Слепой мир

             Саша просыпается от влажных аккуратных поцелуев и горячего шёпота на ухо. От неожиданности слабо заряжает девчонке по переносице и окончательно просыпается уже от ее коротого «ай» и звонкого смеха следом. — Доброе утро, — Алёна лучезарно улыбается, потирая переносицу. — Как себя чувствуешь? — Как овощ, — хмыкает Саша и натягивает на глаза одеяло. — Извини, кстати, — спохватившись, она выныривает из-под укрытия и привстаёт, сразу обхватив алёнины щёки ладонями и по-хозяйски осматривая её лицо. — Вроде не сильно… Больно? — Да нет, чего ты, — Алёна убирает её руки. — Сама же напросилась, — она заправляет сашины свалившиеся на лицо волосы за ухо и пытливо спрашивает: — А почему как овощ? — А сколько сейчас времени? — Семь. — Ну вот. Потому что мы спать легли два часа назад. Давай ещё полчаса поспим, м? До горна еще полно времени, — жалобно просит Саша и буквально умоляюще заглядывает в алёнины глаза. — Нет, Саш… нельзя спать! — Почему? — изнывающе тянет девушка. — Потому что, — Алёна привстаёт, коротко целует её в лоб и улыбается. — День сегодня особенный. Давай: вставай, одевайся… — она оценочно разглядывает девушку сверху, прищурившись. — И желательно замажь… э… ну, следы нашей великой любви. Нет, они тебе безусловно идут, но… — девчонка неловко краснеет и снова опускается к ней, садясь рядом на пышное одеяло. — Ты поняла, короче.       Саша слабо улыбается. Также оценивающе смотрит на Алёну в собственной футболке, которая на ней буквально висит и из-за её скривленной позы открывает большую область шеи и груди. Хмыкает и спрашивает: — А у тебя крем тональный есть? — Не-а.       Саша свешивается с кровати к нижнему ящику тумбочки и достает из него продолговатый тюбик. Кидает его девчонке и улыбается краем губ: — Надеюсь, тебе подойдёт мой, ибо в оригинальности ласк ты не отличилась. — Когда ты успела… — Когда ты глаза подо мной закатывала.       Саша трёт глаза сонные и смеется с алёниного резко ставшего пунцовым лица. Встаёт, оставляя её рдеть в одиночку и роется в тумбочке, что-то выискивая. Потом шумно страдальчески вздыхает и достаёт платье, оценивающе осматривая его. Встаёт, выпрямляется и поворачивается к ней спиной, расстегивая рубашку и следом надевая на себя свежую вещь. — Поможешь застегнуть?       Алёна кивает и путаясь в одеяле подскакивает на ноги. Застёгивает абсолютно неудобную молнию на красивой вещице и обнимает девушку со спины.       Её руки сейчас ощущаются на сашиной талии так правильно и так нужно. Будто бы они и родились только для того, чтобы встретиться на восемнадцатом-шестнадцатом году жизни и вот так вот сцепиться друг с другом, как клубок из двух змей.       Алёна разворачивает её лицом к себе и окидывает быстрым взглядом. В белом лёгком платье Саша выглядела как ангел. Она уже видела это платье на ней, и не один раз, но сейчас оно шло ей особенно. Она выглядела так нежно и так волшебно! Как в самой красивой сказке или как в самом сладострастном сне. — Ты прекрасна, — тихо говорит ей Алёна. — Ну да, с гнездом на голове особенно, — смеётся девушка и невольно поправляет волосы.       Девушка разворачивается на пятках и бредёт к зеркалу. Поправляет кудри и выжидающе смотрит на Алёну в другом конце комнаты, растеряно застывшую с тональником в руках. Они тупо переглядываются с минуту, а потом девчонка бредёт к ней и сама замазывает алые пятна на видных местах, удерживая похабную улыбку на губах. — Так всё же, зачем нам нужно было вставать так рано? — спрашивает Саша, наблюдая за тем, как пальцы возлюбленной скользят по её коже.       Алёна заглядывает в часы на запястье девушки и на выдохе отвечает: — Потерпи ещё двадцать минут и сама узнаешь. Или всё таки догадаешься, — она снова заговорщицки улыбается и поправив вырез сашиного платья, отходит в сторону. — Ты хотя бы намекни… Это какая-то очередная лагерная традиция? В честь закрытия смены? — Нет. Могу сказать только то, что я бескрайне удивлена твоей забывчивости и рассеянности, — она сцепляет руки за спиной и прокатывается с пятки на носок пару раз.       