Слепой мир

— О, вы живы! — радостно восклицает Алёна, когда Миша с Артёмом подсаживаются к ней в столовой, на завтраке. — Почему на свечке вчера не были? — О, ты вспомнила о нас! — саркастично восклицает Миша. — Доброе утро. — Почему не были? Потому что… — Артём чуть привстает и взглядом какого-то выискивает. Потом берёт Алёну за плечи со спины и разворачивает в сторону столов, которые оккупировал четвёртый отряд. — Гляди.       Первой на глаза попалась Саша, кого-то из детей отчитывающая. А потом она заметила Егора, хмурого донельзя… и с фиолетовым расплывчатым фингалом под глазом. Он напоминал не то христианского мученика, не то жертву уличных разборок. — Я не понимаю, — она шумно вздыхает и вопросительно смотрит на друзей. — Вы про Егора раскрашенного? — Ага, — Артём опускается назад на скамейку. — И чего…? — Ничего, — подхватывает Миша, невозмутимо поведя плечами. — Просто хотим, чтобы ты знала, что справедливость восторжествовала. — Что? — Алёна какое-то время задумчиво глядит в пол, а потом удивленно выгибает брови и осенённо спрашивает: — Это вы его так чтоли? Зачем? — Чтоб задумался. Пусть не думает, что если администрация на его поступки болт кладёт, то он совсем безнаказанным останется. Нихрена. — Нихрена, — следом соглашается Миша. — Ты нам как сестра, думаешь мы позволили бы оставить всё как есть? — А… — она растеряно бегает глазами туда-сюда от Миши к Артёму. — Как вы узнали? — Лена проболталась. — М… И вы… ну вот прямо только из-за меня его? — сбивчиво спросила она, не веря. — Ну да, — Артём поводит плечами. — Да и в общем задрал весь лагерь уже. И на Сашку твою наезжает постоянно, и дети его боятся. Не по-мужски же. Детей и дам запугивает да избивает, а с кем-то равносильным поговорить не может. Видела бы ты как он вчера зашуганно выглядел. Да, мы конечно тоже не молодцы, что вдвоем против одного полезли, но… — он морщит нос, щурясь. — Короче не важно. В основном за тебя мстили. Это знаешь… последняя капля была, короче. Нет, ну он вообще тебя видел?! Ты ж как спичка. Как к такой с кулаками вообще подумать полезть можно? — он улыбается и треплет Алёну по волосам. — Ты как, кстати? — участливо интересуется Миша. — Тебя ж в больницу даже скатали… — Да нормально всё… Ничего страшного не случилось, вам не стоило из-за меня… Вас же… на учёт поставят, наверное. Или вообще… — она настолько была удивлена и растеряна, что слова сами путались на языке и мысли сменялись одна за другой, не задерживаясь для нормальной формулировки. — Да хоть на десять учётов, — махнул рукой Миша. — За тебя не жалко. — Спасибо, — она робко улыбается и поочередно обнимает их. — Вы крутые. — Мы знаем, — довольно говорит Артём и несильно пихает её локтем в руку.       Алёна смотрит на него с вызовом и они заводят войну с пиханиями до тех пор, пока за соседний стол не садятся Валера с Митей. Миша с силой даёт щелбан Артёму, который в знак победы, уже крепко держит Алёну и треплет ей волосы, устраивая ей на голове вполне подобающее гнездо для целой стаи птиц. — А у вас с ними что случилось? — спрашивает Алёна, пока они все втроем пялятся на невозмутимых друзей в другой компании. — Митя сказал, что ты заслужила под дых получить. Ну мы на него и нагнали… Обиделся теперь. — А с Валерой что? — А он… да чёрт его знает. А у тебя с Димкой то чего произошло? Любил ж тебя, а теперь во всех бедах мира обвиняет. — Сначала сказала что он идиотина, потому что целоваться полез, а потом… Да не важно, короче. — Целоваться? К тебе? — чересчур громко переспросил Артём, учитывая, что весь их разговор до этого шёл шёпотом. Алёна глянула на него, старающегося не расхохотаться на всю столовую и закатив глаза, кивнула. — На что он надеялся вообще? Слепошарый. Хоть раз бы на твое лицо глянул, когда к тебе Олеговна подхо… — Алён!       Девчонка оборачивается и утыкается взглядом в Сашу, словно услышавшую их беседу. Стояла она в паре метров от их стола, ровно позади неё. Алёна приветливо улыбнулась ей и вопросительно склонила голову. — Доброе утро. Извините, что отвлекаю вас, — девушка как-то грустно улыбается обратившим на неё внимание парням и подойдя ближе, склоняется к Алёне, кладя руки ей на плечи. — Задержись в столовой, когда поешь. Подойдешь ко мне, ладно? — Да я не хочу есть. Прямо сейчас отойти можем. — Ладно, тогда относи тарелку, я у своего отряда. — Извините, — она неловко улыбается друзьям, вставая со скамейки, когда Саша отходит от них. — Очень нужно к ней. — Алён, — окликает её Миша, когда она разворачивается к ним спиной. — Верх искусства — казаться легкомысленной и быть недоступной, — они с Артёмом тихо смеются, а девчонка коротко улыбается им напоследок.

