Слепой мир

      

Укрытые темнотой,

израненными ртами целуются влюбленные. У них свои песни. Над ними тоже шумит невидимый Лес.

(— Мариам Петросян)

***

— Лен, я не хочу ничего, — тихо говорит Алёна и поджимает к груди колени, складываясь в позу эмбриона. — Оставь меня. — Швецова, ну что у тебя опять случилось? — Лена вздыхает и садится у её кровати, гладя девчонку по волосам. — Заплаканная вон вся. Что произошло? Там и друзья твои, и Сашка твоя будет. Пойдём… — Не хочу, Лен. — Да что случилось-то?! — Мне просто грустно осознавать, что это последняя смена. Хочу побыть одна, — врёт она, от Лены взгляд отводя.       Вожатая это замечает и сразу же участливо спрашивает: — Поссорились чтоли? С парнями? — Алёна молчит, а Лена сникает ещё больше и тихо спрашивает: — Неужели с Сашей? — Нет, всё нормально. — Ну, тогда вставай! Нечего тут одной торчать. Пошли, хоть музыку послушаешь посидишь. А то придумала: закрытие смены в комнате отсиживаться! Что за новости?

***

      У Алёны ноги абсолютно ватные и она от Лены никуда не уходит. Кладёт голову ей на плечо, пока та беспечно болтает с другими вожатыми, сидя на скамейке около эстрады; и действительно вслушивается в музыку.       Все песни кажутся глупыми. О чём, ну о чём поют все эти люди? Кто они? Почему они делают это так нелепо?       Про каких кошек поют «Браво» и кто надоумил их на жёлтые ботинки? Почему не повезет если дорогу перейдёт гребанный чёрный кот? Что такое «вальс-бостон» про который поёт Розенбаум? А понимает ли кто-то, из здесь ныне присутствующих Софию Ротару с её «Червона рута» на украинском языке? Алёне кажется это одним сплошным сборником идиотизма, голова кипит и всё на что она способна — подумать о том, каким дураком является человек, подбиравший песни для сегодняшнего вечера.       А потом играть начинает Пугачёва и этот породнившийся голос отзывается у Алёны в груди тёплыми чувствами. Она ближе льнет к Лене, внимательно в слова вслушивается, полностью абстрагируясь от всех остальных голосов, и её окаменевшее тело ненадолго расслабляется.

«За то, что только раз в году бывает май,

За блеклую зарю ненастного дня

Кого угодно ты на свете обвиняй,

Но только не меня,

прошу, не меня»

      Алла Борисовна мягко заканчивает первый куплет и у Алёны внутри нарастает пульсирующий ком тревожности.

«Этот мир придуман не нами,

Этот мир придуман не мной.

Этот мир придуман не нами,

Этот мир придуман не мной.»

      Какая же она — Алёна — дура. Дура и эгоистка. «— Почему я не смогла прийти к этому самостоятельно?!»       Припев стал отзываться в голове голосом Саши и Алёна отлипла от Лены. Склонилась к своим коленям и зажала ладонями уши, стараясь разогнать кричащие мысли.       Она не имела никакого права обижаться на Сашу. Не имела права злиться на неё. Не имела права бросать её там, в поле, одну и теперь — пытаться избегать. Не имела права, потому что и толики того, что та прожила — она не знала и даже представить себе не могла. Она не знала сколько раз ей делали больно; она никогда не придавала значению её шраму — видела бледную розовую полосу, задевала пальцами рельефную кожу — и даже подумать не могла, откуда он взялся; она никогда не задумывалась над тем, почему Саша настолько боялась с ней быть. Не задумывалась, а теперь разобиделась на неё. Тоже сделала ей больно, сбежала при малейшем конфликте. А ведь клялась в любви — не в симпатии, не в влюблённости, а именно в любви! Обещала защиту, пусть не физическую, но душевную, и тоже, блять, сделала ей больно! Обвинила и сбежала!       Саша не сама придумала свой страх. Она говорила правду, в которую мало кому захочется поверить. Не она придумала этот мир. Не она!

«Придумано не мной,

что мчится день за днем,

То радость, то печаль кому-то неся.

А мир устроен так, что все возможно в нем,

Но после ничего исправить нельзя»

«Один лишь способ есть

нам справиться с судьбой,

Один есть только путь в мелькании дней.