Саша больше о загадочной тайне не спрашивает и они коротают время в бездумных разговорах, которые не уместились в ночь. Общаются также эмоционально, будто бы на сон они и не прерывались!       Алёна всё время следит за временем, а потом буквально выталкивает Сашу из корпуса, совершенно ничего по-прежнему не объясняя. Заводит за угол здания, попросив закрыть глаза(что уже выглядит до ужаса подозрительно) и предвкушающе улыбается до того, что щёки болеть начинают. — С Днём Рождения! — хором выкрикивает туча голосов и Саша, подняв веки только растерянно бегает напуганными глазами по кучке знакомых лиц, столпившихся между двумя корпусами. В надежде на спасение оборачивается на Алёну, задавая немой вопрос, но та только неоднозначно пожимает плечами, продолжая улыбаться.       Саша потеряно принимает смазанные, милые и искренние поздравления от девочек своего отряда и пары мальчишек, поочередно обнимаясь с каждым. Ей упорно не верилось в то, что собралось так много людей только для того, чтобы с самого утра поздравить её. Помимо детей тут были и вожатые, с которыми она имела дружелюбные отношения, даже Света! Та поздравление высказывает очень долгое, длинное, к ней позже подключается Лена и они читают Саше целую лекцию о значимости восемнадцатилетия, золотой молодости и что, когда, где и в какой именно момент лучше свершать. Остальные по сравнению с ними на речи очень скупы, но приятных слов всё равно бескрайне много и к концу этого потока объятий и пожеланий Саша едва ли не плачет от приятных чувств, распирающих изнутри.       А потом её обнимает Егор и внутри всё как-то сжимается от резкого страха. Все вокруг умиляются, потому что парень разыгрывает на публику милый сентиментальный фарс и от этого гаже в тысячи раз. Она чувствует как её спину сверлит дикий алёнин взгляд, когда он склоняется к сашиным губами и целует, и краем глаза видит как настораживается Лена. До остальных позавчерашний инцидент не дошёл, для них Егор сейчас был хоть и не самым лучшим вожатым, но зато наимилейшим женихом.       Он подарил ей цветы. Желтые, мелкие, тревожные. Похожие на стыдливые мимозы, но ими не являющиеся( ибо где же взять мимозы под конец июня?) Да и к тому же, эти цветы выглядели в разы уродливей мимоз. Алёна, украдкой увидев их подумала, что именно о таких писал Булгаков и именно такие были бесжалостно брошены Маргаритой в канаву.       Под конец прибегают Люба с Черных. Люба виснет на девушке с объятиями дольше всех и за это время Черных успевает пожелать ей всего, что только можно и нельзя, и пошутковать с Алёной, которая всё это время стояла позади Саши, как станционный смотритель.       Напоследок дети ещё раз липнут всей толпой к Саше с объятиями, а Лена, собрав вокруг себя и Саши исключительно вожатых намекает на то, что после отбоя вожатская полностью пустует, а у неё совершенно случайно есть вино. Егор обещает до горна проследить за уже поднятыми детьми и уводит их, — и это, пожалуй единственное, за что Саша в жизни ему искренне благодарна.       Когда все расходятся Саша выкидывает цветы, подаренные парнем и делится тем, что жёлтый никогда не любила. И они с Алёной сцепляются в объятиях не сговариваясь, и так и стоят между двух корпусов, чуть покачиваясь, минут пять.       Алёнины объятия приятнее всех вместе взятых, что были до этого. Самые тёплые, самые сильные, самые нужные. Саша зарывается носом в её волосы и ей думается, что их приятный запах она узнает из тысячи. Волосы у девушки пахнут какими-то цветами, ванилью и будто бы сандалом.       Сашины руки лежат на алёниной талии с особой нежностью. Вроде ничего такого она не делает, а у Алёны такой контакт уже отзывается ужасной чувственностью! Ей думается, что она никогда в жизни не сможет полюбить кого-то также сильно, как сейчас любит Сашу. Такой любовью. Не дружеской, не временной, не родственной, а такой. Которой она даже не могла найти определения и из-за которой готова была на что угодно! Ей кажется, что если Саша хоть прямо сейчас предложит уехать в Антарктиду или полететь в космос — она согласится, только бы они были вместе.       