит за дверь. — Алён, — тянет Саша, когда от них удаляется стук маленьких каблуков. — Скажи честно, как ты себя чувствуешь? — Живот болит, — хмыкает она и утыкается лбом Саше в грудь. — Но это терпимо, не волнуйся.       Саша молча гладит Алёну по спине и сильнее прижимает её к себе. — Слушай, — говорит Алёна, чуть подняв голову. — Почему «очередной парень»? — Что? — Ну, когда Егор пытался отнекиваться от того, что сделал, он сказала Лене, что это вина «моего очередного парня». Они уже обсуждали это? — Ну… — Саша поджимает губы и отводит взгляд в сторону. — Тебя часто видят наедине с кем-то из друзей и… ну, — она запинается и продолжать говорить ей явно не хочется. — Между вожатыми ходят слухи, что ты их… оскверняешь. — Трахаюсь с ними в смысле?       Саша шумно и тяжело вздыхает, бессловесно комментируя грубое слово, а потом робко кивает. — А ты? — Что я? — Ты — так думаешь? — Нет конечно! — Саша вскидывает брови и чуть отстраняется от девочки внимательно разглядывая её лицо, сейчас не выражающее совсем никаких эмоций. — Как ты вообще об этом подумала? — Просто спросила. На всякий случай.

***

— Вы ведёте себя неподобающе! — Что плохого в моем поведении?! Разве плохо, что я беспокоюсь за… ребёнка, который находится под моей ответственностью?       Мария Александровна шумно вздыхает и расцепляет руки, строго сложенные до этого на груди. Смотрит на Сашу исподлобья, что-то для себя выглядывает и спокойно говорит: — Самая главная ошибка в начале педагогического пути — так вот привязываться к подопечным. — Я не… Я просто хочу убедиться, что всё в порядке! — Александра Олеговна, — отрезает она с стальной холодностью в голосе. — С Алёной находится её вожатая и Светлана Михайловна, они всё сообщат. А в Ваш диапазон ответственности входит не только Швецова, а целый отряд, которому в… — она запинается, думая как деликатно обойти причину отсутствия второго вожатого. — Сегодняшней обстановке и так худо. Займитесь, пожалуйста, своей работой. У нас на носу подготовка к закрытию, дети находятся в актовом зале — подключайтесь. — Ладно, — смиренно соглашается Саша. — Вы точно сообщите, когда что-то будет известно? — Точно, — заверяет женщина и отворачивается к своему столу, всем видом показывая, что разговор окончен.       Саша аккуратно кивает и идёт к двери, когда её останавливают: — Саша, — голос Марии Александровны звучит опасно тихо и настороженно спокойно, так, что вожатая чувствует себя только что нашкодившим пионером. — Если честно, меня очень настораживает ваша дружба и близость с Алёной. Вы молодая, неопытная и совершенно не знаете детей. Я знаю Швецову не первый год и хочу сказать Вам, что она того не стоит. Это очень гнилой ребёнок, не заводите всё слишком далеко. — Это Вы гнилая, — тихо говорит девушка, так к ней и не обернувшись, и выходит из кабинета.