Пусть тучи разогнать нам трудно над землей,

Но можем мы любить друг друга сильней.»

      Повторяющийся припев отзывается в голове эхом. Эти слова повторяются в мыслях раз за разом, звучат набатом и Алёна чувствует себя самым противным и ужасным человеком, где-то на одной ступени с Егором. Сердце бьётся так сильно, быстро и больно, что ей кажется — ещё чуть-чуть и оно точно разорвётся.       Встаёт со скамьи, нервно жалкие слёзы с лица стирает и по сторонам оглядывается. Потоки знакомых лиц мельтешат тут и там, а того самого нет нигде. Ноги почему-то болят и кажутся до ужаса тяжёлыми, но она всё равно оббегает все компании, разбросанные по территории около эстрады в надежде Сашу где-то выцепить.       Почти отчаивается, но замечает её около костра, рядом со своими октябрятами, которые грели уши в старшей компании из первого отряда, которая завывала песни, аккомпанирую себя звенящей гитарой, бегающей по кругу из рук в руки.       Саша сидит безучастно уткнувшись лицом в колени. Когда Алёна подсаживается к компании, в которой обнаруживаются и её друзья, тощий рыжий парень по имени Эдик с её отряда, доиграв какую-то унылую песню, громко спрашивает: — А кто-то про Москву знает чё-нить? Давайте хоть ей данное напоследок отпоём. — Я знаю, — отзывается Алёна и гитару у парня перенимает.       Смотрит ровно на Сашу, сидящую на другом стороне круга из скамеек, образовавшегося вокруг костра. Та никак не реагирует и никакой заинтересованности не проявляет. — Эта песня… Она, — Алёна колеблется и продолжает, только сглотнув собравшийся в горле ком и вытерев об юбку вспотевшие от волнения и смеси эмоций ладони. — Посвящена нашей дорогой Москве и моей хорошей подруге, перед которой я ужасно провинилась.       Саша немного приподнимает голову, подбородок на сложенные руки кладёт. И смотрит блестящими глазами ровно в алёнины, не моргая.       Алёна криво играет вступление, поддаваясь импровизации, потому что правильных аккордов она не знала и ориентироваться могла только на память о том, как звучала песня. — Не сразу всё устроилось… Москва не сразу строилась, словам Москва не верила, а верила любви. Снегами запорошена, листвою заворожена, найдёт тепло прохожему, а деревцу — земли, — голоса из компании слабо пытаются подпевать знакомую песню, но алёнин всё равно звонче, громче и чувственнее. — Александра, Александра, этот город наш с тобою… Стали мы его судьбою, ты вглядись в его лицо. Что бы ни было вначале, утолит он все печали, вот и стало обручальным нам Садовое кольцо.       Проигрыш она укорачивает, потому что сымпровизировать тут не выходит и всё вглядывается в сашино совершенно безэмоциональное лицо. Второй куплет поёт чуть ли ни на одном дыхании и второй проигрыш уже удлиняет, лёгкие в жизнь приводя. — Москва тревог не прятала, Москва — видала всякое, но беды все и горести склонялись перед ней. Любовь Москвы небыстрая, но верная и чистая, поскольку материнская любовь других сильней, — она набирает побольше воздуха, потому что лёгкие уже всерьёз покалывает и затягивает последний припев, стараясь вложить в свой голос всю нежность и любовь, которая в ней была по отношению к возлюбленной: — Александра, Александра, что там вьётся перед нами? Это ясень с семенами крутит вальс над мостовой. Ясень с видом деревенским приобщился к вальсам венским. Он пробьётся, Александра, он надышится Москвой, — когда Алёна снова взгляд кидает на Сашу — та слабо ей улыбается и на душе резко легче становится. — Вот и стало обручальным нам Садовое кольцо…       Заканчивает, ребята душевно ей хлопают, а потом кто-то предлагает спеть испетый уже вдоль и поперек «Изгиб гитары жёлтой». Алёна передаёт кому-то гитару, даже не смотрит кому. Все от алёниной песни быстро отходят, но не они с Сашей. Они так и смотрят друг другу в глаза через огонь костра. — Слушай, это чё сейчас было? — спрашивает кто-то из двоих подсевших рядом друзей. То ли Миша, то ли Артём: Алёна на них не посмотрела, не в силах разорвать зрительного контакта с Сашей. — Это ж пиздец! — Да? Плохо спела? — шёпотом спрашивает Алёна. — Спела хорошо… но это же было слишком рискованно! Ты по льду ходишь, дурная! — говорит Миша. Он склонился к подруге и теперь она полностью могла распознавать их голоса. — По льду я ходила, когда гадости любимой говорила, — говорит скорее самой себе, очень тихо. — А песня — просто малость!