Никто не сможет вызывать у неё приятные мурашки по телу одними только объятиями. Никто больше не будет заслуживать того, чтобы она стояла с ним с этими самыми объятиями в семь утра на улице.       Никто не будет заслуживать того, чтобы она писала ему по ночам стихи и касалась музыки. Она никогда не сможет поцеловать кого-то также, как целует Сашу. Она не сможет терпеть чужие касания в тех местах, где её трогала девушка. Она никому не сможет сказать «Я люблю тебя» с такой же уверенностью, как говорит это Саше. Не сможет и не хочет. — Это ведь ты организовала, — тихо говорит вожатая, не то вопросом, не то утверждением. — Кто знает, — поводит плечами девчонка, улыбаясь. — Может я… может не я… — Спасибо. Мне приятно. Если честно, я вообще забыла об этом дне. — Я поняла, — смеётся Алёна. Она чуть отстраняется и несколько застенчиво смотрит на девушку, нерешительно перебирая собственные пальцы. — У меня есть для тебя подарок. Скромный, но… — она достает из нагрудного кармашка футболки небольшой тканевый мешочек нежно-зелёного цвета и протягивает Саше. — Спасибо, но не стоило… — Ты открой, — улыбается Алёна, замечая в ней точно такое же смущение, выразившееся в резко раскрасневшихся щеках.       Она открывает мешочек чуть подрагивающими пальцами и вытягивает содержимое на подставленную ладонь. Внутри находится браслет, плетёный то ли из нитей, то ли из пряжи, на ощупь очень приятный. Красивый: зелёный с редкими золотистыми ниточками, которые ярко переливались на утреннем солнце. Вместе с браслетом идёт кольцо — похожее по стилю. Оно из тех же самых зелёных сплетенных нитей, меж которых не то специально, не то случайно пробивается прорезью золотистая проволока. — Красиво… — шепчет Саша и мечется взглядом, полным искреннего восторга от собственной ладони с украшениями к Алёне. — Поможешь надеть?       Девушка застёгивает на её тонком запястье браслет и перенимает с ладони кольцо. Чуть медлит, глянув в глаза любимой, а потом надевает кольцо на её безымянный палец правой руки и снова в лицо ей смотрит, реакцию выжидая. — Как обручальное? — неловко улыбается та. — Если ты не против. Ты же знаешь почему их на безымянном носят? — Если честно… не знаю. — На безымянном пальце есть вена, которая напрямую связана с сердцем, — Алёна неотрывно смотрит ей в глаза, гладя ладони. — У меня такое же есть… Я бы хотела, чтобы наши сердца были связаны. Чтобы мы помнили друг о друге, даже если не сможем видеться. — А где оно?       Алёна отпускает сашины ладони и достает из всё того же нагрудного кармашка идентичное кольцо. Саша забирает его и аккуратно беря в свои руки алёнино запястье, точно также надевает колечко на её безымянный палец. Целует её руку и напоследок бережно гладит. — Очень красивые кольца. И браслет, — тихо говорит Саша. — Правда! Мне очень нравится. Откуда они у тебя? Такие необычные… — Сама сплела, — неловко раскрывает карты она. — Я не сильна в декоративно-прикладном, но… всё сделано с искренней любовью. — Серьёзно? — искренне удивляется девушка. — Это прекрасно… Спасибо. Теперь не хочется ничего из этого до самой смерти снимать, — она снова смущенно улыбается и восторженно смотрит на свою руку. — Ты такая умница… — С Днём Рождения, милая, — перебивает её Алёна и берёт за руки. — Ты всего мира заслуживаешь! Я желаю тебе только счастья… ты настоящий ангел и я бесконечно люблю тебя, — выпаливает на одном дыхании. — Спасибо… я тоже тебя люблю, лучик, — Саша ответно сжимает её ладони. — Бесконечно удивляюсь тому, что ты смогла меня полюбить… Просто за что? — Любимое мы любим без причин, — пожимает плечами Алёна, стараясь сделаться полностью невозмутимой, но в итоге всё равно срывается на улыбку. — А ты бы вышла за меня? — Кто ж позволит… — Ну ты просто представь! Если бы можно было… ты стала бы моей женой? — Я ужасная домохозяйка, курю в квартире и едва ли не с шести утра каждый день бренчу на фортепиано. Ты бы меня не перенесла, — смеётся Саша и склоняет голову вбок. — Ну вот видишь как тебе повезло: я обожаю готовить