***

— Чё? Ты серьёзно? — Вполне. Нам надо расстаться, — тихо вторит девушка.       У Алёны сердце падает куда-то к пяткам и она потеряно смотрит на Сашу, которая нервно складывает в руках какую-то бумажку.       Сердце колит с особой силой, когда она допускает мысль, что скорее всего, из-за акта доблести друзей Егор сделал что-то страшное. Она слазит с высокого подоконника актового зала и подходит к девушке впритык, заглядывая в опущенные глаза. — Почему? Ты говорила… ты говорила, что любишь меня… нет? — Я не отрекаюсь от своих слов, — Саша поднимает пустые глаза и поджимает губы в слабой улыбке. — Я люблю тебя и поэтому хочу остановить всё прямо сейчас. — Но… зачем? — Ты не будешь со мной счастлива, Алёна. — С чего бы это? Я уже счастлива! — Нет, Алён. Ты меня не знаешь. Ты не понимаешь, что мы обе подвергаем себя опасности. Пока всё не дошло до точки невозврата: нам нужно перестать встречаться. — Нет, — твёрдо отвечает Алёна и хватая девушку за руку, отводит её подальше от окна. — Я знаю всё, что мне нужно знать для того, чтобы убедиться в желании быть с тобой. И ты знаешь обо мне столько же, потому что в ином случае мы бы сейчас тут не стояли. А дальше — просто узнавание особенностей и черт, которого ты хочешь нас обеих лишить. — Даже если так. Ты всё равно не будешь со мной счастлива. А я буду сходить с ума от того, что тащу тебя в неминуемую пропасть. — Да хоть в ядро Земли! — Алён… — она нервно ей улыбается краем губ. — Я буду замужем через месяц. У нас с тобой не будет даже этого лета. А через год, как мы с тобой мечтательно обсуждали, когда ты вернешься в Москву… я не знаю, что со мной будет. Дети появятся, наверное… Если он меня не убьёт. — Чего.? — Алёна тускнеет и взглядом вымаливает сказать, что это было шуткой. — Так он не врал… Правда через месяц?       Саша сдержанно кивает, поджимая губы. — А дети какие.? Ты же учишься… — А ты думаешь я ему зачем нужна? Любоваться? Не-а, — она грустно смеётся и Алёна смотрит на неё крайне напуганно. Насколько он загнал её в угол, что она говорит об этом так легко и с такой покорностью? — Даже если не говорить о чём-то далёком… если мы остынем за этот год: я не хочу, чтобы ты была рядом даже оставшееся лето. Найдешь себе парня и… забудешь про эту случайность, которая произошла в лагере. — Я люблю тебя, Саша. — Тебе шестнадцать. — И что? — Ты таких как я ещё сотню встретишь. — А если не встречу? А если от горя начну колоться морфием, стану Сергеем Поляковым и максимум, кого найду — Анну Кирилловну? Буду годами болеть морфинизмом и застрелюсь в итоге в какой-нибудь глуши.       Саша чуть хмурится и исподлобья глянув на девчонку, холодно спрашивает: — Что за бред? — Булгакова почитай.       Вожатая смотрит на неё изнуренно и болезненно усмехается над самой собой. — У тебя вся жизнь впереди, — тихо хмыкает Саша. — А у тебя — нет? — У меня уже всё решено. Я не хочу, чтобы ты жила дальше с травмами. — Да ладно, ты из-за вчерашнего? Нет никаких травм! Почему ты вообще говоришь об этом именно сейчас?!       Саша поджимает губы и кладёт руку на её грудь, в области сердца. — Вот тут травмы будут, — говорит шёпотом. — Егор страшный человек и вчерашний инцидент — это только слабое начало, — делает короткую паузу. — А говорю сейчас, потому что позже не решилась бы. — А у меня не будет травм от того, что ты меня бросила и осталась один на один с таким извергом? — Рано или поздно ты меня забудешь. — А если не забуду? — Забудешь. Мы знакомы только месяц и ты не сможешь страдать по мне так долго. — В лагере месяц ощущается как целая жизнь! — И тем не менее, это всего месяц.       Алёна хмурится и с тревогой смотрит на девушку. Та выглядит как-то очень болезненно. Под глазами космос разлился — она, видимо, размышляла об этом разговоре всю ночь. Бледная вся, как поганка, и Алёне всерьёз хочется запихать ей в подмышку градусник, чтобы убедится в отсутствии у неё температуры.       