***

      Алёна заносит руку перед сашиной дверью и вся дрожать начинает. Боится постучать, боится сделать всё ещё хуже, боится снова сделать Саше больно.       Стучит робко и коротко, а потом от двери на пару шагов назад отходит.       Саша открывает не сразу, а когда появляется у двери — застывает и пристально Алёне в глаза смотрит. Та слабо толкает её в комнату и захлопнув дверь, берёт её за руки, тоже ровно в глаза глядя. — Саш… — только успевает сказать она и в комнату, как гром средь ясного неба, влетает Лена. — Сашка! — весело начинает она, а потом осекается, видя, что девушка не одна, так они с Алёной ещё и за руки держатся       Младшая быстро руки за спину прячет и неловко улыбается. — Саш… там это… вино, вожатская, все дела, — заговорщицки тянет Лена. — А ты вообще что тут делаешь? — Лена наигранно хмурится и внимание на девчонку переводит. — У тебя отбой полчаса назад был. Иди в комнату! — А с вами можно? — Нет, конечно! — А там Егор будет? — тихо спрашивает Саша. — Да ну, сдался он. Там девчонки только. Ну и Черных. Но он свой же, — смеётся Лена. — Тогда пусть Алёна с нами сходит. Что будет? Посидит, уши погреет, — Саша слабо улыбается и глядит краем глаз на девочку. Чуть к ней придвигается и за спиной сжимает её руку. Алёна невольно тоже улыбается краем губ и Саша тут же реагирует: — А чего ты лыбишься? Малолеткам наливать не будем. — Ла-адно, пойдёмте уже, — тянет Лена, закатив глаза и выходит из комнаты, придерживая дверь для девушек.       Пока они шли, Алёна обратила внимание на то, что воздух на улице стал каким-то тяжёлым. Было очень душно. Потом заметила, что на небе, среди туч сверкали красно-фиолетовые вспышки и приглушенно до них доходило раскатистое громыхание. Ночь ожидала быть мрачной и страшной по всем фронтам.