***

— «До встречи» вроде раздельно пишется.       Саша пятится чуть назад, поднимает голову на импровизированные падуги над сценой актового зала и кивает, соглашаясь: — И вправду раздельно… — и сразу вздрагивает. На пятках разворачивается и утыкается взглядом в улыбающуюся Алёну, скромно стоящую в паре метрах от неё. — Господи… — она обнимает её, не смотря на то, что были они в зале не одни и участливо засыпает вопросами: — Ну..? Что в больнице сказали? Всё хорошо? Как ты себя чувствуешь? — Как себя чувствую? — Алёна чуть отходит назад и разводит руки: — Без тебя душа болела, к тебе пришла — и всё прошло.       Саша улыбается и нервно смеётся. — А если серьёзно? — Да нормально всё, — махнула рукой Алёна. — Кровь — из дёсен, я же говорила. Ну… ещё как-то вышло так, что губа изнутри рассечена — из этой раны тоже кровь могла идти. Органы целы и здоровы, а синяк пройдёт. Хотя врач, который осматривал даже удивился, что всё цело. Они то когда приехали, сказали, что «ушиб брюшной стенки» предположительно, поэтому в больницу ведь и забрали, собственно. Мазь какую-то дали, сказали синяк быстрее пройдёт, да и болеть не так сильно будет, если ей пользоваться. Так что всё нормально, вы зря всю администрацию на уши поставили.       Саша шумно вздыхает, смотрит не доверительно, с подозрением. Глаза её даже походят в этот момент на глаза котёнка, недоверчивого, загнанного в дворовой угол. — Не смотри на меня так! Если бы врала, меня бы тут вообще не было. — Ладно, а… почему так долго, если всё так… просто? — Просто? Ничего там не просто! — Алёна театрально закатывает глаза. — До ближайшей больницы ехать с полчаса! А ближайшая это какая? В ПГТ! А в ПГТ думаешь врачей много? Не-а. Ждали осмотра. Я ж не с ножевым там была, чтобы всё сразу и быстро решилось. Потом Света договаривалась, чтобы всё без оформления вышло — это условия администрации были; а знаешь какие там главврачи скверные? Их же уговорить — целое испытание. Я даже успела перезнакомиться со всеми пациентами, пока вся эта катавасия происходила. Бабушка какая-то с самой первой палаты рассказала про своих девятерых котов и дала карамелек, — Алёна с гордостью хлопает по выпуклому карману шорт. — Хочешь, кстати?       Саша закрывает глаза и трёт переносицу. Выравнивая дыхание и свое желание накричать на всё, что движется, она какое-то время просто молчит. Потом глядит на Алёну и опасно спокойно спрашивает: — А тебя не учили, что брать конфеты у незнакомцев — нельзя? — Так какие ж незнакомцы мы? Познакомились. Тамара Афанасьевна она, на Садовой улице живет. Ей шестьдесят один, она… — Алёна, — спокойно обрывает Саша и выдавливает из себя улыбку. — Я поняла, — она гладит её по спине и всматривается в глаза, склонив голову. — Всё нормально? — интересуется уже Алёна, потому что от сашиного взгляда становится откровенно не по себе. — Почему ты такая спокойная после… случившегося?       Алёна ответа на этот вопрос не знала. Сама понять не могла. Головой она понимала, что произошло ужасное, но эмоций на этот повод было ноль. Ни тревоги, ни страха, ни-че-го. То ли это от шока, то ли она на подсознании заблокировала все негативные эмоции, чтобы не доводить до состояния психоза Сашу, то ли ей действительно было всё равно. Больше она склонялась ко второму. Потому что Сашу она чувствовала целиком и полностью: и страх, исходящий от неё, и висящую в воздухе тревогу, и переживание в глазах, и заглаживающую вину(в которой она сама была уверена) ласковость в голосе. Она и так была бомбой замедленного действия, а если Алёна уйдет в апатию и закроется — Саша уже явно не выдержит и случится что-то крайне неприятное. — А чего горевать? — девочка натянуто улыбается. — Никто же не умер.       Саша не успевает сообразить, что ответить: к ним подходит Лена, запыхавшаяся и какая-то всклокоченная. — Саш, я твоих детей на ужин отведу, а ты… — она смотрит на Алёну и глаза её загораются. — Есть хочешь? — девчонка чуть удивленно выгибает брови от быстро меняющихся тем в ее речи и отрицательно качает головой. — Тогда, вы — закончите с актовым залом, хорошо? Мария Александровна требует, чтобы завтра уже всё готово было. — Но… может я одна? — тихо предлагает Саша. — Алёне, наверное, нужен отдых. Вы и так с самого утра разбираетесь с… случившимся, а теперь ещё и вечер тут торчать что ли? — Да всё с ней нормально, — Лена наигранно и устало улыбается, кладёт руку на алёнино плечо, подбадривающе гладя его. — Тем более, она весь день про тебя трындела. Вот и пообщаетесь.       