А самое главное — взгляд у неё пустой. Вот совершенно. Она на Алёну старается не смотреть, а если смотрит — то с невероятной болью, забитостью и сожалением. А в остальных моментах её взгляд не имеет никакой заинтересованности в чём-то. Если раньше в её глазах была глубина и отражалась целая жизнь, то теперь — совсем ничего. — А ты? — едва слышно шепчет Алёна. — Что будет с тобой? Ты же… да ты посмотри на себя! Ты же не сможешь всё вытерпеть одна. Ты же хрупкая… спасительница, блин, тебя бы кто спас! — глаза слезятся и ей уже приходится принимать усилия, чтобы не заплакать. — А если… ты что-то с собой сделаешь? — Значит так будет надо, — Саша сглатывает ком в горле и улыбается. — Значит так мне будет спокойнее. И вы все останетесь целы. — Сашенька, — ласково говорит она и берёт её за руки. — То, что для тебя ничего не значит, для кого-то — всё. Почему ты не можешь в это поверить? Твой альтруизм в данной ситуации ни к чему. Думаешь мне, твоим родителям и брату будет лучше, если ты будешь страдать во имя нашего «блага»? — Не думаю, а знаю.       Саша кусает губы и погладив алёнины руки большими пальцами, вытягивает ладони из её слабой хватки. — Давай сбежим, — решительно предлагает Алёна и девушка смеётся. — Куда? — Не знаю… куда угодно! Подальше от него. На Урал поехали. У нас круто. — Найдут. Я пыталась.       Алёна тяжело дышит и безысходно обнимает её, прижимаясь к груди. Саша вздрагивает и закрывает глаза, с силой сжимая веки, никак не отвечая. — И ещё мы идём против природы, — как будто бы окончательно добивая, говорит старшая. — Мы девушки. Так не должно быть. Насколько бы сильны не были наши чувства… Нас не поймут. Мир слеп. — И не надо, чтобы нас понимали. — Мы не сможем устраивать свидания, ночевать вместе; гулять, держась за руки. Я даже не смогу сказать на людях, что ты сногсшибательна, потому что это чревато последствиями. Мы никогда не сможем быть вместе спокойно, даже если Егора в понедельник собьет лагерный автобус. Мы — ошибка.       Эти слова режут уши и Алёна тоже закрывает глаза, сильнее прижимаясь к девушке. Она мелко дрожит и хрипя, шепчет: — Это не ты говоришь… — Вот видишь, — Саша нервно усмехается. — Ты уже не готова мириться с моими мыслями, которые тебе не нравятся. — Потому что ты говоришь это специально. — Я говорю факты. — Для общества. Для нас же это не так, — Алёна отстраняется от неё и смотрит ей в глаза. — Нам же хорошо вместе. Да..? — В городе всё не будет выходить так легко, как в лагере.       Алёна привстаёт на носочки и украдкой безответно целует сашины губы. Саша упирается руками ей в грудь и слабо от себя отталкивает: — Не надо, пожалуйста. Не трогай меня, прошу. Ибо я сломаюсь.       И Алёна опять повисает на ней с объятиями, зацеловывает шею и щёки, и шепчет на ухо такие нежные слова, каких мир ещё ни разу не слышал. И Саша правда ломается, обнимает её в ответ, окольцовывает тонкую талию руками и прижимается к ней, убеждая себя, что это последний раз.       Алёна действует на неё как наркотик, как самая сильная зависимость. Она ежедневно прокручивает в голове всю пагубность их отношений, все возможные исходы событий и каждый раз ей поддается, лишь бы только на мгновение стало в её объятиях спокойнее. И каждый раз говорит себе, что это последний. Каждый, ебаный, раз! — Я люблю тебя, — настойчиво говорит Алёна уже сотый раз, гладя её по волосам. — Я сделаю что угодно, только не ломай всё сейчас. Дай нам время. Я что-то обязательно придумаю… Поверь мне, пожалуйста. Плюй на всех… — она нерешительно молчит пару секунд и добавляет: — Не ради себя, так ради меня.       И Саша верит, опять ей поддаваясь. Разум протестует, но сердце заставляет шептать ей суетливое «Верю» и подставляться под гладящую руку, как щенок, очень доверяющий всем подряд. — Потерпи немного, ладно? — Алёна улыбается ей, хотя внутри тревога разрастается, как злокачественная опухоль. У неё совершенно нет мыслей, как справляться с этими обстоятельствами в их реалии, будучи шестнадцатилетней девочкой, ещё даже не вступившей в ВЛКСМ. — Всё будет хорошо.