***

      Алёне становится очень спокойно, когда она смотрит за тем, как Саша улыбается. Было видно, что в компании подруг по смене ей было более, чем комфортно. Она улыбалась и смеялась, и ни разу на её лицо в вожатской не нападала хмурость.       Никто не был против алёниного присутствия. Показалось даже, что её появление вместе с Сашей было вполне ожидаемо, как что-то само собой разумеющееся. В их разговоры она особо не встревала: просто слушала, иногда смеялась. Сидела рядом с Сашей, положив голову ей на плечо и просто слушала весёлые голоса, ведавшие истории со смены и просто из жизни, шутки разные.       Саша один раз втайне от лениных глаз дала ей стакан, наполненный бордовой жидкостью где-то на треть, а она отказываться и не стала. Будет чистым обманом если сказать, что её никак не соблазняли пьющие люди вокруг, особенно когда вином несло от человека, который сидел рядом, который постоянно склонялся к её лицу, чтобы спросить всё ли хорошо после чьей-то очередной шутке о факте её малолетства, и который являлся по чистой случайности её девушкой. Второй раз Алёна уже сама тихо и нагло попросила, а Саша, увлеченная беседой пихнула ей свой почти полный стакан как-то даже без задней мысли, случайно, как бы бессловесно сказав «на, только отстань», как случалось у мам с надоедливыми детьми, которые отвлекали её от телефонной болтовни или очень интересного фильма.       Мысли сбились в кучу и на большее она не решилась, хотя налить ей уже разок предложили отдельно. Потому что впереди была ещё огромная ночь, как ей предсказывала душа — просто бесконечная! Она должна была уместить в эту ночь всё, что она хотела сказать Саше, потому что что будет дальше — было неизвестно. Будет печально если она просто напьётся и будет морозить какую-то откровенную чушь, а с утра — блевать вместо прощаний с любимым местом, друзьями и своей девушкой. — А ты не оправдывайся! — Алёна возвращается из своих мыслей, когда это громко восклицает Люба, на Сашу глядя. — Слова, которые сказаны, что-то означают, даже если ты ничего не имела ввиду.       Почему-то все смотрят на них и Алёна неуютно поёживается, убирая голову с плеча девушки. Она жалеет, что не слушала их разговор и у Саши тихонечко спрашивает: — Что случилось? — Случилось то, что я тебя люблю, — шёпотом отвечает она так, чтобы слышала только Алёна. — И то, что я походу в стельку… того.       Понятно.       Все так и продолжают на них двоих пялиться, не прерывая сбивчивых разговоров. Потом громко смеются и тему окончательно меняют. И именно на этом моменте Саша предлагает уйти, на что Алёна охотно соглашается. — Блять… дождь собирается, чтоли… — тихо говорит Саша на улице и в темноту неба вглядывается, которая так и сверкала изредка разными грозовыми оттенками. — Конечно собирается, — хмыкает Алёна. — Небо будет плакать от того, какая я дура. — Чего это? — Больно тебе сделала. — Может быть.       Алёна смотрит на неё. Глаза вполне трезвые и стоит ровно, без шатких покачиваний. Она радостно для себя отмечает, что та не сильно пьяна и наверное, они смогут поговорить. Снова переводит взгляд на небо, куда попрежнему смотрела и Саша, и начинает: — Я верю тебе… Прости, что наговорила всякого, что бросила, — говорит тихо, пристыжено. — Извини, если сможешь. Мне жаль, мне очень жаль, что всё… что всё настолько жестоко. Я не знала, — произносит слова сбивчиво, от переживания едва не задыхается. Недолго молчит. Саша тоже ничего не говорит и она робко продолжает: — Я поступила жестоко, я не имела права осуждать тебя… Я не имела права кричать на тебя, бросать, не верить. У меня не было на это никакого права! Я совсем ничего о тебе не знаю, — она опускает голову, больше не в силах ловить краем глаза Сашу. — Я же… я же буквально утром пообещала, что не сделаю тебе больно. Это же было единственным, о чём ты попросила… Почему я поверила в образ партии и общества, а не близкому человеку? Почему я не поверила в то, сколько мерзостей ты пережила… Я не знаю, что на меня нашло… Извини меня. Дура ужасная. — Ну всё, Алён. Перестань. Это уже не имеет значения, — тихо говорит Саша, выслушав её монолог. — П-почему? — тянет дрожащим голосом девочка. Снова смотрит на неё и как-то нехотя спрашивает: — Мы… мы в тупике? — Да. И я тебе уже об этом говорила, — говорит холодно. Казалось, что алёнины слова никак не исправили ситуацию.       Алёна хватает её за руку и двигается быстрыми широкими шагами за корпуса, ближе к чернеющему лесу. Саша ничего не спрашивает, смиренно за ней идёт, стараясь поспевать. Когда они останавливаются — Алёна припадает к ней и обнимает её. Дышит тяжело, сбивчиво, а потом тихо говорит: — Прости меня, пожалуйста… Саш, прости!       