Саша переводит взгляд на густо краснеющую девушку, слабо улыбается и кивает Лене: — Ладно, постараемся закончить…       Алёна жмётся боком к Саше, когда Лена уходит и они вдвоем наблюдают как ручейки детских голов утекают в широкие двери. Когда дверки захлопываются, они неловко переглядываются. — Буквы перевесить надо, что ли… — хмыкает Алёна и скованно улыбается. Разворачивается, задирает голову вверх и ещё раз смотрит на цветные бумажные буквы, прикрепленные на ткани падуги.       И ближайшее время они молча развешивают оставшиеся декорации, стенгазеты и цветные буковки, заботливо сотворенные кружком рисования. Между ними будто бы незримая стена выросла, которую ни одна, ни вторая, объяснить не могли. Просто разговор не шёл, даже бессловесный. Было как-то до невозможности не уютно. Алёне казалось, что между ними висит что-то неозвученное, что-то, что Саша очень боится и не решается ей сказать. — Су-ука! — тянет Саша и со звоном, в аккомпанемент ей, что-то большое приземляется на дощатый пол. — Вот какой пример детям подаешь, — вздыхает Алёна и подходит к ней, чтобы узнать, что стало причиной таких выражений. — Ты как так-то… — Да она сама на меня выпала!       Сашино предплечье почти полностью рассечено одной сплошной линией. Рана не глубокая, но и далеко не обычная царапина. Из неё выступает кровь и потихоньку собирается в маленькие ручейки, намеревающиеся запачкать всё вокруг. — Ща, погоди, — Алёне мечется по бардаку зала в поисках сашиной сумки. Находит с горем пополам и тащит девушке аптечку. Не смотря на протесты обработать самостоятельно не даёт и заботливо усаживает её на ветхий стул, садясь перед ней на колени.       Рядом стоят притащенные Светой этажи коробок с многолетними украшениями, пополняющимися каждый год. На полу валяется бесхозная металлическая рамка, абсолютно бессмысленная, зато так сильно сумевшая полоснуть по руке, внезапно вывалившись с переполненной коробки: она была без стекла и совершенно не практичных размера и формата. — Эй, настолько больно чтоли? — удивляется Алёна, когда вдруг подняв глаза на лицо девушки натыкается на мокрые блестящие ресницы. — Нет, — тихо говорит Саша и прикрывает глаза. Из под век скатывается новый ручеек и сверкают влажными бликами уже щёки. — А… чего тогда? — растерянно спрашивает девочка.       Саша сползает к ней на пол и безучастно утыкается в алёнино плечо. — Я устала, Алён, — говорит сипло и тихо, еле слышно. — Всё повторяется, всё! Я устала от того, что все, кто мне дорог страдают из-за меня! Я не хотела, чтобы так вышло, не хотела… Прости меня, прости, пожалуйста.       Алёна в своих размышлениях была права. Вот она, кнопка пуска. Саше просто нужен был подходящий момент, чтобы начать ломаться. Эта ситуация была похожа на тот самый неудачный день, когда цепляешь сплошные маленькие несчастья и скверных людей, при этом радушно сохраняя спокойствие, а вечером впадаешь в истерику от того, что наточенный грифель карандаша трескается. — Саш… — Алёна сгребает её в охапку и гладит по содрогающейся спине. — Я не виню тебя… — А я себя виню! Мне даже посмотреть на твоё разбитое лицо больно! — она чуть сползает и хнычет ей в грудь. Тело её как-то обмякает и Алёна думает, что она точно не поймает над собой контроль, если выпустить её из объятий. — Я так больше не могу, Алёночка… — Всё будет хорошо, — шепчет ей на ухо и крепче руки на её спине сцепляет. — Не будет ничего хорошо! Вообще ничего не будет! — Саша говорит весьма спокойно для своего состояния, не повышая голос и не грубя тоном. — Ты сильная, ты справишься, — также спокойно пытается говорить Алёна, но голос отчего-то дрожит. — Нихрена я не сильная! Мне восемнадцать, чёрт возьми… Я хочу жить нормально, без вечного страха за близких, без этой гигантской ответственности, свободно. Как раньше… Я хочу любить без боязни. Как и положено грёбанным восемнадцатилеткам, — она перестаёт всхлипывать и только тяжело дышит, изредка шмыгая носом. — Вот бы снова быть пионеркой и из проблем иметь только непонимание сольфеджио… — истерично смеётся, Алёну несколько пугая.       Девочка берёт её за плечи и аккуратно отодвигает от себя. Саша мажет по лицу слёзы и смотрит на Алёну с некоторым непониманием.       Алёна стягивает с шеи немного распущенный алый галстук, разглаживает его в руках. Потом слабо улыбается девушке и повязывает ей его, слегка путаясь в собственных пальцах, скользящих по ацетатному шёлку. — Теперь ты, как и я, пионер.       Саша смотрит на неё затуманенным взглядом и нервно смеётся, смягчаясь во взгляде. — Всё правда будет хорошо, — Алёна гладит её по плечу, мягко улыбаясь. — А теперь давай всё таки обработаем твою руку, пока всё кровищей с концами не залили.       