***

      Весь день проходит в каком-то сумбуре. Они с Сашей делают вид, что утреннего разговора не было и репетируют до идеала песню, с которой Алёна должна была завтра выступить, весь сон-час. До вечера Алёна возится со своим отрядом сначала у эстрады, цепляя на неё цветные аляпистые украшения, а потом дальше по всему лагерю, под строгим гнётом Лены и Славы. Немного даже удается отпустить ситуацию с Сашей, перекидываясь чёрными шутками с Артёмом, но то происходит не долго, потому что он вскоре покидает её, убегая ворковать к Настасье. Миша вертится рядом с Славой и хоть Алёне так и не удается понять в каких они сейчас отношениях — она подходить не решается. Валеры нигде видно не было, а о Мите даже и думать не хотелось. Одной было откровенно скучно и она даже пыталась приобщиться к девчонкам своего отряда, что вышло неуспешно, потому что одно и тоже обсуждение сплетен слушать быстро надоело. Так что в конечном итоге она опять загналась, тревожно думая о сашиных словах.       Перед полдником внезапно наведывается участковый с всё того же вчерашнего ПГТ, на вызове которого вчера так настаивала Лена. Мужик лет сорока, суровый на вид, но выслушивающий Алёну впоследствии внимательно и чутко. Он очень эмоционально комментирует всю эту ситуацию и радикально обещает, что справедливость восторжествует. Но поболтав с Егором и выведав его фамилию, он по итогу только жмёт плечами и говорит, что вообще Алёна сама спровоцировала. Девчонка с этого только смеётся, потому что на какую-то реальную справедливость она уже не рассчитывала после того, как администрация вчера развела руками, так никаких действий не предпринимая и оставляя всё ещё потенциально опасного человека среди кучи детей.       Вечером Алёна в привычных местах нахождения никого из близких не находит и с горем пополам заставляет себя подойти к эстраде, куда стекался весь лагерь на начинающуюся последнюю дискотеку. — Я думала ты не любишь дискотеки, — Алёна подсаживается к Саше, сидящей на краю обшарпанной скамейки и задумчиво разглядывающей асфальт под ногами. — Правильно думала, — девушка поворачивается к ней и улыбается краем губ. — Сегодня же последняя суббота. Младшим отрядам, к большому несчастью, в честь этого разрешено тут находиться. — Точно. Забыла. — А ты чего тут? — Тебя не было нигде, друзей тоже, вот и пришла на поиски.       На фоне шума веселящихся голосов заканчивает какую-то неизвестную для Алёны песню Пугачёва. Динамики колонок сбивчиво шипят, а потом заигрывает знакомая мелодия одной из песен группы «Кино». Алёна старается абстрагироваться от всех голосов, иногда перекрикивающих голос Цоя и вслушивается в слова и музыку.

«И ты хочешь быть рядом, Но надо ехать домой,

уже темно. Проснись, это любовь, Смотри, это любовь, Проснись, это любовь»

      На проигрыше она поворачивается к Саше и сталкивается с ней взглядом. Мягко улыбается и придвигается к ней ближе. Пару строк второго куплета они просто нелепо смотрят друг на друга, а потом Алёна подключается к голосу с колонок: — И ты готов отдать все за этот звонок, — поёт тихо, чуть опережая слова в песне. — Но она давно уже спит там, — склоняется к опущенной макушке Саши. — В центре всех городов… Проснись, это любовь, смотри, это любовь, проснись, это любовь…       Саша искренне улыбается и у Алёны в груди растекается приятное тепло. — А я ноты знаю, — гордо делится она. — Хочешь сыграю? На фортепиано. Тебе кто-то играл Цоя на фортепиано? — Ты будешь первой, — голос Саши разливается нежной патокой и Алёна готова прямо сейчас умереть на месте от всех чувств к этой девушке, которые её переполняли. Саша и вправду была чем-то неземным для неё. — Я буду ждать тебя в актовом зале после отбоя. Хорошо?

***

— Каждый день ты приходишь домой, когда темно, — тихо тянет Алёна и сосредоточенно следит за пальцами перебегающими по клавишам, чтобы не дай Бог не ошибиться, потому что сейчас для неё это было равносильно самому большому провалу за жизнь. — Каждый день долго едешь в метро, когда темно, — осмеливается поднять взгляд на Сашу, которая стояла оперевшись на деку инструмента и внимательно всматривалась в сосредоточенное лицо девочки. — А она живёт в центре всех городов… И ты хочешь быть рядом, но надо ехать домой, уже темно… — Проснись, это любовь, смотри, это любовь, проснись, это любовь, — дальше поют вместе, не сводя друг с друга взгляда. Алёна играет чуть уверенней, хоть и пальцы всё ещё кажутся деревянными и совсем всё забывшими.       На проигрыше Алёна отвлекается от Саши и сосредотачивается на клавиатуре. Потому упускает из вида тот момент, когда девушка подходит к ней сзади и обнимает за талию. Прижимается всем телом и Алёна знатно напрягается, один раз не попадая по нужной ноте и мысленно жалея, что выбрала играть стоя, поленившись притащить из дальнего угла стул.       В итоге бросает это гиблое дело и в кольце рук девушки, проворачивается к ней лицом. Улыбается и обнимая в ответ, говорит: — Препятствуешь музицированию. — А ты флиртуешь глазами. — Ах, даже так, — Алёна смеётся и коротко целует сашины губы. — И ты держать себя в руках не можешь? — Не могу, — Саша тоже смеётся и отводит её от инструмента.       