и это выходит даже так, что после моих кулинарных изысканий все остаются живы; и обожаю убираться! В квартире у меня с детства курит отец, а фича с фортепиано звучит пока что только как мечта. — Ещё я не люблю общество: у нас не будет общих друзей, а все твои будут считать меня, и автоматически тебя, странными. — Я тоже не люблю общество. А общие знакомые у нас уже и так есть. Так ты бы вышла за меня? — Да, — на выдохе говорит Саша, сдавшись в переубеждениях. — Я бы мечтала стать твоей женой. Только… если бы ты пообещала, что не сделаешь больно. — Я бы тебя как зеницу ока берегла, — она немного молчит, а потом более весёлым тоном спрашивает: — И ты вот согласна даже не смотря на то, что мы знакомы месяц? — Алёна хитро улыбается, напоминая о вчерашних сашиных словах. — Мне хватило. — Тогда можно считать, что мы помолвлены? — Разве имеет смысл? — Имеет, — девчонка тихо смеётся и заглядывает возлюбленной в глаза. — Духовный. — Тогда можно считать, что мы помолвлены, — соглашается Саша и под приглушённый алёнин смех прижимает её к стене корпуса, усыпая щёки и шею поцелуями. Она слышит как бьётся её сердце, когда прижимается к ней и обеим в этот момент кажется, что сердца их бьются одновременно. Они смотрят друг другу в глаза и слушают биение одного большого сердца их любви, и обеим спокойно настолько, насколько не было ещё ни разу в жизни.

***

— А она точно не упадёт? — Почему она должна упасть? — Я не знаю-ю, — страдальчески тянет Алёна. — Проверь ещё раз.       Саша закатывает глаза и показательно перевязывает крепление для ремня у грифа гитары, делая всё нарочито медленно прямо у Алёны под носом. — Довольна? — Да, — она шумно вздыхает и смотрит в потолок, с которого свисали падуги и занавес. — А я первые два аккорда забыла. — Соль-минор и доминантсептаккорд. — А по-человечески?       Саша даёт ей слабый безобидный подзатыльник и руки на груди складывает. — А по-человечески Gm и D7. Мне бы очень хотелось посмотреть как ты в музыкалке училась. — Я не училась на классе гитары! — Это и без неё знать надо. Ты на сольфеджио ходила? — Бывало. Пару раз…       Саша который раз закатывает глаза, поджимая губы в улыбке. Прислушивается к словам, которые как-то в разнобой пропевали на сцене ребята из её кружка и понимая, что песня идёт к концу, хватает Алёну за плечи и разворачивает ровно к себе.       Алёна выглядит очень взволнованно. Она всё переминается с ноги на ногу и цепко вжимает пальцы в гитару, не доверяя ремню. Растерянно бегает глазами по сашиному лицу и слова песни в мыслях прогоняет. — Давай, лучик, — Саша улыбается ей и гладит по плечам. — Закрой смену так, как хотела. Если налажаешь с гитарой — ничего страшного, делай вид, что так и должно быть. — А если налажаю голосом? — Не налажаешь.       Пространство за кулисами наполняется ребятами из кружка. Девушки отходят друг от друга на приличное расстояние, чтобы не вызывать подозрений и в этот момент Алёну по плечу хлопает со спины Миша, только что возвратившийся со сцены. — Ну чего, готова? — Ага, — она улыбается ему, чуть поджав губы. — А Вы, кстати, совершенно безответственный человек, Михаил, — с усмешкой говорит ему Саша, убивая возникшую между ними троими неловкость. — И почему это? — Слова песни за месяц так и не удосужились выучить. — Да ладно… будто бы кто-то заметил. — Я заметила. — Я просто близко к кулисам стоял, — невозмутимо пожимает плечами парень и подходит ближе к Саше. — Будет более критично, если слова Алёнка забудет.       Они вдвоем глядят на неё и она выставляет руки перед собой, будто бы на неё пару-другую ружей навели. Миша что-то шепчет на ухо вожатой и они оба заливаются смехом. — Ладно, — хмыкает Алёна, поведя плечами. — В силу того, что вы меня не цените, дорогие мои люди, я, пожалуй, удалюсь на сцену.       Она почти выходит на общее обозрение, как столбенеет и на пятках поворачивается назад: — Соль-мажор и доминант…септаккорд? — Минор. — Чё? — Соль-минор. Иди уже! — А это… кто кого обматерил сейчас? — тихо спрашивает Миша у Саши, глядя в след уходящей на сцену Алёне.