Пошёл дождь. Слабый пока что, мелкий совсем. По небу прокатилась слабая молния. Громыхнуло. — Такого больше не будет, правда… я убью себя, если ещё раз сделаю тебе плохо! Пожалуйста, извини, я не хочу, чтобы ты держала на меня зла… — Я не обижаюсь. Знаешь… мне уже совсем не больно. Ни от чего, — говорит тоже тихо и по спине девочку гладит, пальцами угловатые узоры вычерчивая. Говорит тихо, обнимает — а всё равно в голосе боль и обида слышится. — Я сама не должна была тебе это всё рассказывать. Сама виновата. — Сашенька, ну что же ты… — Алёна отстраняется от неё и ладонями её щёки обхватывает, ровно на себя заставляя смотреть. — Ты не виновата, слышишь? Прекрати винить во всём себя, сейчас же! Эта вина исключительно на мне. И я хочу, чтобы ты вычеркнула из головы всю ту чушь, что я наговорила тебе. Потому что я верю в то, что ты мне рассказала. Я верю тебе, понимаю твой страх и хочу, чтобы ты знала, что я буду рядом и ни за что от тебя не отвернусь.       Саша убирает её руки со своего лица и снова обнимает. Кладёт подбородок ей на плечо и тихо говорит: — Нет, милая, — старается произносить слова весёлым тоном, что получается откровенно неудачно. — Не надо быть рядом — постарайся уже понять и это. Я просто должна остаться для тебя горьким опытом. Один раз поранилась — во второй будешь осторожнее. Ты же вот «Москва слезам не верит» смотрела, получается… Будешь как Катерина. Сильнее. Поболит, зато какая ты стойкая будешь! — Я не хочу быть как Катерина! —истерично восклицает Алёна, снова отстраняясь от девушки. — И тебе не надо быть этим гадким Рудиком… — А чего же ты хочешь? — Я не знаю, милая, я не знаю… — она почти плачет и целует Сашу.       К этому времени дождь уже совсем расходится, становится сильным, шумным.       И вместе с этим расходится и Саша. Она вдруг уворачивается от поцелуев и утыкается Алёне в грудь, рыдая. Она не плакала — а именно рыдала. Это рыдание вырывалось у неё откуда-то из души. Это было громко, больно. Алёна со всех сил прижимала её к себе и попутно старалась укрыть своей джинсовкой, потому что дождь становился только сильнее вместе с сашиной истерикой.       Если кто-то прошёл бы мимо — он бы ничего не понял. Слёз не было бы видно под дождём, а надрывного голоса не было бы слышно от слова совсем при таком то ливне. Со стороны не происходит ничего, а изнутри — мир рушится.       Саша целует Алёну и поцелуй этот получается самым болезненным для них обеих. Он со вкусом вина, слёз и дождя, который своей пресностью кажется чем-то невероятно необычным.       По лицам их стекает треклятый дождь и Алёна чувствует себя героиней какого-то дешёвого фильма в жанре драма-комедия. Ей так больно морально, как никогда вообще не было: душу щемит за Сашу, от того, как ужасно она плачет, от понимания того, что она ничего, кроме этих жалких горьких поцелуев не может ей дать.       Она и сама уже плачет. Не замечает этого, потому что по лицу до этого и так уже бешеными потоками стекали дождевые капли, но плачет. — Останься на ночь, пожалуйста, Алён, останься со мной… мне страшно, мне кажется, что я не переживу её без тебя, — истерично шепчет Саша, в глаза ей глядя, на миг оставляя чужие губы в покое. — Конечно… конечно я останусь!       Когда они с горем пополам возвращаются в комнату; как только захлопывается за ними дверь и на замок закрывается — Алёна расстёгивает на Саше платье и толкает её к кровати. Саша целует её шею и тоже снимает с неё промокшую насквозь футболку, откидывая её на пол.       Хоть они и сошлись на том, что близость не должна быть актом безысходности — сейчас они обе это нарушают. Они стараются забыться друг в друге, абстрагироваться от мира, который тыкал в них ножами со всех сторон, успокоить свои души, которые по швам рвались изнутри.       Алёне в этот раз больно. Тело не хочет, мысли где-то не здесь, а Саша теперь грубая. Движения её резкие, поцелуи уже ими быть перестают — это скорее какие-то смазанные укусы. Ей холодно. Саша тоже вымокла насквозь и холодно ей было ровно настолько же — они ничуть друг друга сейчас не согревали. Они были так непозволительно близки телами, но и одновременно где-то совершенно порознь.       Алёна терпит боль и ничего не говорит. Знает, что если скажет, Саша в себя придёт и осечется — или вовсе всё закончит, или станет нежнее; но ничего не говорит, потому что эта боль в какой-то степени ей нравится. Ей кажется, что на мгновение она перекрывает её душевные терзания и эту нескончаемую муку. Она сжимает ладонями смявшуюся простыню до боли в пальцах, пытается целовать Сашу сама, пытается убедить себя, что это также приятно, как вчера — но ничего не выходит. В уголках глаз скапливаются невольные слёзы от физической боли.       Кажется, они потеряли себя.