Сливаясь в поцелуях они пятятся к сцене и в конечном итоге Саша буквально заставляет девчонку сесть на неё, точнее — не оставляет выбора. Сцена не слишком высокая, поэтому они просто равняются в росте и лица их теперь находятся на одном и том же уровне. — Я заперла двери, — шепчет Саша и заправляет за ухо алёнины кудри. — Точно? — Точно.       Алёна последний раз неоднозначно улыбается девушке и полностью осознанно стягивает с неё футболку, не видя протестов с её стороны. Саша нарочито медленно расстёгивает алёнину рубашку, а та предвкушая что-то по истине новое терпеливо ждёт её, не помогает. Когда рубашка оказывается скинутой и по телу пробегается холодок, Алёна первой припадает к сашиным губам, хватаясь за её плечи. Поцелуи какие-то спешные, не такие к каким они обе привыкли: не нежные и аккуратные, а грубые, обрывистые, страстные.       С витиеватой застёжкой на алёнином лифчике Саша борется с усилием и одолевает его только отстранившись на миг от возлюбленной. А Алёна делает это как-то слишком ловко, так, что девушка этого даже не сразу замечает.       В помещении единственный источник света — это огонёк свечи, стоящий около фортепиано. Потому что окна предусмотрительно теперь затянуты плотными шторами, а свет включать очень палевно.       Алёна засматривается на Сашу, освещенную только глухим рыжим светом и падает в какую-то растерянность. В ней смешиваются переживание, приятный трепет, восхищение и желание стать с девушкой ближе. Тело сковывает истома и одновременно ужасное напряжение.       Саша тоже её рассматривает и на моменте этого осознания Алёна на неё смотреть перестает, хоть и очень хочется, потому что только сейчас её одолевает чувство какого-то стыда и смущения. Щёки стремительно рдеют и дышать даётся как-то трудновато. А Саша разглядывает её очень открыто, что девчонка чувствует очень жгуче. — Не взглянешь? — спрашивает Саша и склоняется к её губам, затягивая в длинный поцелуй.       Алёна поднимает голову и ровно ей в глаза смотрит, когда та отстраняется. И уже с глаз аккуратно и медленно взгляд опускает, с такой осторожностью, будто бы ей что-то за это будет. — Ты очень красивая, — говорит тихо и с некоторой опаской. Боится не Сашу — ей то как раз такое хочется говорить без остановки. Боится чего-то в себе или как будто кто-то её может тут услышать. — Звёздная. — Звёздная? — Саша улыбается и склоняет голову. — Да… как ты вообще смогла оказаться на земле?       И в её глазах Саша сейчас и вправду выглядит, как что-то не из их мира. Её светлая кожа переливается от тёплого света вздрагивающей свечи, глаза блестят сами по себе и волосы витиевато обрамляют лицо, тоже переливаясь на приглушенном свету. Взгляд у неё чарующий — она смотрит на Алёну с такой нежностью, с таким неподдельным вниманием и восхищением! — Ради тебя, — вожатая целует её и гладит без особого направления совершенно разные участки открытого тела. Сначала выводит пальцами что-то на скулах, спускается к вздымающейся груди и изрядно холодными пальцами проводит по ареолам, от чего Алёна чуть вздрагивает. Проходится по рёбрам и с них уходит на спину, касаясь только самими кончиками пальцев, вызывая у девчонки мурашки. — А мне… можно тебя трогать? — тихо спрашивает Алёна. Знает, что можно, потому что разрешение в глазах блестело с самого начала, но касаться её без словесного подтверждения пока не решается. — Можно, конечно… где хочешь.       Алёна слабо улыбается и окольцовывает руками её шею и, чуть придвинувшись, выпрямляется, чтобы хоть немного избавиться от разницы в росте. Не зажившая губа уже болезненно изнывала, но Алёна совершенно не обращала на неё внимания, не прекращая втягиваться в новые поцелуи. Они сейчас были как никогда близки, это было чем-то новым — и в душевном, и в физическом плане. Сердце у неё колотилось как бешеное и от сашиных бережных касаний оно чуть ли не останавливалось, как минимум пропускало удары.       Алёна убирает руки с шеи и уходит вниз по плечам. На большее не решается и сама не знает почему. Она чувствует себя комфортно рядом с Сашей, но раскрепоститься так быстро на этом новом уровне их близости у неё не выходит, и получается всё крайне неловко. — Ты хочешь просто целоваться до утра? — Саша отстраняется от её настойчивых губ и они соприкасаются лбами, заглядывая друг другу в глаза. — Нет, — отзывается Алёна, чуть помедлив. — Я просто боюсь сделать что-то не то. — Если начну я — ты не будешь против? — девчонка смотрит на неё с приятным волнением и робко кивает. — Я в любой момент остановлюсь, скажи, если захочешь прекратить.       Алёнина юбка падает к уже сформировавшейся кучке вещей вместе с оставшимся бельем и она тяжело вздыхает, закидывая голову назад. Впервые она перед кем-то в таком откровенном виде.       