Обе одновременно опустили взгляд на пол, усеянный бордовыми каплями. Как акт волшебства получилось то, что запачкался только пол. Одежда была абсолютно чистой, только руки алёнины тоже в сашиной крови были.       Саша больше не плачет. Она вообще больше ничего не делает. Не реагирует даже на обильное поливание раны перекисью, хотя Алёна уверена, что это при таком масштабном повреждении очень больно. Ничего не отвечает и тогда, когда Алёна спрашивает не туго ли затянула бинт: она только отрешенно качает головой. Алёне какое-то время кажется, что её вообще тут нет. Сейчас она была безликой и растерянной, не собой.       Хотя, наверное, собой она как раз таки и была. Просто Алёна не видела её с такой стороны. Она видела харизматичную, стальную девушку, с красивой внешностью, с тучей талантов и с схожими душевными ценностями. Но она совершенно не была готова увидеть в ней то, что она безвозвратно сломана. Даже, скорее, сломлена, наверное. Она была глубоко травмирована, в прямом смысле потеряна и запутана, неуверенна ни в одном из своих действий. Она металась из угла в угол ежедневно и не могла найти себе покоя ни в одном. — Скажи что-нибудь, — просит Алёна после пяти минут наблюдений за тем, как Саша, сжавшись, тупо глядит в одну точку, не двигаясь, и даже почти не моргая. — Поцелуй меня, — она поворачивается к ней, лицо не выражает совсем никаких эмоций: только в глазах тоска поблескивает прорезью. — Пожалуйста.       Алёна целует. Аккуратно и максимально нежно. Губ её едва касается, потому что кажется она сейчас максимально хрупкой.       А Саша потом перехватывает инициативу на себя и целует грубо. Чуть прикусывает нижнюю губу девчонки, делает всё напористо и как-то спешно. Алёна безнаправленно очерчивает линии на её скулах и действо не обрывает, хотя рассеченная губа болезненно изнывает и отвечать у неё получается плохо. Она так увлекается Сашей, что не сразу замечает, что они забиваются в угол, к стене, сбоку от окон, чтобы видно не было. И даже как-то так выходит, что к самой стене без сопротивлений прижата Саша с чуть приспущенной рубашкой и её заинтересованный взгляд выжидающе блуждает по алёниному лицу. — Ну? — нетерпеливо тянет вожатая, сильнее впиваясь взглядом с зависнувшую Алёну. — Нет, — неоднозначно отвечает та и спешно отходит на расстояние вытянутой руки, прокручивая в мыслях то, чего они сейчас желали. — Я не хочу… вот так. Не сейчас… — Почему? — Потому что тебе плохо. И мне тоже, — она снова неуверенно подходит к ней и обнимает без былого пыла, просто ласково. — Это не должно быть актом безнадёжности и способом забыться, — она застёгивает пару пуговиц на её рубашке, которые, судя по всему, сама же и расстегнула, и слабо улыбается.       Саша кивает и отстраняется от стены. Отзеркаливая действия Алёны, она застёгивает рубашку уже на ней и в этот момент где-то позади них с грохотом хлопают громоздкие двери. Они синхронно поворачиваются к ним и Алёна напрямую сталкивается с растерянными глазами Мити. Ситуация похожа на ту, что была у реки, но вошедшим был не понимающий во всём Миша, а Митя, которого Алёна недавно так нелестно отвергла. — Это… это отвратительно! — надрывно восклицает он и его непривычно громкий голос отдаётся в ушах обеих противным звоном. — Больные… совершенно точно больные.       Саша выходит из ступора первой и в одно мгновение оказывается рядом с парнем. Выдавливает из себя улыбку и нервно тараторит: — Это не то… о чём ты мог подумать! Просто… — она пытается положить руку ему на плечо, как дополнение к успокаивающим словам, но он отшатывается от неё и смотрит с ужасным гневом: — Ты оскверняешь её… уже осквернила! — Замолчи, а, — Алёна вырисовывается рядом и смотрит на него с нахлынувшей злостью, ровно так же, как он глядел на Сашу. — Никто никого не оскверняет, прекрати. — Алён, одумайся! Это же… это же неправильно! — Иди к чёрту, тебе что вообще здесь надо было?! — Алён, спокойнее, — чуть придерживает её Саша, потому что по виду, та уже готова накинуться на потерянного парня без замедления. — Вы… вы так легко не отделаетесь, — он качает головой и пятится назад, нащупывая позади себя ручку двери. — Я догадывался, что вы… грешите, но это просто слишком! Это должно прекратиться, — он переводит взгляд на Сашу: — Я не позволю порочить её ещё больше.       Алёна наливается нервозностью ещё сильнее и в мыслях изнывая, прикидывает сколько он вообще тут стоял. Потом совершенно растерянную Сашу толкает чуть назад, за себя и грубо отвечает: — Пошёл нахрен, а. Я не твоя собственность, чтобы ты решал кому меня порочить, а кому нет. Даже если кто-то и будет меня порочить — что? Что с этого? Моё дело. Найди себе уже другую девчонку, за которой ты будешь три года бегать и отвали от меня!