***

— Куда уходит детство? В какие города? И где найти нам средство, чтоб вновь попасть туда? — первые строчки даются сложно и голос Алёны по-началу звучит очень тихо.       Девчонка ловит на себе пристальные взгляды друзей из зала, за исключением Миши, который остался за кулисами. Замечает Лену, волнительно теребящую края своего платья. Свету, которая что-то нашёптывает Марие Александровне, глаз с Алёны тоже не сводящей.       Невольно улыбается, когда опускает взгляд на край сцены. Перед глазами сами по себе вырисовываются и вчерашняя атмосфера, и нагая Саша; и вспоминается эта милая неловкость, заставляющая раскраснеться даже сейчас. — Оно уйдёт не слышно, пока весь город спит. И писем не напишет… и вряд ли позвонит, — Алёна переводит взгляд на свои пальцы и молит всех Богов мира о том, чтобы сейчас попасть влажными от волнения пальцами по нужным струнам. — И зимой, и летом небывалых ждать чудес! Будет детство где-то, но не здесь…       Её голос на припеве срывается на непозволительно высокие ноты и Саша с Мишей одинаково удивлённо переглядываются. — Не знал, что она так может… — искренне говорит он, продолжая внимательно вслушиваться в сильный голос подруги. — А я знала, — хмыкает Саша, слабо улыбнувшись. — Но не думала, что она станет… станет выкладываться так сейчас.       Алёна песню до конца доводит так же сильно, как начала на припеве. Эмоций внутри — буря целая! Она только сегодня, только на сцене, начинает понимать текст на все сто процентов и в груди от этого так щемить начинает… Она растерянно бегает глазами по родному актовому залу, где за шесть лет случилось столько всего и хорошего, и плохого; и полностью осознает, что больше никогда не будет тут выступать; больше никогда не будет играть на раритетном фортепиано, которое стояло тут с допотопных времени; больше не будет слышать тут эти потоки юных голосов и смеха; наступит завтра — и большинство из всех этих знакомых глаз, которые сейчас внимательно за ней наблюдали, она никогда уже не встретит в своей жизни. Потому что смена — последняя смена — закончится, и закончится вместе с ней её детская беззаботность, самый тёплый и приятный период.       На актовый зал метеорит не шлёпнется. С ним ничего не случится. Всё останется на своих местах — здесь будут петь, говорить, смеяться другие пионеры; фортепиано будут касаться другие пальцы — и ноты будут звучать. Первомайский никуда не исчезнет, просто останется позади. — И в сугробах белых, и по лужам у ручья… Будет кто-то бегать, но не я.       По окончании песни, Алёна дрожащими руками снимает с себя гитару и чувствует значительную лёгкость без трущего плечо ремня. Делает пару неловких поклонов, потому что уйти просто так, когда тебя овациями закидывает целый зал — и октябрята, и пионеры, и вожатые с руководителями — не позволяет совесть и внутренний дух артистизма. Говорит в микрофон короткое «спасибо» и на ватных ногах идёт за кулисы, где обессилено падает в сашины объятия, нагло всучив перед этим гитару бедному растерявшемуся Мише и плачет. Сама себе удивляется и слёзы пытается устранять, но только всё по лицу раз за разом размазывает.       Дышит тяжело, жадно, потому что лёгкие от такого пения совершенно отвыкли. Не отстраняясь от Саши, она поднимает голову и смеётся сквозь слёзы: — Щас задохнусь нахрен, — из неё хрипло вырываются смешки и одновременно с этим одна за одной стекает слеза по щекам. — Ну чего ты? — Саша гладит её по спине и параллельно глазами просит помощи у лучшего друга Алёны, совершенно не зная что спровоцировало у той такой всплеск эмоций. — Ты замечательно выступила, это было очень сильно… Ты молодец! — Да, Лёль, я чуть в обморок не бахнулся от восторга! — поддерживает сашины слова Миша, тоже хлопая её по спине. — Ты крутая.       