***

— Ты как-то похудела за последнюю неделю… — тихо говорит Саша, проводясь пальцами по выпирающим рёбрам Алёны.       И Алёна вспоминает, что не ела уже два дня ничего, кроме чая и яблок, которые чёрт знает откуда притаскивал пару раз Артём. И именно в этот момент она обращает внимание на сильный голод и на слабость, которую она благополучно скидывает именно на него. Усмехается и зачем-то этим делится: — А я два дня не ела уже… — Два дня?! — Саша вскакивает, в темноте в лицо Алёны вглядывается. — Ты сдурела чтоли? Почему? — Да… не хочется как-то… — и времени нет. — Да не может такого быть! — Саша отворачивается и сползает к краю кровати. Какое-то время смотрит в пол, а потом встаёт. Берёт вещи сухие и спешно одевается. — Ты куда? — Алёна приподнимается на локти, непонимающе глядя на девушку. — Чай поставлю. — Ты серьёзно? Какой чай… — С печеньем, если повезёт. — Я не хочу. — Что? Тебя не слышно-о! — говорит Саша, стоя уже возле двери. Усмехается коротко, наблюдая как Алёна со звуками отчаяния падает назад на подушку и выходит.       Возвращается уже с двумя кружками, над которыми возвышается пар. Ставит их на тумбочку перед Алёной и роется по ящикам. — Ура-а, Люба не съела моё печенье! — восклицает с какой-то детской радостью она и на ту же самую тумбочку небольшую пачку песочного печенья ставит. Смотрит в ящик с находкой, до сих пор открытый и хмыкает: — Есть апельсин и яблоко. О… хлеб. Хочешь хлеб?       Алёна смеётся и кутаясь в одеяло, — потому что была она до сих пор абсолютно нагая, — придвигается к тумбочке и берёт горячую кружку. — Ну я серьёзно-о… тебе надо что-то поесть! — Апельсин с хлебом? — Есть ещё «Алёнка»… — Многовато тебе. Алёнок.       Саша закатывает глаза и тяжело вздыхает. — Ладно, давай яблоко…       Саша победно улыбается и даёт ей фрукт, следом громко задвигая ящик. Садится на полу, обняв свои колени и тоже кружку к себе подтягивает. — А ты была в Ленинграде? — спрашивает Алёна, вытягивая из пачки печенье.       Саша, приятно удивленная таким весьма неожиданным вопросом, растеряно на неё смотрит пару секунд и качает головой: — Нет… — Что же: всю жизнь прожила в Москве и ни разу не съездила в Ленинград? — Ни разу… — А давай вместе съездим? Я сто раз в нём была… У меня бабушка там одна живет, сможем у неё остановиться. Она против не будет, только рада — и ты ей точно понравишься. А я покажу тебе город. — В Ленинград.? — В Ленинград. — Было бы здорово…       Обе знают, что это невозможно, но звучит, как сказка, а в сказки верить всегда хочется. — В Эрмитаж сходим… — тихо говорит Алёна. — Знаешь почему он так называется? — Почему? — От французского «эрмитаж» — место уединения. Екатерина Вторая ведь ни на каплю русской не была. Вот и тосковала по Родине своей. Одиноко ей бывало. А в своем собственном дворце-галерее она свой покой и находила. На душе спокойнее было… Потому что в искусстве спасение, — деловито пожимает плечами и делает пару глотков обжигающего чая. — Вот и мы найдём. На Рембрандта посмотрим… на Ван Дейка… видела его картины когда-то? Очень живо. Его ещё королём шёлка называли… ют. — Не видела… — Ну вот, посмотришь. Тебе понравится… Ладно, я в жизни не перечислю, что там посмотреть можно! Там всё красиво… — Верю… А ты была в Третьяковской галерее? — Нет… Это стыд, конечно, столько раз в Москве лето проводила — а туда так и не сходила ни разу… — Сходи. Тебе точно понравится, если ты так картинами интересуешься. — А вместе не сходим?       Саша смотрит на неё ужасно пронизывающим взглядом. Поджимает губы и слабо неопределенно кивает: — Может сходим… А расскажи ещё про Ленинград, пожалуйста. — Ну… можно там покататься на сто восемьдесят первом трамвае. Там каждое лето такой мужчина смешной всегда просиживает утра… до людей докапывается, рассказывает всякое… я как-то ехала мимо Московского вокзала, встряли возле станции метро «Площадь Восстания»… Он мне столько всего понарассказывал про это метро треклятое, что я на пять остановок дальше нужного мне места уехала, пока его слушала.       