Саша находилась между ног, что вызывало ещё большее смущение и краску на лице. Ноги свести было невозможно и взгляд сашин с её нагого тела никуда не уходил, а теперь ещё и имел большую область для созерцания. А смотрела она очень жадно и неотрывно — на неё даже пьяные мужики на пляжах так не пялились ни разу.       Саша наконец-то оживает и чуть перемещается, ставя одну руку подле от девушки. Поза странная, градус неловкости поднимает. Второй рукой разворачивает её за подбородок к себе и коротко целует в губы: — Ты тут? — Ага. — Красивый потолок, согласись?       Алёна усмехается, но быстро прикусывает губу, потому что сашина рука, ещё недавно держащая её за подбородок оказывается у низа и холодные пальцы касаются возбужденных зон. Девчонка дёргается, когда сашины пальцы производят круговые движения и чуть кривится от её откровенно пошлой улыбки. Её пальцы, ещё секунды назад кажущиеся ледышками теперь отзываются на коже ожогами и от медленной стимуляции она выгибается до боли в спине, горячо дыша и постанывая Саше на ухо. Как это работает: сашины пальцы находятся снизу меньше двух минут, а она уже воет и извивается, как мартовская кошка? — Са-аш, — шёпотом тянет она, когда девушка убирает пальцы с клитора. Но дальше, под сашиным внимательным взглядом, молчит, потому что пальцы её уже спускаются чуть ниже. А потом вдруг глухо вскрикивает и сразу прикрывает рот рукой, с силой прижимаясь к тёплому, в отличии от пальцев, телу. Она тихо стонет себе в ладонь от слабого толчка внутри влагалища и смотрит девушке в глаза, немного отстраняясь и снова выгибаясь в спине. Саша опять пристает к опухшим губами, заменяя её ладонь. От ритмичных движений и аккуратных толчков та невольно стонет уже ей в губы, цепляясь пальцами за её спину. — Что ты творишь со мной? — обрывисто шепчет, склоняясь к уху девушки. — Это в хорошем или плохом смысле? — В наилучшем, — Алёна снова неожиданно для самой себя вскрикивает, потому что Саша, не прекращая движений внутри неё, касается клитора большим пальцем, возобновляя стимуляцию. Какое-либо стеснение уже пропадает и она громкие стоны не сдерживает, в голове попутно прикидывая, сможет ли она вообще завтра петь или сорвет к чертям голос, когда Саша доведёт её до разрядки.       Алёна теряется во времени. Это всё происходило так быстро и одновременно бесконечно! Изнывающие чувства внизу живота, казалось и не думали пропадать, и в тоже время бархатный голос Саши, шепчущий приятности и комплименты пронёсся мимо ушей неумолимо быстро, не позволяя насладиться девушкой полностью. Это всё длилось как будто бы одновременно пять минут, десять и парочку-другую часов.       Тело свело самой сильной и приятной судорогой и оно, до сего момента очень напряженное, обмякло в сашиных объятиях. Ноги мелко задрожали и она свела их то ли на талии, то ли на бедрах девушки, сильнее прижимаясь к ней. Твёрдые соски коснулись сашиной груди и Алёна тихо иронично проскулила, который раз за сегодняшний вечер удивляясь, насколько чувствительно её тело.       Саша вытаскивает влажные пальцы из влагалища и подхватывает Алёну за ягодицы, от себя отцепляя, потому что девчонка уже буквально повисла на ней всем телом. Та, шумно дыша и совершенно собой не управляя, безвольно улеглась на холодную поверхность лакированной сцены, сведя ноги и чуть выгнувшись.       Саша садится рядом и молча рассматривает разгоряченную и раскрасневшуюся девчонку. Немного оклемавшись и перестав дрожать, Алёна привстала и с большим удивлением в глазах огляделась по сторонам, словно только сейчас заметила где они находятся. Потом издаёт смешок и похабно смотрит на девушку с кривой улыбкой. — Ты пару минут назад буквально вдалбливала меня в сцену Первомайского? — спрашивает, убеждаясь, что это всё не было созданием воспламененного воображения. — Ты это так воспринимаешь? — улыбается Саша и придвигается к ней. — А завтра нам тут выступать… — хмыкает Алёна с мутной улыбкой. — А ты против? — Нет. Просто я никогда не могла даже подумать о том, что мой первый раз случится на сцене, на которой мне придётся выступать через пару часов. — Алёна перекидывает одну ногу через Сашу и садится ей на колени, склоняясь к её шее. — Ты по второму разу хочешь? — Хочу, — соглашается она. — Только чтобы теперь ты была снизу.       Оставлять Сашу ни с чем ей не хочется, хоть по лицу той и было сейчас понятно, что она чего-то ответного не ожидала. К тому же теперь было наглядно понятно что где трогать и что стимулировать, чтобы не убить насмерть и приятно сделать.       Саша позволяет раздвинуть свои ноги и усесться между них, заинтересованно наблюдая за алёниными переменчиво то решительными, то робким действиями. Девчонка усердно борется с тугой пуговицей на шортах и ей приходится привстать на дрожащие колени, чтобы нормально избавиться от мешающей вещи. Шорты вместе с трусами улетают к уже сформировавшейся кучке вещей подле них и Алёна наконец-то склоняется перед Сашей, в акте повторной прелюдии усыпая её тело поцелуями, на что не решилась в самом начале.       