Алёна, содрогаясь, отстраняется от Саши и поочерёдно на них смотрит, брови вверх поднимая. Всхлипнув, она тихонечко говорит: — Неужели вы не понимаете? Это конец…       Саша девчонку обратно к себе прижимает и с Мишей снова беспокойно переглядывается. Никто из них у Алёны не спрашивает что это за конец, чего, и почему. Каждый понимает по-своему.       На сцене какую-то речь толкает Мария Александровна, потому что выступление Алёны — было последним; а они втроем так и стоят за ширмами, словно во времени потерялись. — Я три раза сфальшивила, — нервно смеётся Алёна, когда окончательно успокаивается. — Да Бог с ними, с нотами этими, — Саша тоже нервничает, устало усмехается. — Могу точно заверить, что никто ничего не заметил, — грустно улыбнувшись добавляет Миша.       Они наконец-то спускаются со сцены, когда все уже начинают расходиться. К ним сразу несётся Артём и снимает всё напряжение, выведя Алёну на смех какой-то откровенно идиотской шуткой. — Стоять! — крикнула взявшаяся из неоткуда, как чёртик из табакерки выскочивший, Лена. — Давайте сфоткаю, пока плёнка есть, встаньте прилично как-то. — Ну Ле-ен, — в унисон недовольно тянут парни, а вожатая только хмурится и головой качает: — Что «Лен»? Потом спасибо мне скажете. Это же память!       Саша, сочтя себя в компании немного лишней, начала отходить в сторону, но Лена остановила её, таким же громогласным «Не двигаться!», каким остановила их всех до этого. — Куда намылилась? Чего как не родная то? Давай к Алёнке обратно, а то она уже тосковать начинает вон.       Саша возвращается на прежнее место и они с Алёной коротко друг другу улыбаются, неловко встав рядом. — Ну обними её хоть, а, — закатывает глаза Лена и всех их, кроме пунцовой Саши, сражает на повал приступ глупого коллективного смеха.       Алёна сама её обнимает. Точнее, пытается, но в итоге снова смеётся, положив руку ей на плечо и именно в этот момент из лениного фотоаппарата — подобия американского полароида — вылетает вспышка. Фотография моментально печатается и Лена с довольной улыбкой прикарманивает её себе.       Парни уходят вперёд, а Саша с Алёной на месте так и остаются — между собой ещё перешёптываются улыбчиво. — Да ну тебя, — Саша смеётся и треплет Алёну по волосам, когда им по глазам вдруг режет ещё одна вспышка.       Они переглядываются и обе уже смеются просто так, не понятно с чего. В этот момент происходит ещё один снимок и Лена вскоре протягивает девушкам две ярких фотографии, по-доброму улыбаясь.

***

— Я утром Ире звонила, — тихо говорит Алёна и вытягивает перед собой руку, последние лучи вечернего солнца пропуская сквозь пальцы.       Они с Сашей лежат в поле, среди высокой травы и ярких цветов. Вожатая задирает голову и внимательно её слушает, глядя ровно в глаза. — Это тётя моя, если ты не забыла, — делает ремарку она и заметно напрягается. — Я помню… И чего она? — Ты же помнишь, что я пообещала тебе, что всё будет хорошо? — Помню. — Ну и вот… я совершенно не знала как тебе помочь, просто голову себе изломала! А потом вспомнила… не понимаю как могла это забыть… ну, в общем, вспомнила, что Ира встречается с мужчиной, который… ну, — она волнуется и Саша тоже вытягивает свою руку, сцепляя между собой их с Алёной пальцы. Девочка коротко благодарно улыбается, сжав сашину ладонь и на выдохе продолжает: — То ли прокурор московский, то ли полковник… Ну, короче, шишка важная. И я… она… — Алёна кусает губы и на девушку всё неуверенно поглядывает, прикидывая, как она отреагирует. — Он с ней был, она дала ему трубку, — говорит обрывисто, тяжело задышав. — Я… ну, рассказала про твою ситуацию и он сказал, что сможет помочь, если… Если ты заявлению ему напишешь. Я не поняла в каком именно отделении, но мы разберёмся. Встретимся с ним вместе… Или с родителями сходишь, как удобнее будет.       