Саша улыбается и тихо смеётся. Трёт замерзшие руки об горячую кружку, согреться стараясь и задумчиво в чайную гладь всматривается. — Да блин… в общем о Ленинграде тоже можно бесконечно говорить! Я лучше тебе покажу его. Чтобы его описать — слов в жизни не найдётся.       Саша грустно улыбается и аккуратно кивает.       Алёна с этого момента нащупывает нужную нить разговоров и начинает болтать вообще о всём, что было на уме. Она боялась — очень боялась, что это их последняя ночь, что это последние часы, когда они могут разговаривать. А она не успела совсем ничего! Она не успела загладить свою вину перед возлюбленной, не успела поговорить с ней о всём том, о чём хотела. Не успела наслушаться её голоса — ей было чертовски мало и она всё боялась, что забудет его. А это было для неё самым страшным кошмаром — забыть сашин голос. — А как ты думаешь: можно с первого взгляда влюбиться? — Не знаю, — Саша пожимает плечами, поджав губы. — Вряд ли. — А мы? — Если честно, когда я первый раз тебя увидела — я была вне себя от ужаса.       Алёна заливисто смеётся и свешивается с кровати к Саше. — Почему? — Да Света баек про тебя наговорила… я ожидала бугая, а ты крохотная совсем оказалась! А это ведь ещё страшнее… — Саша улыбается и поддается вперёд, коротко целуя Алёну в губы. — А я тебе… — А ты мне сразу понравилась, — хмыкает девчонка и окончательно слазит с кровати, утягивая за собой одеяло. Мостится к девушке и тихо говорит: — А что-то особенное начало чувствоваться… наверное в тот день, когда ты поспала у меня на коленях. — Я очаровала тебя своим нытьем о больной спине от лежания на стульях? — Да, — невозмутимо говорит Алёна, а потом смеётся. — Просто… ты тогда так ласково со мной обращалась. Ну, знаешь: я столько тебя выводила, меня по крайней мере тогда, не мог терпеть весь лагерь, а тут ты — осторожная, внимательная, чувственная. Ты ещё тогда впервые при мне запела — вот это меня по-настоящему очаровало! Тогда, наверное, всё и начало скатываться в обратное дружбе русло.       Саша как-то смущенно улыбается и кладёт голову на плечо девушки. — А я тебе когда нравиться начала? — Когда мы с тобой в подсобке отсиживались. Примерно тогда ты начала вызывать очень приятные и тёплые чувства. А с ужасом для себя осознавать то, что ты мне нравишься как девушка, я начала когда ты за меня заступилась перед Егором… возле реки.       Алёна тоже мило смущается и гладит сашины волнистые волосы. Мажет языком по губам и тихо признаётся: — Убить его так хочется… — усмехается, чуть дернувшись. — Меня на расстрел наверное отправят за такое, да? — Уж постараются…       Потом Алёна качает головой, отгоняя от себя мысли о ненавистном человеке и снова возвращается к начатой теме от которой они ушли: — А почему влюбиться с первого взгляда нельзя? — А как же ты влюбишься в человека, совсем не зная его? Ты когда-то такое видела? — Разве что в книжках, конечно… Но ведь они всегда вещают о правде? — Например?       Алёна задумчиво глядит в пол пару секунд, а потом отвечает: — Дориан Грей и Сибилла Вейн?       Саша смеётся и слабо мотает головой: — Ты каким местом читала? Не дай Бог, чтобы как Сибилла Вейн! — Я не дочитала, — признаётся девчонка. — Но разве что-то могло пойти не так? У них ведь так красиво всё было… Они поженились? — Дориан Грей довёл её до самоубийства. Не было там никакой светлой любви.       