Неумело оставляет на чужих груди и ключицах красные пятна, всё время сверяясь с сашиным взглядом — не просит ли он остановиться. У Саши её касания губ отзываются тёплыми чувствами и сладкой приятностью, ей не хочется куда-то сбегать или отталкивать её от себя. Наоборот: ей хотелось большебольшебольше и она была готова буквально на всё, лишь бы Алёна никуда сейчас не уходила. Она была готова утонуть в ней — была готова и горячо желала этого.       Доходя с поцелуями до живота, Алёна последний раз смотрит Саше в глаза и опустившись ниже, припадает ещё влажными от поцелуев губами к не менее влажным чувствительным областям. Саша притихает и Алёна снова ощущает стеснение и всё сейчас ей кажется очень нелепым. И их странная поза, и ощущение критично-близкого раскаленного тела. Но ей удаётся задеть какую-то особенно чувствительную точку и с сашиных стойко скованных губ слетает горячий стон, который снимает всё напряжение, убивает неловкость и навязчивые мысли о том, что что-то идёт не так.       Движения языком становятся глубже, чаще и жестче. Саша, по-видимому очень старающаяся сдерживаться, издаёт какие-то звуки редко, но извивается перед Алёной, как душевнобольная, потому что сидеть спокойно уже не получается. Она кусает до боли губы и шепчет Алёне комплименты, начиная с того, что ей сейчас было видно в первую очередь (макушки головы) и заканчивая тем, «какой у неё ахуенный язык». (Прямо так и сказала, забывая о том, что ещё вчера упрекала её за слово «трахаться»!)       И надолго её не хватает, она одаряет Алёну парой стонов, когда почти достигает разрядки и глухо вскрикивает, когда пальцы ног холодеют не от сквозняка, а низ живота приятно сводит. Она отодвигается от Алёны, чтобы избавиться от положения, в котором девчонка находится между ног, и сводит дрожащие колени, прикрывая глаза от смешанных чувств.       Горло немного ноет от неприличных звуков, которые оно издавала ранее и девушка украдкой думает о том насколько они с Алёной будут выглядеть завтра подозрительно — обе с хрипящими голосами.       Алёна смотрит на её трясущийся от доселе невиданных ощущений вид и удовлетворенно улыбается. Подтягивается ближе и полностью ложится на холодное покрытие сцены спиной. Саша, немного прийдя в себя, ложится рядом, опуская голову ей на живот, стараясь не задевать заработанный вчера синяк, который достиг максимальных разностей в своей цветовой гамме. Девушка подтягивает к груди ноги и как-то вся сжимается, будто бы стараясь переплюнуть Алёну в миниатюрности. — А я же у тебя первая? — тихо интересуется Саша. — Первая. А что? — Откуда ты… ну, знала, что… ну… — Про то, что использовать можно не только пальцы?       Саша осторожно кивает и что-то бездумно выводит на рёбрах девчонки кончиками ногтей. — У меня дома есть видак, — переходит на шёпот, будто бы боясь быть услышанной. — И батины кассеты.       Девушка смеётся и задирает голову, заглядывая Алёне в глаза и стараясь понять, правду та говорит или нет. — Порнуху в тихую смотришь? — Да ладно тебе, — отмазывается Алёна, густо краснея, будто бы это самое нецеломудренное за эту ночь. — Пару раз всего было. Зато пригодилось, — она недолго молчит, а потом резко переводит тему, заметив сашину весёлую улыбку и готовность сморозить что-то ещё про порнофильмы: — А я у тебя первая? — Первая. К счастью. — Почему к счастью? Это было настолько хорошо? — Не хотелось бы, чтобы меня лишил девственности кто-то другой. Я даже не могу представить такую близость с кем-то… с кем-то не тобой.       Алёна тихо смеётся и гладит Сашу по спутавшимся волосам. — А вообще да. Это было очень приятно, — добавляет она и опускает голову, пряча от девушки глаза и больше подсовываясь макушкой под её руку, как уличный кот, очень требующий ласки. — Останешься на ночь? Люба, походу, до самого конца смены ночевать в комнате не собирается. — Останусь, — меньшее, чего ей хотелось — куда-то от Саши сегодня уходить.       Они молча обнимаются пару минут, пока вдруг не потухает очень колеблющийся до этого времени огонёк свечи. Зал окутывает полная темнота и Алёна иронично хмыкает: — Она не выдержала нашего накала. — Или ей поступало недостаточное питание кислородом. — Зануда. — Это же элементарно. — Ты всю романтику испортила. — Да ладно тебе, — Саша приподнимается, опираясь на одну руку и коротко целует Алёну в губы. Потом перекидывает через неё ногу и склоняется над ней, не переводя на неё веса. Кончиком пальцев ведёт от солнечного сплетения до таза и когда Алёна вздрагивает от холодных касаний, припадает губами к её груди. — Са-аш, — тянет Алёна, сцепляя руки на её шее. — Холодно. У тебя губы ледяные. — То романтику порчу, то губы ледяные, — наигранно грустно вздыхает Саша и поднимается на ноги, в темноте выглядывая кучку с их одеждой. — Тебе не угодишь.       Алёна протяжно айкает, когда в неё прилетает сразу две вещи. Тоже встаёт, стараясь приземлившуюся на колени одежду не уронить. — Спасибо за свою футболку, — хмыкает Алёна, натягивая её на себя. — Ой, давай назад… — Не, моя рубашка тобой пахнуть не будет.