Саша поднимается с её груди и садится на колени, чуть поодаль от неё. Алёнины руки гладит и опустив голову, спрашивает: — А фамилия его как..? — Антропов, вроде бы. — Не поможет, — Саша грустно улыбается. — Спасибо, что ты всерьез пытаешься помочь, но не поможет. Только больше проблем будет. — Почему? — Алёна тоже садится, ровно напротив Саши, в глаза ей заглядывая. — Они с папой раньше близки были, — тихо говорит она. — Ну, друзьями лучшими были. Или что-то вроде этого… Он тоже к нему обращался, но тот даже слушать не стал, после озвученной фамилии Егора.       Как узок мир. — Ну… он по должности повысился недавно. Сейчас полномочий больше, наверное. Он же пообещал! — Отцу тоже обещал. — Ну… если Егору и не дадут никакого наказания, то… ну, поговорят может с ним, в КПЗ посидит… одумается! Давай просто попробуем? — Не одумается, Алён. Это больной человек. За которым стоят огромные деньги. А когда есть огромные деньги — нет ни в ком человечности. Пойми, что мир не такой розовый, — она делает маленькую паузу и добавляет: — Повзрослей. — Но ведь хуже не будет, если просто попробовать? — Будет. — Саш… — Нет, Алён. Правда, спасибо, что ты заботишься об этом, но нет. Не лезь в это и желательно, готовься к тому, что я из твоей жизни очень скоро пропаду. — Что? — девушка отпускает руки возлюбленной и отодвигается от неё, стремительно наливаясь острой злостью. — Ты издеваешься? — Ты слишком наивная. — Я наивная?! Это… это ты пессимистка пропащая! Ты ведёшь себя глупо. Почему ты не хочешь ничего делать? Почему ты хочешь проебать свою молодость, всех близких и себя, став подложкой для морального урода?! — она повышает тон и встаёт на ноги. — Всё, что можно было сделать — уже сделано, — совершенно спокойно отвечает Саша и на Алёну глаз не поднимает. — Да не бывает такого! Не бывает! Мы же… мы же в гуманной стране живем! Государство стремится к равенству… У нас же партия правящая — КПСС, неужели московские власти раз за разом будут игнорировать такое социальное принижение? Нет же! Не сдавайся после одного раза! — Где? Где он твой КПСС был? — тихо и отрешенно говорит Саша и взгляд на неё наконец поднимает. — Где он что-то решал, когда я в больнице с переломами рёбер лежала, потому что первый раз отказалась выйти за Егора? Где был твой коммунизм, когда ГОРОНо с подачки отца Егора увольнял моего отца со школ раз за разом, лишая заработка целую ячейку общества, а? — она задирает рукав платья и Алёне шрам на руке показывает, вдоль вен растянувшийся. — Где правила партия, когда Егор обещал вскрыть мне вены, а твой Антропов потом, после проскользнувшего в заявлении «Белов», говорил мне, что я душевнобольная и он запакует меня в психушку, если не перестану демонстрировать этот цирк и клеветать на добросовестных, чистых людей? — она отводит взгляд с слезящихся алёниных глаз и опускает голову. — Этот мир слеп, Алёна. Гнилых людей больше, чем светлых. Люди не перестанут закрывать глаза на чужие страдания, когда перед ними помашут деньгами. Они будут притворяться слепыми, хотя видят всё кристально чисто и такова истинность. Ты не знаешь о ней, пока сам не влипаешь в это дерьмо по уши. — Нет… — неоднозначно шепчет Алёна и головой мотает. — Нет, Саш… Ты… Ты говоришь какую-то… антиутопию. — Видимо, на этом, наши реальности расходятся. — Ты же это специально… специально же, да?! — полу истерично спрашивает Алёна. — Я просто хочу открыть тебе глаза. Ты же мягкая, наивная, доверчивая… Сама, не дай Бог, ещё влезешь в подобное. — Иди нахрен, Саш, — Алёна резко и грубо вытирает с щёк слёзы и разворачивается. Чуть коробится и с места срывается, убегая с поля и оставляя любимую девушку совсем одну.