Алёна деликатно молчит, поджав губы. Комментирует тем, что Дориан Грей чудак на букву «м» и выдвигает новый вариант: — Ну ладно! А Джейн Эйр с Рочестером? — Может быть. Но не прямо там всё с первого взгляда, конечно… — пожимает плечами Саша. — Все в любом случае остаются… с большими потерями. Быстрая влюбленность — страшная вещь. Самая сумасшедшая. — И у нас..? — Да. И у нас. Меня очень пугает наша ситуация. — Почему? — А разве тебе не страшно? Ты только подумай! Месяц назад мы даже не знали о существовании друг друга, а теперь что? А теперь мне кажется, что я поступлю как Сибилла Вейн или тот гадкий Джон Рид, который был родственником Джейн Эйр… когда вернусь в Москву. Я не представляю как дальше жить без тебя. — Страшно, — тихо соглашается Алёна и опускает голову. — Но ты же это утрируешь, да? Ты ничего с собой не сделаешь? — Я не знаю, — честно говорит Саша и они обе затихают.       Дальше они просто молчат с полчаса, а потом Саша просит переместиться на кровать, потому что видит, что Алёну начинает клонить в сон.       Они ложатся, Саша забирается под одеяло и обнимает Алёну, блуждая руками по её бархатной коже. Девушка тоже жмётся к ней поближе, кладёт голову на её грудь и руками пролазит под футболку, водя пальцами по совершенно разным местам — только чтобы чувствовать, что Саша вполне материальна и никуда сейчас не исчезнет. — Знаешь чего я хочу больше всего на свете? — тихо и робко спрашивает Алёна, подняв голову и пронзительно глянув в сашины глаза. — Чего? — также тихо откликается та и тоже смотрит на неё. Так внимательно, словно если она сейчас оторвет взгляд, Алёна куда-то денется, сбежит или вовсе испарится. Этот взгляд, в какой-то степени, был жадным. Будто бы Саша пыталась как можно больше нахвататься воспоминаний о ней: в каком направлении у неё вьются волосы, как разбросаны родинки на открытых ключицах и груди, как переливается радужка глаз, какой длины ресницы и ещё много-много прекрасных в её видении вещей в Алёне, которые любит и хочет запомнить на целую вечность она одна.  — Больше всего на свете, я хочу быть с тобой рядом и знать, что у нас есть завтра.        Саша молчит. И молчание это, так предательски и сильно поддерживает всеобщую тишину, что в ушах начинает звенеть. И в этом звоне начинает казаться разное: от звона колоколов до крика. И Алёна больше склоняется к крику: к сашиному крику, к немому крику боли, потому что по глазам девушки видно всё. В них — печаль. Печаль такая безграничная и даже совсем неописуемая! И кроме печали — совсем ничего. Она пуста. Ей больно. Ровно настолько же, насколько и Алёне. — Но завтра у нас нет, — шёпотом говорит Саша, словно кто-то из них ещё этого не понял. — Я бы очень хотела исполнить твоё желание и моё сердце буквально разрывается от того, что оно несбыточно. — Я люблю тебя, — несколько невпопад говорит Алёна и сильнее прижимается к девушке. — Я очень тебя люблю. Знай это. Я боюсь, что завтра мне не дадут этого сказать. — Я тебя тоже. Кажется, больше жизни.       Алёна очень пытается бороться со сном, но не может. Ещё столько всего хочет ей сказать, но сил совершенно не остаётся.       Сашины руки гладящие её тело действуют убаюкивающе и она дремлет, что-то сонно бормоча. Они лежат так с час: Алёна всё ещё сражается со сном, так что окончательно в него не падает.       Потом чувствует, что Саша встаёт. Аккуратно перекладывает её голову со своей груди на подушку и целует в лоб. Алёна слабо берёт её за руку и едва разборчиво бормочет: — Не уходи… — Прости меня, — тихо отвечает Саша и целует её в лоб. — Спи, я вернусь.       Алёна хочет возразить, но практически засыпает, потому что Саша всё таки задерживается возле неё, гладя по волосам и создавая мнимую иллюзию того, что она рядом.       Потом она получше укрывает её сползшим одеялом и снова извиняется. Алёна слышит её голос уже совсем отдаленно, как из под воды. Та ещё тихонечко всхлипывает, снова целует Алёну уже в щёку. И потом младшая не слышит уже ничего — то ли сон уже с концами утягивает в свои дали, то ли Саша уходит.