***

— Жеваный крот! — восклицает Алёна и хмурясь, глядит на Сашу, которая гаденько улыбаясь стояла прижавшись к противоположной кафельной стенке душевой. — Холодная же… Сама тут замерзай, — она хочет перебраться в соседнюю, но Саша быстро выкручивает вентиль в обратную сторону и тянет Алёну назад, прижимая её к своему телу. — А тебе прямо кипяток нужен? — Ну точно не ледяная. — Так она тёплая ж…       Алёна закатывает глаза и поднявшись на носочки, целует девушку в губы, обрывая её на полуслове. С волос на глаза стекает тёплая вода, слабым напором льющаяся с душа и они обе прикрывают глаза. Алёна утыкается мокрой макушкой ей в грудь и слабо обнимает. — Верь мне и я сделаю всё, что ты хочешь, — девчонка тихо начинает петь, пользуясь хорошей акустикой в помещении. — Верь мне… Я знаю, нам надо быть вместе. Верь мне и я буду с тобой в этой драке, — чувствует, как Саша склоняет голову поближе к её макушке, чтобы лучше слышать тонкий голос, перебиваемый струящейся водой и улыбка сама залазит на лицо. — Дай мне всё, что ты можешь мне дать…       Она ненадолго замолкает, а потом спрашивает: — Знаешь что? — М? — Я кажется голос сорвала. — Пиздец.

***

— Будешь? — Саша кивает на две зажатых меж пальцев сигареты и встряхивает влажными волосами. — Не, — нерешительно отвечает Алёна. — Или… ну, дашь затянуться пару раз, короче?       Саша кивает, оставляет одну и покопавшись в карманах, достаёт зажигалку. Поджигает сигарету и протягивает девчонке, кусая губы.       Они сидят на скамейке у тёмной неосвещенной аллеи. Ещё мокрые после душа( заскочить в который потребовала Алёна, потому что вся сомнительность лежаний голым телом на сцене лагерного актового зала начала осознаваться только потом), и по-прежнему в одежде друг друга. Сашина футболка Алёне вполне шла, а алёнина рубашка была какой-то ужасно необъятной и на Саше буквально висела. Не смотря на то, что младшая была и так в разы её миниатюрней. — Как ты её носишь вообще? — спрашивает Саша, закатывая длиннющие рукава, а затем перенимая сигарету. — Так модно просто. Ради моды люди готовы и не на такое. — Верю.       Алёна какое-то время молча всматривается в звездное небо, поджав к груди колени и обхватив их руками. Саша тоже разговорчивостью сейчас не отличается: задумчиво потягивает сигарету и изредка поглядывает на девушку, время от времени передавая никотиновую палочку ей. — Знаешь что ещё? — тихо спрашивает Алёна и как-то обеспокоено смотрит на девушку. — Я ужасно странно себя ощущаю… Не из-за сегодняшнего вечера, ты не подумай, — успокаивает её она, поймав резко возникнувшее напряжение на лице вожатой. — А в общем. Что-то поменялось как будто… Я какая-то другая. — Повзрослела? — Не знаю… а это возможно за смену? — Случилось много негативных событий, которые вполне могли ускорить этот процесс… так что, наверное, возможно. — А это заметно? — Взросление? Не знаю. Вряд ли. — То есть во мне ничего не поменялось? — Это ты должна решать. Я к тебе в голову не могу залезть, — Саша слабо улыбается. — Это же выражается во взглядах, рассуждениях, действиях. В каких-то важных жизненных ситуациях… а в лагере их не то, чтобы густо.       Алёна с ней соглашается и опять о своём задумывается. Потом Саша пару раз чихает, пугая сверчков и мотыльков, и они сходятся на том, что лучше на вечернем холоде больше не сидеть.       Пока идут до корпуса, начинают шутливо пихаться ни с того ни с сего. И в итоге это перерастает в совершенно бездумные догонялки, в которых Алёна одерживает многократные победы. Но у Дружинного дома она резко замирает, как вкопанная, позволяя Саше обнять себя сзади в знак «поимки». Старшая сначала радостно ликует, а потом обращает внимание на серьезное лицо девчонки и спрашивает: — Ты чего? — Там… там фельдшер, который вчера в скорой был, — Алёна смотрит на неё с обеспокоенной мнительностью. — Только что внутрь зашёл! — Ну… это не наше дело в любом случае. — Но… — она сомневается и мечется глазами: от Саши к Дому, от Дома к Саше. Потом вздыхает и кивает. — Ладно… — последний раз кидает встревоженный взгляд на здание и отворачивается к девушке. — Ты права.       В сашиной комнате они обессилено падают на кровать и прижавшись друг к другу разговаривают о всём подряд( по большей части о сущих глупостях) ещё с час, пока обеих не начинает клонить в сон.