***

      Лена со Светой, абсолютно идентично выгибают брови и кусают губы, пробегаясь взглядом по невозмутимой Алёне, дергающемуся Мите и Саше, безучастно стоящей где-то позади них. В вожатской атмосфера весьма накалённая. — Ты сдурел, чтоли? — Светлана Михайловна, Вы не понимаете… Они там… — Смирнов, — отрезает Лена со смешком. — Ты сам себе яму сейчас копаешь. Клеветой на вожатую ты девушки не добьешься. Нет, это же надо… такое придумать, — она качает головой и глядит на старшую вожатую. — Тебе никакой комсомол не светит, если ты и дальше таким разбрасываться будешь, — строго отрезает Света с презрением в глазах. — Что на уме… Совсем молодёжь попортилась. Ладно вожатая, но ближнего товарища в таком обвинять… Где дух товарищества? — Но я не вру! — Александра Олеговна, было что-то? — все, кроме Алёны устремляют свой взгляд на неё и та неуютно ёжится. — Нет, не было, конечно… — А ты, Алён, скажешь что-то?       Алёна поджимает губы и поглядывает на Лену. — Мы просто дружим, не больше. Как же… девушка с девушкой?       Света удовлетворенно кивает, а Лена позади неё усмехается, поймав взгляд девчонки. — В общем, — Света грузно вздыхает. — Вы, девочки, идите, а ты на беседу остаёшься. — Но… — Смирнов, ты ещё и пререкаться будешь?! Такими обвинениями ложными раскидываешься — ещё и протестуешь?       Пока Света разгонялась грозными воплями, Алёна вытянула остолбенелую Сашу из вожатской, нечаянно напоследок хлопнув дверью. — Извините, сквозняк! — на всякий случай крикнула она, но сейчас, конечно, никого хлопнувшая дверь не интересовала.       Её, на самом деле распирала туча эмоций: одновременно гнев на друга(насчет этот статуса она, если честно, уже сомневалась) за то, что он сдал их, а ещё и не абы кому, а самой Свете, которая при ином раскладе духа могла бы и на кусочки разорвать; и одновременно некий стыд, за то, что так вышло. По сути, они ведь сами виноваты. Зная особенность своей близости, они даже не додумались двери запереть! А теперь Митя отдувается за «клевету», которая клеветой то и не является…       «Хотя вообще плевать! Сдавать своих — дело последнее». — Алён, — Саша останавливается, потому что даже не сговариваясь, они уже машинально бредут назад к актовому залу. — Иди к себе. Я не думаю, что сейчас нам стоит быть вместе. — В смысле? — В прямом, Алёна. У меня после всего этого просто… просто ужас, что творится в голове. И у тебя, я уверена, тоже. Нам нужно отдохнуть друг от друга. А тебе отдохнуть в принципе. Иди к себе. — А актовый зал? — Алёна старается ухватиться за последнюю сомнительную тему, пронизывающе глядя на девушку. — Мы закончили. Я только приберусь там немного и всё. — Но… — Алён, — Саша слабо улыбается и кладет руку ей на плечо. — Мы увидимся завтра, не переживай. — Завтра последний день… — Есть ещё воскресенье. — В воскресенье уже закрытие! Там ужасная суета будет! — Ладно, — Саша шумно вздыхает. — Я хочу спать. У меня ужасно раскалывается голова и при всей любви к тебе — я не смогу высидеть с тобой полночи, как мы делаем это обычно. Извини. Позволишь сейчас уложить детей и лечь спать?       Алёна сдержанно кивает, поджимая губы. — Спасибо, — вожатая улыбается краешками губ. — Спокойной ночи. Прости меня, ещё раз, за сегодняшний день. И синяк той мазью помазать не забудь.       Они коротко обнимаются и расходятся по совершенно разным сторонам, не обменявшись больше и словом.